Бар-Зохар - Моссад

Книга Михаэля Бар-Зохара и Нисима Мишаля «Моссад: Самые яркие и дерзкие операции израильской секретной службы» принадлежит к тому типу историко-публицистической литературы, в котором рассказ о деятельности спецслужбы одновременно становится рассказом о национальной памяти, государственном выживании и моральной цене безопасности. Михаэль Бар-Зохар подходит к предмету как историк, политический деятель и человек, лично соприкасавшийся с миром разведки и израильской государственной политики; Нисим Мишаль — как журналист и политический обозреватель. Авторы подчеркивают, что книга опирается на многолетние исследования и интервью с израильскими руководителями и оперативниками, причем сами они претендуют на доступ к закрытой информации. Их замысел при этом изначально шире простого каталога разведывательных успехов: они обещают рассказать не только о «великих операциях» и героях, но также об ошибках и провалах, омрачавших репутацию организации. Это существенно для правильной оценки книги. Перед нами не академическая история Моссада в строгом смысле слова и не институциональное исследование, построенное преимущественно на рассекреченных архивных фондах, а драматическая история израильской разведки через судьбы людей и наиболее показательные операции. Двадцать одна глава, обрамленная прологом и эпилогом, образует не столько линейную административную хронику, сколько галерею эпизодов, через которые раскрываются устойчивые черты израильского понимания безопасности: память о Холокосте, убеждение в необходимости самостоятельной защиты, обязанность спасать евреев за пределами государства, готовность к превентивному насилию и одновременно страх перед превращением тайной службы в силу, стоящую над законом.

Именно здесь книга приобретает особый интерес для богословского читателя, хотя сама по себе богословским трудом не является. Ее центральная проблематика неизбежно касается нравственного вопроса, который намного древнее современной разведки: допустимо ли ради спасения невинных использовать средства, которые в обычных обстоятельствах были бы морально неприемлемы? Как соотносятся справедливость и возмездие, государственное право на самооборону и ценность человеческой жизни, память о пережитом зле и опасность самому усвоить логику этого зла? Авторы не выстраивают систематической этической теории, однако уже в первой главе формулируют проблему с почти афористической резкостью устами Меира Дагана: «Самые грязные дела должны выполняться самыми честными людьми». В этой фразе заключена нравственная напряженность всей книги. Даган полагает, что демократическое государство иногда вынуждено предпринимать действия, противоречащие обычным демократическим нормам, поэтому исполнители таких действий должны обладать особенно высоким нравственным качеством. Но именно здесь возникает трудный вопрос, которого авторы до конца не разрешают: достаточно ли нравственной порядочности исполнителя, чтобы нравственно легитимировать сам поступок? Христианская этика, равно как и классические теории справедливой войны, потребовала бы рассматривать не только благую цель, но и правомочность власти, необходимость действия, пропорциональность, различение виновных и невиновных и нравственную допустимость самих средств.

Пролог переносит читателя непосредственно в XXI век и в тайную борьбу вокруг иранской ядерной и ракетной программы. Тем самым авторы заранее задают интерпретационный ключ ко всей истории Моссада: секретная служба предстает как инструмент государства, постоянно находящегося, по их мнению, в пространстве экзистенциальной угрозы. Однако первая глава, «Король теней», возвращает нас к личности Меира Дагана, через которую эта философия безопасности получает человеческое лицо. Его ранняя деятельность в секторе Газа, создание подразделения «Римон», операции под арабским прикрытием, предельная готовность к риску и последующее назначение главой Моссада представлены как школа того типа мышления, который предпочитает скрытую, точечную и превентивную акцию большой войне. При этом глубинный мотив Дагана авторы находят не в абстрактной государственной доктрине, а в памяти о Холокосте. Он держал перед глазами фотографию своего деда перед убийством эсэсовцами и объяснял: «мы должны быть сильными и защищать себя, чтобы Холокост никогда не повторился». Это один из важнейших мотивов книги. Для ее героев безопасность Израиля оказывается не просто вопросом геополитического расчета, а нравственным обязательством перед погибшими поколениями. В богословском отношении здесь особенно важно различить память как основание ответственности и память как возможный источник бесконечного возмездия: сама книга постоянно движется по тонкой грани между этими двумя возможностями.

Вторая глава, «Похороны в Тегеране», переносит читателя в тайную войну против иранской ядерной программы. Убийства ученых, саботаж оборудования, подставные фирмы, вербовка источников, исчезновение офицеров, повреждение центрифуг и кибератака Stuxnet складываются у авторов в картину многоуровневой кампании, цель которой — выиграть время и отодвинуть момент появления у Ирана ядерного оружия. Существенно, что Бар-Зохар и Мишаль не скрывают первоначального разведывательного поражения: масштаб иранской программы слишком долго оставался незамеченным, а последующая активность в значительной степени была попыткой исправить это упущение. Поэтому глава не только прославляет оперативную изобретательность, но и показывает принцип разведывательной истории, повторяющийся на протяжении всей книги: эффектные специальные операции часто начинаются там, где на более раннем этапе провалилась обычная аналитическая работа. Именно это должно предостеречь читателя от романтизации разведки. Тайная операция выглядит наиболее драматично, но для государства гораздо предпочтительнее своевременно понять угрозу, чем позднее героически исправлять последствия недооценки.

Третья глава, «Багдадский повешенный», особенно важна для нравственной структуры книги, потому что начинается не с триумфа, а с позора. Иссер Беери, возглавлявший военную разведку молодого государства, фабрикует доказательства, санкционирует пытки и связан с незаконными казнями. Для авторов реакция израильского руководства на этот случай становится своего рода институциональным моментом истины: Беери был отстранен и осужден, а случившееся должно было обозначить границы допустимого для секретной службы. Затем повествование переходит к Реувену Шилоаху и становлению самого Моссада. Особенно значимо, что организация с самого начала получает не только разведывательную, но и общенациональную миссию. Ее девиз заимствован из Притч 11:14, а Шилоах объясняет новобранцам, что одной из задач является «защищать евреев, где бы они ни находились, и организовать их иммиграцию в Израиль». Эта линия далее раскрывается через багдадскую катастрофу, аресты подпольщиков, судьбу Йегуды Таггара и бегство Мордехая Бен-Пората. Завершение главы принципиально: стремление вернуть своего человека домой авторы связывают с религиозным понятием «пидйон швуим» — обязанностью выкупа пленных. Таким образом, Моссад изображается не просто государственным механизмом, но и учреждением, в котором древняя религиозно-общинная солидарность приобретает современную политическую форму.

Четвертая глава, «Советский крот и тело в море», разрушает возможную иллюзию о том, что авторы намерены только создавать героический миф. Первая часть посвящена Зееву Авни, советскому агенту, практически проникшему в израильскую разведку и разоблаченному в значительной степени благодаря интуиции Иссера Хареля. Вторая история гораздо тяжелее. Израильский офицер Авнер Исраэль, продавший секреты Египту, был похищен в Европе, но умер во время тайной перевозки в Израиль после введения ему препаратов. Его тело сбросили в море, а семье годами сообщали ложную версию его исчезновения. Здесь авторский голос становится необычно недвусмысленным: «Эта ложь была непростительной». Более того, они называют ошибкой и обращение с пленником, и последующий заговор молчания, и обман семьи. Для богословского анализа этот эпизод чрезвычайно ценен. Государство может иметь право преследовать предателя, но это не превращает самого предателя в вещь, лишенную человеческого достоинства. Именно признание авторами нравственной границы спасает книгу от превращения в апологию принципа «цель оправдывает средства».

Пятая глава, «Ах, это? Это доклад Хрущева…», меняет тональность. История Виктора Граевского демонстрирует, что величайшие разведывательные победы совершаются не обязательно с оружием в руках. Через романтическую связь он получает на несколько часов секретный текст доклада Хрущева о преступлениях Сталина, передает его израильтянам, после чего документ становится важнейшим информационным приобретением Запада. Позднее Граевский превращается в двойного агента и четырнадцать лет снабжает советскую разведку подготовленной Израилем дезинформацией. Финальная самооценка героя замечательно противопоставлена пафосу многих других эпизодов: «Я просто на пару часов встретился с историей». Эта глава показывает сильную сторону авторского метода: разведка раскрывается через случайность, характер, любовь, личный выбор и способность отдельного человека распознать историческую значимость того, что оказалось у него в руках.

Шестая глава, посвященная Адольфу Эйхману, является одним из смысловых центров книги. История начинается с информации немецкого прокурора Фрица Бауэра, пережившего нацистские преследования и посвятившего себя поиску преступников. Затем авторы подробно прослеживают установление местонахождения Эйхмана, подготовку группы в Аргентине, захват, тайное перемещение в Израиль, судебный процесс и казнь. Здесь разведывательная операция выходит за пределы обычного государственного интереса. Израиль выступает как представитель памяти народа, миллионы убитых членов которого не могли сами потребовать правосудия. Но именно поэтому глава вызывает сложный вопрос о границе между правосудием и местью. Существенно, что Эйхмана не просто уничтожили на улице: целью операции было доставить его в Израиль и предать публичному суду. В этом смысле захват, при всей спорности нарушения аргентинского суверенитета, заканчивается не тайной расправой, а юридическим свидетельством о Холокосте. Для богословского читателя различие между возмездием и судом здесь принципиально: справедливость стремится не только уничтожить виновного, но назвать зло, установить вину и дать жертвам публичный голос.

Седьмая глава, «Где Йоселе?», на первый взгляд кажется странным отступлением от международного шпионажа. Речь идет об исчезновении Йоселе Шумахера, которого ультраортодоксальные родственники скрывали от родителей, желая сохранить его в строго религиозной среде. Семейный конфликт превратился в национальный кризис и противостояние между светскими и ультраортодоксальными евреями; авторы отмечают даже страх перед возможным расколом общества. Поиск ребенка велся в нескольких странах и потребовал проникновения в закрытые религиозные общины. После обнаружения Йоселе был возвращен родителям и доставлен в Израиль. Для богословского клуба эта глава, возможно, даже значительнее многих рассказов о ликвидациях. Она показывает, как религиозная убежденность, утратившая уважение к родительской ответственности, праву и свободе другого человека, способна превратить предполагаемую заботу о душе в насилие. Благочестивая цель сама по себе не освящает средства — принцип, который книга невольно применяет здесь к религиозным фанатикам и который следовало бы столь же последовательно применять к государственным структурам.

Восьмая глава, «Нацистский герой на службе у Моссада», выводит моральный парадокс на новый уровень. Бывший офицер СС Отто Скорцени, прославленный нацистской пропагандой за освобождение Муссолини, оказывается полезным Израилю в борьбе против немецких специалистов, участвующих в египетской ракетной программе. Авторы специально подчеркивают абсурдность ситуации: человек, некогда служивший режиму уничтожения евреев, теперь используется еврейской разведкой для предотвращения новой угрозы. Его прошлое описывается без попытки отбелить его. В этой истории прагматизм разведки сталкивается с нравственной памятью почти в чистом виде. Может ли государство сотрудничать с виновным человеком, если это способно спасти жизни? Авторы фактически отвечают утвердительно, но не исследуют глубоко цену такого компромисса. Для христианской этики здесь уместен более строгий вопрос: возможность использовать сведения или помощь нравственно скомпрометированного лица не отменяет необходимости правосудия и не превращает полезность в оправдание прошлого.

Девятая глава, «Наш человек в Дамаске», посвящена Эли Коэну, пожалуй, самому трагическому герою книги. Его внедрение в сирийскую элиту достигло исключительной глубины; собранные сведения имели огромное значение для Израиля. Но успех постепенно породил опасную уверенность. Коэн оказался разоблачен, подвергнут пыткам и публично повешен. Начало главы — его последнее письмо жене Надии, просьба не оплакивать прошлое и молитвенно вспомнить его — сразу лишает историю романтической легкости шпионского триллера. Особенно важно, что ответственность за трагедию авторы не сводят исключительно к сирийской контрразведке. За судьбой Коэна проступает более общий изъян секретных организаций: успешного агента начинают использовать все интенсивнее именно потому, что он оказался успешным. В результате человек становится пленником собственной результативности. Для пастырского и богословского прочтения это неожиданно современная тема: служение, построенное на постоянном требовании еще большей жертвы от наиболее верного работника, способно в конце концов превратить человека из личности в ресурс.

Десятая глава, «Мне нужен МиГ-21!», посвящена эпохе Меира Амита и одной из знаменитых техническо-разведывательных побед Израиля — получению новейшего советского истребителя благодаря бегству иракского пилота Мунира Редфы. Но значение главы шире самого самолета. Через Амита авторы показывают переход от почти мистической закрытости Иссера Хареля к более профессионализированной, военизированной и международно связанной разведке. Финал возвращает читателя к мотиву спасения своих: Амит использует дипломатические возможности после войны для освобождения израильских заключенных и агентов, включая Шулу Коэн, организовывавшую эмиграцию евреев. Авторы формулируют принцип: «Иногда миссии по возвращению домой своих сограждан оказываются наиболее значимыми». Эта линия помогает понять, почему книга не может быть сведена к истории ликвидаций: в ее собственном нравственном мире высшим достижением спецслужбы нередко оказывается не смерть врага, а возвращение человека домой.

Одиннадцатая глава, «Те, кто никогда не забудет», снова возвращает читателя к Холокосту. Целью становится Герберт Цукурс, латышский коллаборационист, которого связывали с массовым убийством евреев. Операция строится как тщательно подготовленная ловушка под легендой австрийского предпринимателя. В отличие от Эйхмана, Цукурс не доставляется на суд, а уничтожается. Поэтому именно эта глава должна читаться особенно критически. Авторы понимают операцию как акт исторического воздаяния и как сигнал миру в момент, когда существовала опасность прекращения преследования нацистских преступников по сроку давности. Но нравственное различие между судебным наказанием и внесудебной казнью нельзя растворять в эмоциональной понятности гнева. Память жертв требует правосудия; она не обязательно дает государству неограниченное право самому быть обвинителем, судьей и исполнителем приговора.

Двенадцатая глава, «Поиски Красного принца», разворачивает тот же вопрос уже в контексте палестинского терроризма. Отправной точкой становится убийство израильских спортсменов на Олимпиаде в Мюнхене в 1972 году, ставшее глобальным телевизионным событием. Голда Меир санкционирует кампанию против организаторов и участников «Черного сентября», а одной из ключевых целей становится Али Хасан Саламе. Однако именно здесь книга показывает опасность уверенности спецслужбы в собственной непогрешимости. В Лиллехаммере агенты приняли невиновного человека за Саламе, проигнорировав признаки ошибочной идентификации. Этот эпизод является одним из важнейших нравственных контраргументов против слишком легкой апологии «точечных» убийств: слово «точечный» описывает намерение, но не гарантирует безошибочности. Если человеческая разведка способна ошибаться, этическая система должна учитывать не только право ударить виновного, но и неизбежную возможность уничтожить невиновного.

Тринадцатая глава, «Сирийские девы», предлагает совсем другой образ тайной службы. Сотрудники Моссада тайно выводят молодых сирийских евреев к морю и переправляют их в Израиль. Начальная сцена с израильским ракетным катером у сирийского берега сознательно написана как приключение, но цель операции — не уничтожение, а спасение. Именно эти главы — об иракских, сирийских и позднее эфиопских евреях — позволяют глубже понять самовосприятие Моссада в книге. Для авторов он является не только разведкой суверенного государства, но продолжением ответственности Израиля за еврейские общины за его границами. Здесь древняя идея солидарности народа, обязанность выкупа пленников и современная государственная возможность соединяются наиболее органично и наименее нравственно двусмысленно.

Четырнадцатая глава, «Сегодня будет война!», посвящена разведывательной драме накануне войны Судного дня. Источник под псевдонимом Ангел сообщает кодовое предупреждение о немедленном египетском нападении, и глава постепенно превращается в исследование не недостатка информации, а неспособности институтов правильно оценить полученное предупреждение. Спор о том, был ли Ашраф Марван выдающимся агентом Израиля или египетским двойным агентом, остается частью загадки. Но еще важнее системный урок: наличие превосходного источника не освобождает руководство от опасности интеллектуальной самоуверенности. Разведывательная катастрофа может произойти не потому, что данных нет, а потому, что существующая концепция заставляет интерпретировать данные так, чтобы они не нарушали привычную картину мира. Для богословского читателя это имеет более широкое значение: убеждение в собственной исключительной информированности способно сделать человека менее, а не более восприимчивым к истине.

Пятнадцатая глава, «Медовая ловушка для атомного шпиона», рассматривает Мордехая Вануну, вынесшего информацию о ядерной программе Израиля за пределы страны. Авторы подробно показывают не только его действия, но и провал самой израильской системы безопасности, позволившей сотруднику секретного объекта накопить огромный массив чувствительных материалов. Моссад решает не убивать Вануну, а вернуть его в Израиль, используя женщину-агента Синди, которая выманивает его из Великобритании в Рим, где происходит похищение. Здесь особенно ясно проявляется характерный авторский прием: формальное соблюдение суверенитета одной страны соседствует с сознательной организацией нарушения правового пространства другой. С точки зрения разведывательной логики это изобретательность; с точки зрения нравственной философии — повод спросить, не становится ли право лишь техническим препятствием, которое нужно правильно обойти.

Шестнадцатая глава, «Сверхдальнобойная пушка Саддама», рассказывает о канадском инженере Джеральде Булле и его проекте «Вавилон» — гигантском орудии для режима Саддама Хусейна. После предупреждений и попыток остановить его сотрудничество с Ираком Булл был убит в Брюсселе; виновные официально не установлены, хотя подозрение в книге естественным образом направляется на Израиль. Его смерть фактически прекратила проект. Глава вновь ставит центральный вопрос всего труда в предельно чистой форме: если устранение одного специалиста действительно препятствует созданию оружия, способного убить тысячи, превращает ли ожидаемое спасение будущих жертв его убийство в справедливое действие? Авторы склонны рассуждать преимущественно через результат. Богословская этика должна быть осторожнее: расчет последствий необходим, но человек не может становиться лишь переменной в арифметике безопасности.

Семнадцатая глава, «Фиаско в Аммане», является одним из наиболее полезных противоядий против создаваемого книгой ореола профессиональной непогрешимости. Попытка отравить Халеда Машаля в Иордании завершается провалом, арестом агентов и дипломатическим кризисом. Израиль оказывается вынужден предоставить противоядие человеку, которого только что пытался уничтожить, и заплатить тяжелую политическую цену. Здесь особенно заметно, что неудачная тайная операция способна не ослабить противника, а усилить его символически и политически. Разведывательная эффективность поэтому не может оцениваться только по техническому критерию «цель ликвидирована или нет»: необходимо учитывать дипломатические, общественные и моральные последствия.

Восемнадцатая глава, «Из Северной Кореи с любовью», показывает уже новую технологическую эпоху. Доступ к ноутбуку высокопоставленного сирийского чиновника позволяет получить сведения о секретном сирийском ядерном объекте и северокорейском участии в проекте. Разведывательная информация становится основанием для уничтожения реактора израильской авиацией. Девятнадцатая глава, «Любовь и смерть в полдень», вновь возвращает читателя к персонализированной охоте — на Имада Мугнию, одного из наиболее разыскиваемых руководителей «Хезболлы». Любовная связь используется для наблюдения за ним, а итогом становится его гибель в Дамаске. Начало главы сознательно построено как шпионский роман: слежка, тайная возлюбленная, автомобиль, скрытые наблюдатели. Подобная литературность делает книгу чрезвычайно читаемой, но одновременно создает критическую проблему: реальное политическое насилие начинает восприниматься эстетически — как удачно поставленная сцена.

Двадцатая глава, «Камеры вращались», возможно, лучше всего показывает конец классической эпохи разведывательного романтизма. Операция против Махмуда аль-Мабхуха в Дубае была тщательно организована, но сеть городских камер практически пошагово восстановила перемещения участников. Авторы тем самым показывают новый мир, в котором легенда, чужой паспорт, грим и умение растворяться в толпе уже недостаточны: цифровые следы, видеонаблюдение и биометрия изменяют само понятие тайной операции. Это одна из наиболее содержательных идей поздних глав: разведка развивается не только за счет более совершенных средств, но и становится все более уязвимой перед всеобщей регистрацией человеческого присутствия. История Моссада поэтому превращается в историю изменения самой природы секретности.

Двадцать первая глава, «Из земли царицы Савской», завершает основную часть книги совсем не ликвидацией врага, а массовым спасением людей. История «Бета Исраэль» раскрывает религиозное измерение книги наиболее непосредственно. Эфиопские евреи веками сохраняли идентичность, несмотря на преследования и даже сомнения со стороны иных иудейских авторитетов относительно их еврейского статуса; в 1973 году Овадия Йосеф признал их полноправными евреями, что стало одним из поворотных моментов их будущей алии. Затем следуют опаснейшие переходы через Судан, тайные морские и воздушные маршруты, операция «Моисей» и, наконец, операция «Соломон». За тридцать четыре часа 14 400 человек были доставлены в аэропорт и вывезены в Израиль; один Boeing 747 принял 1087 пассажиров, а приземлился с 1088 — во время полета родился ребенок. Особенно ценно, что авторы не заканчивают историю сентиментальным торжеством. Они говорят о тяжелой интеграции, дискриминации и унизительных сомнениях отдельных религиозных лидеров в подлинной еврейскости прибывших. Поэтому спасение здесь оказывается только первой половиной нравственной задачи: привести человека домой недостаточно, если затем общество не готово признать его своим.

Эпилог возвращает повествование к Ирану и тем самым замыкает композиционное кольцо. Это важно читать именно как документ интеллектуального и политического горизонта начала 2010-х годов, а не как актуальный анализ сегодняшней ситуации. Авторы описывают спор о том, насколько близок Иран к ядерному оружию и следует ли Израилю переходить от тайной войны к открытому военному удару. Финальная формула предельно красноречива: перед угрозой уничтожения израильтянам напоминается талмудическое изречение: «Если кто-то придет убить тебя — встань и убей его первым». Именно эта максима ретроспективно объясняет значительную часть всей книги. Авторы смотрят на Моссад прежде всего через этику превентивной самообороны. Израиль в их повествовании почти постоянно находится перед новым вариантом ситуации 1948 или 1967 года: промедление может оказаться смертельным, а значит, действие должно предшествовать удару противника. Сила этой логики очевидна в контексте истории народа, пережившего Катастрофу; столь же очевидна и ее опасность, поскольку государство, постоянно мыслящее себя в режиме последней обороны, рискует сделать чрезвычайное положение постоянным нравственным состоянием.

Наибольшее достоинство труда Бар-Зохара и Мишаля состоит в том, что они умеют связать большую историю с отдельной человеческой судьбой. Холодная война оказывается историей Граевского, Холокост — памятью Дагана о деде и охотой на Эйхмана, отношения государства и религиозной общины — судьбой Йоселе, война Судного дня — тревожным телефонным звонком из Каира, сирийский фронт — последним письмом Эли Коэна, алия эфиопских евреев — плачущими солдатами у самолетов. Благодаря этому Моссад перестает быть абстрактной машиной. Более того, авторы неоднократно демонстрируют институциональные провалы, самоуверенность и морально сомнительные решения, что придает повествованию большую убедительность. Особенно значимы дело Беери, смерть Авнера Исраэля, Лиллехаммер, Амман и дипломатические последствия дубайской операции. Таким образом, книгу нельзя честно охарактеризовать как чистую пропаганду спецслужбы. Ее симпатии очевидны, но способность рассказывать о собственных ошибках отличает ее от безусловной героизации.

В то же время главная слабость книги вытекает из ее же литературной силы. Авторы слишком часто пишут как создатели политического триллера. Они реконструируют разговоры, движения, мысли и эмоциональные реакции персонажей с такой уверенностью, которая иногда превосходит прозрачность указания источников. Ссылки на журналистские публикации, интервью, «зарубежные источники» и свидетельства участников позволяют создать насыщенную картину, но не всегда дают читателю возможность строго различить установленный факт, оперативную легенду, позднее воспоминание и авторскую реконструкцию. Особенно это существенно там, где официального признания ответственности Израиля нет. Формулы вроде «по мнению источников», «судя по всему», «сообщалось» иногда соседствуют с повествованием, которое уже через несколько страниц воспринимает предполагаемую причастность как почти установленную. Для научного историка здесь потребуется дополнительная проверка каждого эпизода по независимым исследованиям и архивным данным.

Еще существеннее нравственная асимметрия авторского языка. Израильские действия почти всегда интерпретируются из перспективы необходимости и самообороны, тогда как мотивы противников чаще описываются через терроризм, фанатизм и стремление уничтожить Израиль. В ряде рассмотренных случаев такая характеристика имеет очевидные исторические основания, однако аналитически было бы сильнее предоставить больше места взгляду другой стороны и особенно судьбе невиновных, оказавшихся между противоборствующими силами. Лиллехаммер показывает, насколько необходим такой взгляд. Кроме того, авторы сравнительно мало занимаются систематическим международно-правовым анализом похищений и внесудебных ликвидаций. Для популярной книги это понятно, но именно правовая и этическая сторона отличает описание разведывательной операции от ее оценки. Техническая виртуозность еще ничего не говорит о нравственной допустимости.

Для пасторов, студентов богословия и участников богословского клуба книга ценна поэтому не как источник готовых нравственных ответов, а как исключительно богатый корпус нравственных казусов. Она позволяет обсуждать самооборону и превентивный удар, справедливость и месть, отношение к виновному человеку, ценность государственного закона, пределы повиновения приказу, коллективную память, спасение пленников, религиозный фанатизм, ответственность перед диаспорой, этническую солидарность и отношение общества к чужому и своему. Особенно полезно читать ее не с вопросом «был ли Моссад прав?», а с более требовательными вопросами: какое благо здесь защищается, кто наделен правом принимать решение, исчерпаны ли менее разрушительные средства, кто может пострадать по ошибке, не становится ли средство противоречием заявленной цели и остается ли враг человеком, обладающим достоинством даже тогда, когда его необходимо остановить. При таком прочтении книга становится неожиданно плодотворным материалом для богословской этики.

Итоговое впечатление от труда Бар-Зохара и Мишаля поэтому двойственно, но именно эта двойственность делает его значительным. Как историко-публицистическое повествование книга чрезвычайно сильна: динамична, богата деталями, охватывает несколько поколений и умеет соединить историю Израиля с судьбами конкретных людей. Она убедительно показывает, почему для израильского сознания разведка никогда не была просто еще одним государственным ведомством: за ней стоят Холокост, войны за существование государства, судьбы еврейских общин в арабских странах, пленники, похищенные дети и беженцы, мечтавшие об Иерусалиме. Но именно поэтому читателю необходимо сохранять критическую дистанцию. Историческая травма объясняет многое, но сама по себе не является универсальной нравственной санкцией. Необходимость защищать жизнь не делает всякий способ защиты праведным. Память о жертвах требует решительности перед лицом зла, но одновременно требует особенно серьезного отношения к достоинству человеческой личности и к ограничению власти. Пожалуй, главный богословский парадокс этой книги скрывается в приведенной Даганом формуле о «грязных делах» и «честных людях»: настоящая нравственная проверка начинается именно там, где честный человек убежден, что обстоятельства требуют от него грязного дела. Бар-Зохар и Мишаль не дают окончательного ответа на этот вопрос, но их книга предоставляет необычайно богатый исторический материал, чтобы такой вопрос невозможно было обойти.