Мень Александр - О себе

Книга «Александр Мень. О себе…», подготовленная Наталией Григоренко и Павлом Менем и изданная в 2007 году издательством «Жизнь с Богом», занимает особое место среди многочисленных публикаций, посвященных жизни, служению и богословскому наследию протоиерея Александра Меня. Перед нами не автобиография в строгом жанровом смысле, не последовательные мемуары и не систематический богословский трактат, а составленный из воспоминаний, интервью, бесед, писем и ответов на вопросы автобиографический коллаж. Его внутреннее единство создается не хронологической непрерывностью, а устойчивостью духовного центра: почти каждый эпизод, независимо от того, идет ли речь о предках, детских впечатлениях, чтении научной литературы, церковных конфликтах, дружбе с представителями культуры или повседневной пастырской работе, возвращает читателя к вопросу о том, как вера во Христа может пронизывать всю полноту человеческой жизни. Исторический горизонт книги охватывает почти весь советский период: сталинскую эпоху подпольной и гонимой церковности, послевоенные годы идеологического давления, хрущевскую антирелигиозную кампанию, позднесоветский застой и, наконец, перестройку, когда священник, десятилетиями говоривший с небольшими группами в храме и частных квартирах, неожиданно получил доступ к школам, университетам, больницам, средствам массовой информации и огромным публичным аудиториям. Поэтому книга является одновременно личным свидетельством, историческим источником и своеобразным богословием жизни, в котором догматические убеждения раскрываются через биографические решения, характер общения, круг чтения и способ переживания эпохи.

Замысел составителей непосредственно связан с посмертной судьбой образа отца Александра. После его убийства вокруг его личности возникли не только благодарная память и заслуженное почитание, но и многочисленные легенды, проекции, идеологические присвоения. Одни представляли его почти церковным революционером, другие — тайным западником, третьи — либеральным противником православного предания, четвертые, напротив, превращали его в безупречного героя, все слова и действия которого заранее обладают нормативным значением. Составители пытаются противостоять этому мифотворчеству, предоставляя слово самому Меню. Однако уже здесь необходимо учитывать двойственность редакционного метода. С одной стороны, отказ от пересказа чужих впечатлений действительно приближает читателя к живому голосу героя: слышны его юмор, самоирония, разговорная интонация, осторожность в суждениях о собственном духовном опыте и удивительная память на людей и обстоятельства. С другой стороны, книга остается результатом отбора, расшифровки и композиционного расположения материалов. Голос Меня доходит до нас через архив и редакторскую конструкцию, а потому сборник нельзя считать совершенно непосредственной самопрезентацией. Тем не менее избранная последовательность разделов чрезвычайно продуманна: семейные корни ведут к духовным наставникам, наставники — к интеллектуальному становлению, чтение — к формулированию миссионерской задачи, эта задача — к опыту церковного служения, затем к портретам современников, переписке и, наконец, к краткому изложению христианского кредо. В итоге из фрагментов складывается не столько биография событий, сколько биография призвания.

Раздел о предках и родителях начинается с широкой семейной панорамы, в которой пересекаются еврейские, польские, русские и западноевропейские культурные линии. Мень рассказывает о сильных и своеобразных родственниках по материнской линии, об образованных предках, учившихся в Берне и живших в Париже, о семейных перемещениях, вызванных Первой мировой войной и революцией, о столкновении религиозности, вольнодумства, советского энтузиазма и тайного христианского поиска. Эти страницы важны не только как генеалогический очерк. В них уже обнаруживается один из постоянных принципов его мышления: личность нельзя свести к одной национальной, социальной или культурной характеристике. Семейная память для него значима, но не становится основанием религиозной исключительности или идеологии происхождения. Отец, Владимир Григорьевич, предстает честным и трудолюбивым инженером, получившим в детстве еврейское религиозное образование, помнившим библейский иврит и пророческие тексты, но утратившим сознательную веру. Мать, Елена Семеновна, напротив, самостоятельно пришла ко Христу и сохранила глубокую церковность в эпоху, когда религиозная жизнь могла стоить человеку свободы, карьеры и безопасности. Именно мать и ее сестра Вера Яковлевна создали домашнюю среду, в которой православие воспринималось не как этнографическая принадлежность, а как живая реальность.

Особенно существенна оговорка Меня о том, что семейная традиция сама по себе еще не является верой. Он признает решающее значение материнского воспитания, но одновременно говорит: «И потом уже я это воспринял сам, как каждый человек должен воспринять встречу с Богом — личную; это уже не только традиция, а внутреннее…» Эта фраза выражает один из фундаментальных мотивов всего сборника. Христианство передается через семью, общину, культуру и память, однако в конечном счете должно стать личным ответом человека на Божий призыв. Мень не противопоставляет церковное предание индивидуальному опыту, но отказывается считать внешнюю принадлежность достаточной. В этом отношении его автобиография построена по классической христианской модели призвания: полученное наследие должно быть свободно усвоено, а затем превращено в служение. Детские воспоминания дополняют семейный рассказ элементами религиозной феноменологии. Серый московский двор-колодец, из глубины которого поднимаются огромные темные птицы, переживается ребенком как соприкосновение с бездной и тайной; природа, животные, свет, пространство вызывают чувство одновременно страха и притяжения. Уже здесь зарождается та способность видеть за эмпирическим явлением символическую глубину, которая позднее позволит Меню соединить естествознание, искусство и богословие без их смешения.

Раздел о наставниках и учителях показывает, что духовная формация будущего священника совершалась преимущественно вне официальных образовательных институтов. Школа запомнилась ему прежде всего принудительной идеологией, интеллектуальной скукой и атмосферой неправды, тогда как настоящими учителями стали люди, сохранившие веру после тюрем, лагерей, ссылок и разрушения церковной жизни. Архимандрит Серафим Батюков, представители маросейской общины, схиигуменья Мария, священник Борис Васильев, Николай Пестов, отец Николай Голубцов и другие наставники образуют в книге своеобразную преемственную цепь, соединяющую дореволюционное русское старчество, опыт гонимой Церкви и новое поколение, которому предстояло свидетельствовать о Христе в секулярном обществе. Наиболее значимым качеством этой среды Мень считает не суровую замкнутость, а духовную открытость. Схиигуменья Мария изображена молитвенницей, лишенной ханжества, мрачности и недоверия к человеческой свободе. Ее пасхальная радость, юмор и внутренняя легкость производят на ребенка более сильное впечатление, чем отвлеченные наставления. Она не принуждает его механически выстаивать длинные службы, и именно предоставленная свобода помогает ему войти в богослужебную жизнь сознательно.

Не менее важным оказывается влияние Бориса Васильева, соединившего интерес к древним культурам, естествознанию, эволюции и религиозной мысли. Через него Мень рано усваивает, что наука и вера отвечают на различающиеся, хотя и соприкасающиеся вопросы, а потому конфликт между ними нередко порождается не самими дисциплинами, а философскими предубеждениями. Знакомство с Владимиром Соловьевым, Сергеем Булгаковым, Николаем Бердяевым, русской религиозной философией, святоотеческими текстами и западной духовной литературой происходило в полуподпольной культурной среде, где чтение становилось формой сопротивления интеллектуальному обеднению. Одновременно Мень не рос в стерильном пространстве заранее отобранных православных книг. Художница и педагог Валентина Ежова знакомила его с психоанализом, йогой, идеями перевоплощения и библейской критикой. Родные могли возмущаться отдельными книгами, но не запрещали их читать. Благодаря этому его православная идентичность развивалась не через страх перед чужой мыслью, а через сопоставление, различение и аргументированный ответ. Даже ошибочные идеи оказываются в этой педагогической модели полезными, поскольку заставляют человека осознать собственные основания.

Особое значение в разделе имеет рассказ о художественном восприятии Христа. Академически приукрашенные церковные изображения казались Меню менее убедительными, чем поленовская сцена, где уставший Иисус сидит возле простой палестинской хижины, а женщины нерешительно приводят к Нему детей. В этом бытовом реализме он открывает тайну кенозиса: Божественное величие не уничтожает человеческую повседневность, а смиренно входит в нее. Такое восприятие помогает понять литературный и пастырский стиль самого Меня. Он избегает нарочито сакральной интонации, тяжеловесной церковной риторики и изображения святых как существ, лишенных обычных человеческих черт. Его наставники ценны именно тем, что в них святость проявляется через простоту, свободу, юмор, труд и внимание к личности. В результате духовное предание предстает не музейным собранием формул, а живой школой различения духов, способной воспринимать культуру, науку и человеческую психологию без утраты христоцентричности.

Раздел «Читаю…» является одним из самых необычных и ценных в книге. По форме он напоминает интеллектуальный дневник или библиографическую хронику, в которой год за годом отмечаются авторы, темы, возникшие замыслы и написанные рукописи. Через эту последовательность становится виден масштаб самообразования Меня. Естественная история, зоология, антропогенез, археология, история Древнего Востока, патристика, библейская критика, русская философия, западное богословие, психология, художественная литература и история искусства не образуют разрозненного набора увлечений. Они постепенно включаются в единую программу будущего свидетельства. Уже в юности Мень понимает, что священник, обращающийся к образованному советскому человеку, обязан знать не только церковную литературу, но и те интеллектуальные основания, на которых строится современное мировоззрение. Он читает Велльгаузена и Гарнака, Соловьева и Лосского, Франциска Сальского и Тейяра де Шардена, изучает философский материализм, знакомится с теософией и йогой, возвращается к Достоевскому, Толстому и Мережковскому, осваивает древние языки. При этом его чтение не носит характера беспристрастного коллекционирования сведений: каждая книга проверяется вопросом о том, помогает ли она глубже понять человека, Откровение и историю религиозного поиска.

Параллельно с чтением формируется корпус собственных трудов: ранние очерки по истории Церкви, книга о Библии, «Сын Человеческий», многотомная история религии, исследования пророчества, дохристианских культур и происхождения религиозного сознания. Хронология показывает, что многие книги, позднее воспринятые как плод зрелого служения, были задуманы или начаты совсем молодым человеком. Биологическое образование не оказалось случайным отклонением от церковного пути. Оно выработало привычку к наблюдению, уважение к фактам, историческому развитию и сложности живого мира. Отчисление из института незадолго до окончания учебы из-за религиозных убеждений и последующее рукоположение в 1958 году воспринимаются не как резкий поворот, а как завершение давно избранного пути. Даже духовная семинария и академия, судя по автобиографическим замечаниям, дали ему меньше, чем самостоятельная многолетняя работа. Это наблюдение не следует превращать в аргумент против богословского образования вообще; скорее оно свидетельствует о бедственном состоянии официальной церковной науки советского времени и о чрезвычайной личной дисциплине Меня.

В разделе «Найти новый язык для проповеди…» биографический материал переходит в ясную миссионерскую программу. Мень видит главное отличие современности от апостольской эпохи в том, что его слушатели сформированы не религиозными категориями, а секулярными мифами, упрощенным позитивизмом и официальным атеизмом. Поэтому простое повторение традиционных формул, даже совершенно правильных, не гарантирует, что человек услышит заключенный в них смысл. «Нужно было сначала разбить лед, найти новый язык для “керигмы”, проповеди, увязать ее с вопросами, которые волнуют людей сегодня», — объясняет он. Важно, что поиск нового языка не понимается им как маркетинговая техника или приспособление истины к вкусам аудитории. Он связывает его с примером апостола Павла, ранних апологетов и отцов Церкви, которые свободно использовали понятия окружающей культуры, преобразуя их в свете Евангелия. Усвоение культуры необходимо не только потому, что облегчает коммуникацию, но и потому, что само христианство обладает созидательной силой и призвано раскрывать заложенные в мире возможности.

В этом контексте Мень одновременно противостоит трем редукциям христианства: апокалиптическому нигилизму, отрицающему культуру и историческую ответственность; бытовому обрядоверию, заменяющему жизнь во Христе совокупностью привычных форм; и секулярному гуманизму, пытающемуся утвердить человеческое достоинство без его трансцендентного основания. Его идеал можно определить как христоцентрический христианский гуманизм. Боговоплощение не унижает человеческое начало, а открывает его высшее предназначение; поэтому искусство, научное познание, общественная деятельность, телесность и повседневный труд могут быть освящены, если не превращаются в самодовлеющие идолы. Отсюда возникает и его экуменическая установка. В католицизме и протестантизме он видит не только исторические ошибки, но и реальные духовные дары: универсальность, библейскую культуру, дисциплину общины, миссионерскую энергию. Православие остается его собственным церковным домом, однако принадлежность к нему не требует отрицания действия Христова за институциональными границами поместной Церкви. Итоговая формула раздела концентрирует весь замысел: «Христианство неисчерпаемо. Уже в апостольское время мы находим целую гамму типов христианства, дополняющих друг друга. Итак, если выразиться кратко, для меня вера, которую я исповедую, есть христианство как динамическая сила, объемлющая все стороны жизни, открытая ко всему, что создал Бог в природе и человеке. Я воспринимаю его не столько как религию, которая существовала в течение двадцати столетий минувшего, а как Путь, устремленный в грядущее».

Самый обширный раздел, посвященный шестидесятым годам, переводит эти принципы из области программы в пространство церковной практики. Мень рассказывает о приходской реформе 1961 года, усилившей контроль светских исполнительных органов над общинами и ослабившей административную роль настоятеля. Он ясно видит разрушительный характер государственного вмешательства, закрытие храмов, зависимость церковного управления и страх епископата. В то же время его оценка не сводится к идеализации прежнего порядка. Дореформенный приход также мог страдать от священнического самовластия, финансовых злоупотреблений, низкой культуры и превращения богослужения в обслуживание треб. Такая двойная критика характерна для Меня: он не позволяет внешнему гонению автоматически оправдать внутренние болезни церковной среды. В Алабине он стремится создать общину, где богослужение соединялось бы с проповедью, катехизацией, чтением Писания, взаимной помощью и личным пастырским сопровождением. Ремонт храма, разговоры с местными властями, подготовка крещаемых, проповеди на похоронах и повседневное общение рассматриваются как части единого служения.

Особую историческую ценность имеют портреты священников Николая Эшлимана и Глеба Якунина, Анатолия Краснова-Левитина, Феликса Карелина и других участников церковного пробуждения. Мень не отрицает их мужества, нравственной честности и способности сопротивляться лжи, но настороженно относится к превращению церковного свидетельства в самодовлеющую борьбу. История открытого письма Эшлимана и Якунина раскрывается как трагический конфликт между справедливым протестом и радикализацией метода. Первоначально Мень был готов поддержать продуманное обращение, получившее церковное благословение и направленное на защиту канонической свободы Церкви. Однако он считал ошибочными поспешность, обвинительную тональность, отказ от возможного диалога и последующее превращение небольшой группы в замкнутую среду с апокалиптическими и авторитарными тенденциями. Перед читателем возникает сложная позиция, не совпадающая ни с сервильным приспособлением к государству, ни с романтизацией диссидентства. Свой выбор он формулирует предельно ясно: «Я вообще считал политику вещью преходящей, а работать хотел в сфере непреходящего». Это не означает безразличия к общественной неправде. Напротив, Мень защищает свободу совести, критикует государственное насилие и церковное соглашательство, но считает первичной задачей пастыря возвещение Евангелия и созидание людей, а не производство политической идентичности.

Рассказ о шестидесятых годах изобилует эпизодами обысков, клеветнических публикаций, слежки, доносов и вынужденных перемещений с прихода на приход. Некоторые события приобретают почти гротескный характер: случайная связь с чужими рукописями, музейный скандал, фантастические обвинения в оккультизме, сионизме, католицизме, модернизме или сотрудничестве с властями. Мень пересказывает их без героической позы, нередко с юмором, словно желая уменьшить значение собственной фигуры по сравнению с трагедиями наставников, прошедших лагеря. Однако за этой легкостью видна высокая внутренняя собранность. Он умеет продолжать писать, служить и принимать людей в условиях постоянной неопределенности. Переход из Алабина в Тарасовку, а затем в Новую Деревню становится не только административной биографией, но и историей формирования прихода нового типа. К нему тянутся ученые, художники, литераторы, врачи, студенты, люди, недавно пришедшие к вере. Приход постепенно превращается в пространство встречи церковного предания и советской интеллигенции, причем сам пастырь старается не привязывать людей к собственной личности, а вести их к самостоятельной жизни во Христе.

Раздел «О людях, встречах…» состоит из трех развернутых портретов и показывает Меня как внимательного историка духовных характеров. Отец Сергий Желудков привлекает его смелостью мысли, стремлением говорить о христианстве без сентиментальности и церковной стилизации, готовностью обсуждать сомнение, неверие, смерть и литургическую реформу. Мень ценит в нем сократическую способность пробуждать мысль, хотя не разделяет всех практических предложений и считает некоторые реформаторские планы несвоевременными в условиях преследования Церкви. Архиепископ Лука Войно-Ясенецкий представлен не отвлеченным житийным героем, а человеком сложного, сурового характера, в котором хирургическое служение, архиерейское достоинство, научная работа и исповедничество образовали редкое единство. Через этот портрет раскрывается любимая Менем тема целостного призвания: врач не перестает быть христианином в операционной, а епископ не должен противопоставлять служение у алтаря конкретной помощи страдающему телу.

Портрет Александра Галича выводит книгу в пространство литературы и нравственного сопротивления. Мень слышит в его песнях голос эпохи, в которой официальная ложь вытесняла правду в полуразрешенное или подпольное слово. При этом он не превращает Галича в политический символ, а рассматривает его судьбу как духовный путь человека, искавшего внутреннюю целостность, свободу и христианское понимание страдания. Характерно, что пастырь сохраняет границу между тем, что может быть рассказано публично, и тайной чужой души. Эта деликатность особенно значима в мемуарном жанре, склонном превращать личные встречи в средство самовозвышения. Для Меня великие современники не являются доказательством его собственной значимости. Он интересуется тем, как в каждом из них действовали поиск истины, совесть и благодать, причем не скрывает противоречий, слабостей и трагических изломов их характеров.

Раздел «Веду переписку, беседую…» наиболее полно раскрывает повседневную сторону личности Меня. Письма соединяют семейные новости, описание сада и домашних забот, размышления о смерти матери, редакционную работу, советы молодым людям, ответы на богословские обвинения и свидетельства о растущей публичной деятельности. Здесь особенно ясно видно, что широта его интересов не была следствием рассеянности. Литургия, чтение, творчество, природа, семейная жизнь и общение с людьми вращались вокруг одного духовного центра. В автобиографическом ответе Зое Маслениковой он говорит о природе как о первом богословии, о Евхаристии как космическом преображении даров, о внутреннем обращении ко Христу и раннем призвании к священству. Он намеренно избегает подробного описания мистических переживаний, полагая, что духовно интимное легко обесценивается многословием. Эта сдержанность отличает его от религиозной литературы, строящей авторитет на демонстрации необычайных видений.

Письма и интервью позволяют увидеть также его дисциплину. День сельского священника включает дорогу ранним утром, молитву в электричке, исповедь, литургию, крещения, отпевания, венчания, посещение больных, беседы, письма и несколько часов литературной работы. Показательно его признание, что богословские книги были лишь одной из форм пастырского служения: написанный текст продолжает трудиться там, куда автор не может прийти лично. В ответах на обвинения он защищает свободу богословского мнения внутри православного предания, отвергает антисемитские домыслы, объясняет свое отношение к русской религиозной философии и признается в недостатке склонности к спекулятивным догматическим построениям. Естественно-научная подготовка приучила его к метафизической скромности: если человечество не понимает до конца даже многих процессов живой природы, то тем более опасно с самоуверенностью препарировать тайны внутрибожественной жизни. Такая позиция имеет и силу, и ограничение: она оберегает от рационалистического высокомерия, но иногда оставляет важные догматические вопросы в состоянии недостаточной концептуальной проработки.

В интервью конца восьмидесятых годов прежнее камерное служение выходит на огромную общественную сцену. Мень выступает в школах, институтах, домах культуры, научных центрах, больницах, на радио и телевидении, преподает библеистику, участвует в издательских проектах и получает сотни писем, в том числе из тюрем. Он воспринимает перестройку не как изменение содержания проповеди, а как расширение аудитории. Одновременно он тревожно наблюдает рождение нового церковного изоляционизма, монархической ностальгии, антиэкуменизма, антисемитизма и союза религиозной риторики с националистической агрессией. Его предупреждения звучат особенно серьезно потому, что произнесены в самом начале постсоветского религиозного возрождения. После десятилетий государственного атеизма общество искало в Церкви пространство свободы, но могло встретить в ней новую закрытую идеологию. Открытость, по Меню, требует не бесхарактерности, а твердой идентичности: только человек, уверенный в собственной вере, способен уважать чужой опыт, не ощущая его как угрозу.

Пастырская универсальность Меня достигает предельно смелой формулировки в словах: «Для меня все люди — дети Божии. И в неверующих я никогда не верил. Для меня атеист — это верующий, не осознавший свою веру. Потому что Бог живет в душе каждого человека». В этой фразе проявляется его радикальное доверие к присутствию Божию в человеческой личности и отказ рассматривать неверующего как духовно чуждый объект пропаганды. Однако здесь же обнаруживается одна из богословских проблем его языка. Пастырская интуиция понятна: даже отрицая религиозные представления, человек может искать истину, справедливость, любовь и смысл, то есть неосознанно отвечать на действие благодати. Но буквальное утверждение, что атеист уже является верующим, способно затушевать реальность сознательного неверия и неуважительно отнестись к самоописанию самого человека. Более точным было бы говорить о всеобщем Божием призыве, образе Божием и сокровенной открытости благодати, не упраздняя различия между верой, поиском, сомнением и отрицанием.

Последний основной раздел, «Основные жизненные принципы христианства», выполняет функцию богословского ключа ко всему предшествующему материалу. Это не новая глава систематической догматики, а краткое исповедание, в котором биографические интуиции собраны в последовательную программу. Начальная фраза задает тон: «Христианство не есть “идеология”, отвлеченная доктрина или застывшая система обрядов». Далее Христос утверждается как средоточие веры и критерий оценки всего; троичное откровение истолковывается как тайна Божественной любви и призыв к человеческому единству; вера понимается как доверие, а не только согласие с утверждениями. Библия признается Словом Божиим, но ее толкование должно учитывать жанр, историю и постепенность откровения. Научное исследование Писания и церковной истории не разрушает веру, а помогает отличать реальное содержание предания от позднейших фольклорных наслоений.

Экклезиология Меня соединяет высокое понимание Церкви как пространства действия Христова с решительным отказом сакрализовать все церковно-исторические явления. Таинства, иерархия, канонический порядок и богослужение необходимы, но ни один из этих элементов не самодостаточен и не может оправдывать отсутствие любви. Каноны, обряды и богословский язык исторически развивались, поэтому верность преданию не равнозначна механической неизменности. Казни еретиков, религиозное насилие, властолюбие и авторитаризм оцениваются как измена Евангелию, даже если совершаются церковными людьми. Разделение христиан переживается как общий грех; национальные церковные формы признаются ценными, но подчиняются вселенскому характеру Церкви. Человеческое достоинство, свобода, телесность, брак, семья, творчество, наука, труд и общественная ответственность включаются в христианское призвание. Аскетизм понимается не как ненависть к миру, а как освобождение от рабства и способность к самоотдаче. История, несмотря на катастрофы, не объявляется сплошной неудачей: человек призван созидать добро, ожидая окончательного преображения в Царстве Божием.

Приложения завершают книгу необходимой документальной рамкой. Хронология жизни компенсирует фрагментарность воспоминаний, позволяя соотнести детство, образование, рукоположение, приходские назначения, работу над книгами и публичные выступления. Перечень трудов демонстрирует, насколько широк был творческий замысел Меня и сколько текстов появилось уже посмертно на основе рукописей и фонограмм. При этом библиографический список заставляет еще раз задуматься о границе авторства: часть книг была непосредственно написана им, часть составлена редакторами из устного наследия, а потому будущему исследователю важно различать прижизненную авторскую композицию и посмертную реконструкцию. Существенную роль играет и визуальный ряд. Семейные портреты, фотографии храмов, наставников, прихожан, богослужений, домашних встреч, лекционных залов и последних лет служения создают параллельное повествование. Перед читателем постепенно проходит путь от ребенка в семейном кругу к священнику у престола, от небольшой деревянной церкви к переполненным залам. Однако эта богатая иконография не только документирует эпоху, но и усиливает мемориальный, почти житийный характер издания.

Наибольшую пользу книга принесет нескольким взаимосвязанным кругам читателей. Для пастырей она представляет редкое свидетельство о служении, в котором проповедь, исповедь, катехизация, семейная жизнь, интеллектуальный труд и забота о больных не разделены на конкурирующие специализации. Особенно ценен отказ Меня от авторитарного духовничества: он сознает риск свободы, но не желает подменять веру зависимостью от личности наставника. Студенты богословия увидят в книге интеллектуальную генеалогию одного из наиболее влиятельных православных просветителей XX века и смогут проследить, как чтение патристики, библейской критики, русской философии и естественных наук преобразовывалось в миссионерский язык. Историки Церкви получат богатейший материал о неофициальных духовных сетях, приходской жизни, советском контроле и конфликтах внутри церковной среды, хотя должны будут проверять устные воспоминания по другим источникам. Образованному мирянину и человеку, стоящему у порога веры, книга покажет православие не как закрытую субкультуру, а как пространство, где можно серьезно обсуждать науку, искусство, историю и личный опыт. Наконец, сторонникам и критикам Меня она дает возможность сверить унаследованные представления с его собственным голосом.

Сильнейшая сторона сборника состоит в удивительном соответствии между мировоззрением и жизненной практикой его героя. Интеграция веры и культуры у Меня не остается академическим тезисом: он действительно читает, пишет, рисует, занимается биологией, создает общины, посещает больных, разговаривает с детьми, учеными, заключенными и художниками. Его экуменизм вырастает не из абстрактной идеи религиозной терпимости, а из опыта встреч и признания конкретных духовных даров других традиций. Его критика обрядоверия не означает пренебрежения Евхаристией; напротив, литургия занимает центральное место в его опыте, но требует продолжения в любви, свободе и служении. Важна и интеллектуальная честность: Мень не скрывает ошибок церковных деятелей, не идеализирует дореволюционное прошлое, не романтизирует оппозицию и не приписывает себе героизма. Литературно книга привлекает живостью деталей, точностью портретов и способностью сочетать серьезность с юмором. Отдельные бытовые сцены нередко сообщают о человеке больше, чем развернутая характеристика.

Вместе с тем сборник имеет ограничения, которые необходимо учитывать при его богословском и историческом использовании. Прежде всего он не является цельной авторской книгой. Повторы, хронологические смещения, резкие переходы от письма к интервью и от семейного эпизода к полемическому документу неизбежны. Симпатия составителей к герою естественна, но их стремление разрушить мифы не всегда освобождает издание от нового мемориального мифологизирования. Отбор преимущественно светлых и программных высказываний может создавать впечатление большей внутренней завершенности, чем обычно бывает в реальной человеческой жизни. Источник многих устных фрагментов, степень редакторской обработки и обстоятельства произнесения не всегда определены с достаточной для критического издания точностью.

Исторические воспоминания Меня также требуют проверки. Он рассказывает спустя годы, нередко импровизирует, дает яркие, но субъективные характеристики современникам; примечания составителей иногда корректируют даты и отдельные детали. Поэтому книгу следует читать как первоклассное свидетельство участника, но не как окончательную хронику советской церковной истории. Его суждения о людях могут быть проницательными, однако зависят от личного опыта, конфликта и последующей памяти. Особенно осторожно нужно пользоваться резкими оценками консервативных церковных кругов, обновленческих тенденций, отдельных архиереев или участников диссидентского движения. Смысл этих страниц не в предоставлении готового набора приговоров, а в демонстрации того, как сам Мень различал верность, фанатизм, мужество, политизацию и пастырскую ответственность.

Богословская критика должна учитывать жанр: Мень чаще формулирует направление мысли, чем доводит аргументацию до систематической полноты. Его представление о присутствии Христова действия во всех религиях обладает большим миссионерским потенциалом и соответствует широкой христианской традиции учения о семенах Логоса, но в сборнике недостаточно подробно объяснено, как эта универсальная благодать соотносится с уникальностью Воплощения, спасительным значением Креста, границами Церкви и необходимостью сознательного ответа веры. Его идея постепенности библейского откровения убедительно защищает Писание от примитивного буквализма, однако нуждается в более точном изложении отношений между Божественным авторством, человеческой обусловленностью текста и церковным Преданием. Его открытость изменению богослужебных и канонических форм справедливо напоминает об историчности церковной практики, но сама по себе еще не дает критериев, позволяющих отличить органическое развитие от разрыва с преданием. Наконец, ориентация на образованную интеллигенцию, обусловленная исторической задачей, делает менее заметными другие типы религиозного опыта — народную приходскую веру, сельскую церковность, социальное служение и богословие повседневного труда вне интеллектуальной среды.

Однако эти критические замечания не уменьшают значения книги, а помогают точнее определить его. «О себе…» следует читать не как безошибочный катехизис и не как каноническое житие, а как исповедальный документ христианского служения в эпоху культурного и церковного разрыва. В нем раскрывается человек, для которого верность православию означала не охрану замкнутой территории, а постоянное возвращение к Христу как к живому центру Писания, Предания, культуры и человеческой личности. Его главным ответом советскому атеизму было не идеологическое контрнаступление, а создание пространства, где человек мог свободно поставить вопрос о Боге. Его ответом церковному формализму было не разрушение формы, а возвращение ей евангельского содержания. Его ответом культурному нигилизму было признание творчества даром Божиим, а ответом религиозному национализму — исповедание вселенской природы Церкви. Именно поэтому книга остается актуальной: она обращена не только к истории гонений, но и к каждой эпохе, в которой христианству приходится выбирать между страхом и диалогом, идеологической самозащитой и свидетельством, внешней правильностью и внутренней жизнью. В этом выборе отец Александр Мень предстает не обладателем окончательных решений, а пастырем, который настойчиво учит видеть во Христе меру всех вещей и воспринимать веру как путь, требующий одновременно укорененности, свободы, мужества и непрерывного духовного труда.