Мухаммад Али Ат-Тасхири - Коран в культуре мусульманских народов

Книга Мухаммада Али ат-Тасхири «Коран в культуре мусульманских народов», вышедшая в Москве в 2018 году в переводе Д. В. Микульского и Ф. О. Нофала под научной редакцией Д. В. Микульского, представляет собой не монографию, написанную по единому первоначальному замыслу, а тематически организованный сборник лекций, конференционных докладов и статей одного из заметных представителей современной шиитской богословской мысли. Это обстоятельство необходимо учитывать с самого начала, поскольку композиционная неоднородность труда одновременно составляет и его ограничение, и его особое достоинство. Перед читателем возникает не столько завершенная теория Корана, сколько интеллектуальный портрет ученого, для которого коранический текст остается живым средоточием богословия, духовности, права, общественной этики и философии истории. Издатели справедливо подчеркивают, что ат-Тасхири долгое время был связан с деятельностью по сближению исламских мазхабов, вследствие чего его исследования отличаются сравнительным подходом и постоянным вниманием к суннитскому и шиитскому наследию. Русское издание тем самым оказывается не только введением в ряд классических вопросов коранических наук, но и важным свидетельством того, каким образом современное иранское религиозное сознание обращается к преданию, рациональному доказательству и вызовам общественной современности.

Историко-богословский контекст сборника определяется пересечением нескольких задач. Автор стремится подтвердить божественное происхождение, текстуальную сохранность и непреходящую нормативность Корана; защитить имамитское наследие от обвинений в признании искаженности Писания; показать совместимость веры с рациональным исследованием; предложить коранические основания для общественного устройства, прав человека, диалога цивилизаций и международных отношений. За этим комплексом тем стоит более широкая проблема: каким образом священный текст, ниспосланный в конкретной исторической среде VII века, может оставаться действенным руководством для изменяющегося человечества, не превращаясь ни в археологический памятник, ни в произвольно толкуемый символический материал. Ответ ат-Тасхири состоит в утверждении внутреннего единства Откровения, разума и человеческой природы. Коран вечен по своему водительству, историчен по обстоятельствам последовательного ниспослания и неисчерпаем по смысловым применениям. Поэтому верное истолкование должно принимать всерьез язык, историю, предание, рациональную аргументацию и актуальные потребности общества, но не вправе навязывать тексту чуждую идеологию. Именно здесь обнаруживается основной метод автора: конфессионально укорененный рационализм, соединенный со сравнительным исследованием мусульманских источников и тематическим, или «объективным», комментированием, при котором связанные одной проблемой айаты рассматриваются как целостное свидетельство Корана.

Двухчастная структура книги точно отражает эту установку. Первая часть посвящена классическим кораническим дисциплинам: определению и истории наук о Коране, проблеме ниспослания, различению мекканского и мединского пластов, ясным и неясным айатам, сохранности текста, хадисному образу Корана и принципам научного тафсира. Вторая часть демонстрирует применение разработанного подхода к антропологическим, историческим, социальным и политико-правовым темам. В результате движение мысли идет от вопроса о том, что такое Коран и как его следует изучать, к вопросу о том, какой образ человека и общества возникает из его целостного прочтения. Вместе с тем заглавие «Коран в культуре мусульманских народов» несколько шире фактического содержания. Этнографического или историко-культурного анализа разнообразных мусульманских народов здесь почти нет; не рассматриваются подробно кораническая каллиграфия, рецитационные традиции, народное благочестие, литература, архитектура или региональные формы рецепции Писания. Речь идет прежде всего о Коране в системе современной исламской мысли и лишь опосредованно — о его месте в культуре. Однако именно эта смысловая концентрация позволяет увидеть фундаментальное убеждение автора: мусульманская культура подлинна постольку, поскольку она вновь и вновь строится вокруг коранического водительства.

Первая глава начинается с определения коранических наук и обсуждения их границ по отношению к тафсиру. Ат-Тасхири обращается к формулировке Субхи ас-Салиха, охватывающей обстоятельства ниспослания, рецитацию, запись, собирание, упорядочение кодексов, объяснение слов, особенностей и целей Корана, но считает невозможным дать дисциплине совершенно строгое, исчерпывающее определение. Его собственная формула гласит, что кораническая наука изучает «порядок ниспослания Корана, его рецитации, письменной фиксации, собирания в единый текст» и другие общие свойства Писания. Эта осторожность показательна: автор понимает коранистику не как одну науку с единственным предметом, а как исторически сложившийся комплекс дисциплин, необходимых экзегету. Он прослеживает их развитие от ранних сочинений о чтениях, причинах ниспослания и отменяющих и отмененных айатах до трудов аз-Заркаши, ас-Суйути и современных авторов. Особенно важен сравнительный характер обзора: наряду с общеизвестными суннитскими именами подчеркивается вклад ранних шиитских ученых, прежде всего Абана ибн Таглиба. Тем самым историография науки становится частью межмазхабной апологетики: шиитская традиция не предстает поздним ответвлением, но вводится в самое начало истории систематического изучения Корана.

Дальнейшее содержание первой главы посвящено именам и свойствам Писания, их этимологии и богословскому смыслу. Ат-Тасхири не удовлетворяется чисто филологическим объяснением слов «Коран», «Книга», «Различение», «Напоминание» или «Исцеление». Для него название должно выражать функцию именуемой реальности. «Коран» указывает не только на чтение, но и на собирание, усвоение и живую передачу; «Книга» — не просто на письменную фиксацию, но на нормативное предписание; «Различение» раскрывает способность Откровения отделять истину от лжи; «Напоминание» свидетельствует о восстановлении в человеке знания, соответствующего его первозданной природе. Ценным является различение собственных имен и описательных эпитетов Корана: автор показывает, что традиционные перечни порой смешивали названия Писания с характеристиками его величия, ясности и благословенности. Глава завершается размышлениями о превосходстве Корана, необходимости его чтения, заучивания и практического исполнения. Здесь уже возникает мотив, который будет определять весь сборник: текст нельзя понять, если ограничиться лексикографией и историей. Всякая кораническая дисциплина в конечном счете должна привести к водительству, воспитанию и преобразованию личности.

Вторая глава, посвященная истории Корана, открывается учением о двух формах ниспослания. Полное ниспослание понимается как дарование сердцу Пророка целостного божественного знания и сокрытых смыслов Писания, тогда как постепенное ниспослание представляет собой последовательное явление конкретных айатов в течение пророческой миссии. Первое подготавливает самого Посланника, второе воспитывает общину. Благодаря этому различению автор согласует айаты о ниспослании Корана в Ночь могущества и в месяц Рамадан с историческим фактом многолетнего откровения. Существенно, что постепенность получает не только хронологическое, но и педагогическое объяснение: новая община не могла быть сформирована единовременным сообщением всей совокупности установлений. Откровение входит в историю, отвечает на события и одновременно направляет их к заранее определенной цели. Ат-Тасхири также отстаивает позицию, согласно которой Коран был собран уже при жизни Пророка, а не впервые при Абу Бакре, хотя последующая история кодексов могла включать организационные и редакционно-технические действия. Это утверждение служит укреплению представления о первоначальной целостности и контролируемой передаче текста, но аргументируется преимущественно внутренними мусульманскими свидетельствами, а не независимым анализом ранних рукописей или текстологических вариантов.

Богословским итогом исторической главы становится представление о Писании как о реальности, чье значение не исчерпывается обстоятельствами первого обращения. Ат-Тасхири приводит слова имама Джафара ас-Садика: «Истинно, Коран живой, не умер он». Эта краткая фраза выражает герменевтическую программу всей книги. Живость Корана не означает изменчивости текста или свободы произвольного толкования; она означает способность одного и того же божественного слова обращаться к новым поколениям, поскольку человеческие страсти, нравственные конфликты, формы власти и потребность в водительстве повторяются в истории. Айат может быть вызван конкретным событием, но его нормативный смысл не погребен вместе с первыми адресатами. Здесь автор занимает позицию между историческим редукционизмом и безответственным актуализаторством: обстоятельства ниспослания необходимы для понимания, но не устанавливают непреодолимого предела смыслу.

Третья глава исследует мекканский и мединский пласты Корана. Автор излагает три традиционных способа их различения, отдавая предпочтение временному критерию: мекканским является ниспосланное до хиджры, мединским — после нее, независимо от географического места откровения. Затем рассматриваются стилистические и тематические признаки обоих пластов. Краткость, ритмическая напряженность, обращение ко всему человечеству, проповедь единобожия, Суда, рая, ада и нравственного очищения преимущественно характеризуют мекканские суры; более развернутые установления, регулирование жизни общины, семейного и общественного права, а также полемика с людьми Писания — мединские. Ат-Тасхири, однако, предостерегает от превращения этих особенностей в механические правила. Они являются статистически значимыми признаками, а не безошибочными критериями. Особенно содержателен его ответ критикам, объясняющим суровый тон некоторых мекканских текстов воздействием грубой среды на Мухаммада. Автор показывает, что предупреждения и обличения встречаются также в мединских сурах, а изменение тематики связано не с психологической зависимостью Пророка от окружения, но с различием задач божественного воспитания. В Мекке требовалось заложить основы веры и нравственности угнетаемой общины; в Медине — устроить общество, определить его право и отношения с другими религиозными группами. Таким образом, историческая обусловленность не отменяет божественного происхождения текста, а раскрывает мудрость его педагогической формы.

Четвертая глава обращается к одной из труднейших герменевтических проблем — наличию в Коране ясных, или мухкамат, и сходных, многозначных либо «темных», муташабихат, айатов. Ат-Тасхири собирает традиционные объяснения мудрости такой структуры. Неясность побуждает верующих развивать языкознание, грамматику, право, богословие и рациональное доказательство; она препятствует ленивому подражанию авторитетам; обнаруживает ограниченность человеческого разума; позволяет сообщать высокие истины в форме, сообразной различным способностям адресатов; раскрывает красноречие и чудесность Писания; сохраняет его лаконизм и всеобщность. Важная мысль главы состоит в том, что ясность не тождественна примитивной буквальности. Текст, призванный руководить человечеством на протяжении истории, неизбежно должен обладать смысловой глубиной, допускающей исследование и последовательное раскрытие. Однако автор не оставляет интерпретатора перед неограниченной множественностью прочтений. Неясные айаты должны толковаться в свете ясных, а окончательный авторитет принадлежит Пророку и «искушенным в знаниях», которых ат-Тасхири в соответствии с имамитской традицией отождествляет прежде всего с членами Дома Пророка. Рационализм здесь получает конфессиональную границу: разум необходим для преодоления слепого подражания, но не автономен от установленной линии священного авторитета.

Пятая глава является краткой, но принципиальной апологией неискаженности Корана. Ее полемический адресат двойственен. С одной стороны, автор возражает теориям, согласно которым некоторые фрагменты Писания были утрачены, а также современным концепциям, представляющим Коран результатом творческой переработки Пророком религиозного опыта. С другой стороны, он опровергает распространенное суннитское обвинение, будто вера в текстуальное искажение характерна для шиизма. Опорой служат коранические обещания божественного хранения, согласие мусульманской общины и свидетельства авторитетных имамитских ученых — ас-Садука, ат-Туси, ал-Муртады, ал-Хои и других. Позиция формулируется недвусмысленно: имеющийся у мусульман Коран есть весь текст, ниспосланный Пророку, к которому ничего не добавлено и из которого ничего не утрачено. Для внутрихристианского читателя важно заметить, что понятие сохранности имеет здесь догматический статус, значительно более жесткий, чем большинство христианских моделей богодухновенности библейских рукописей. Ат-Тасхири не рассматривает передачу текста как исключительно человеческий процесс, сопровождавшийся обычными для древней письменности вариациями; он видит в ней предмет прямого промыслительного ограждения.

Шестая глава продолжает эту апологию посредством анализа преданий сборника «ал-Кафи». Сначала ат-Тасхири реконструирует положительный образ Корана в наследии имамов: Писание формирует разум, сердце, чувства и волю; сопровождает человека в испытании; нуждается не только в чтении, но в усвоении и послушании. Характерна приведенная автором антропологическая цепь: «разум есть вождь мысли, мысль — вождь сердца, сердце — вождь чувств». Коран действует не магически и не только ритуально, а через упорядочение всей человеческой личности. Затем исследователь переходит к преданиям, которые использовались для обвинения ал-Кулайни и шиитов в признании искажения текста. Он различает достоверность цепочки передачи и истинность содержания, жанр нормативного хадиса и «занимательного рассказа», изменение последовательности или истолкования и действительную утрату коранических слов. Вывод автора категоричен: ни одно предание «ал-Кафи» не доказывает искажения Писания, а сомнительные сообщения должны оцениваться по общим правилам хадисоведения и согласовываться с более надежными свидетельствами. Сильная сторона этой главы состоит в демонстрации критического отношения к собственному преданию: почтение к классическому сборнику не означает признания автоматической достоверности каждого содержащегося в нем текста.

Седьмая и наиболее объемная глава первой части посвящена научному комментированию Корана. Ат-Тасхири различает тафсир как раскрытие словесного смысла и тавиль как возвращение к более глубокому смысловому уровню, обоснованному определенными доводами. Главной целью тафсира остается познание обращенного к человеку божественного повеления, включая различение общих и частных установлений, ясных и неясных мест, обязательных и рекомендательных предписаний. Научность не сводится для автора к применению естествознания. Она означает предметность, доказательность, соответствие истолкования самому тексту и привлечение компетентных дисциплин. Он резко критикует тафсир, подчиненный заранее избранной философской, мистической, политической или естественнонаучной системе. Его принципиальное замечание заслуживает особого внимания: «Коран не является полемическим, мистическим или естественнонаучным сочинением». Он может содержать основания для богословия, этики и размышления о природе, но не должен превращаться в энциклопедию, подтверждающую каждую новую теорию.

Разбор конкретных примеров показывает, насколько тонка позиция ат-Тасхири. Он признает допустимость сопоставления коранических выражений с установленными знаниями о мире, но отвергает «вчитывание» в айаты физических, химических или биологических теорий на основании поверхностного сходства слов. Под сомнение ставятся символические построения, не имеющие надежной языковой или преданийной опоры, включая фантастические толкования разрозненных букв. Одновременно автор не закрывает дверь перед научной чудесностью Корана и допускает, что развитие знания может раскрывать значения, непонятные прежним поколениям. Эта двойственность отражает реальную проблему современной исламской апологетики: стремление оградить Писание от быстро устаревающего конкордизма сочетается с желанием видеть в нем предвосхищение научных открытий. Выход ат-Тасхири ищет не в полном отказе от научного прочтения, а в строгом контроле метода, внимании к контексту, арабскому языку, целям Откровения и степени достоверности научной теории. Практическим итогом становится призыв к коллективному тафсиру, осуществляемому не одиночкой-энциклопедистом, а сообществом специалистов. Человеческий разум, каким бы сильным он ни был, не способен единолично охватить накопленное наследие коранистики, лингвистики, права, истории и наук о природе.

Вторая часть, обозначенная как собрание примеров «объективного коранического комментария», переводит герменевтические принципы в область общественного богословия. Вводный очерк «Путь цивилизации: прошлое и настоящее» изображает историю как противоборство двух линий. Первая есть линия божественного водительства, наместничества, верности первозданному завету, пророков и их наследников; вторая — линия неверия, тирании, многобожия и самовозвеличивания человека. Это не просто хроника сменяющих друг друга государств. История имеет нравственную структуру и эсхатологическую направленность: она судится по отношению общества к Богу, справедливости и человеческому достоинству. В шиитском горизонте такая философия истории завершается ожиданием имама ал-Махди, при котором земля, наполненная несправедливостью, будет исполнена праведности. Уже здесь заметен характерный переход автора от экзегезы к нормативному видению цивилизации: отдельные повествования о пророках становятся повторяющимися архетипами человеческой политики, а обещания первым мусульманам — принципами всемирной истории.

Первая глава второй части посвящена человеческой природе, фитре, названной «искусством Аллаха и Его вечным творчеством». Ат-Тасхири отвергает представление о человеке как о совершенно чистом листе, формируемом только внешней средой. В человеческом существе изначально заложены способности к богопознанию, нравственному различению, поиску красоты, общественной жизни и свободному совершенствованию. Религия не насилует природу, но пробуждает, дисциплинирует и направляет ее. В этом смысле единобожие представляет собой не чуждую человеку доктрину, а ответ на глубочайшее устремление его существа. Эстетика также включается в богословскую антропологию: человек способен к искусству потому, что сотворен наместником, призванным разумно и прекрасно обустраивать землю. Однако фитра не гарантирует автоматической праведности. Ее голос может быть заглушен страстями, общественной несправедливостью и ложными идеологиями, поэтому необходимы Откровение, пророческое воспитание и нравственная борьба. Сочетание естественной религиозности с потребностью в ниспосланном руководстве позволяет автору избежать как пессимистического учения о радикально испорченной природе, так и оптимистической идеи самодостаточного человеческого разума.

Следующая глава представляет Ибрахима как образ «цивилизованного человека» и возможную точку единения авраамических религий. Доклад, легший в ее основу, был прочитан на конференции авраамических религий в Кордове, что объясняет его диалогический и общечеловеческий тон. Исламский взгляд на жизнь раскрывается через несколько принципов: вера отвечает природе; Откровение сообщает детальное руководство; земная жизнь открыта вечности; религия охватывает все сферы существования; индивид не растворяется в обществе и способен изменить как личный, так и цивилизационный путь. Ибрахим становится воплощением этой модели. В нем соединяются рациональный поиск единого Бога, борьба с идолопоклонством, нравственное мужество, гостеприимство, молитва, забота о потомстве, строительство священного центра и готовность к жертве. Автор заключает: «Ибрахим — пример истинно цивилизованного, совершенного человека». Под цивилизованностью здесь понимается не техническая развитость и не утонченность быта, а способность формировать историю в соответствии с единобожием, справедливостью и ответственностью. Ибрахим есть «община в одном человеке», личность, которая не принимает нормы окружающей культуры как высший суд, но открывает новое общественное будущее.

Краткая глава о Мусе и Фирауне строится как политическая типология. Муса представляет линию пророческого освобождения, защиту угнетенных и восстановление человеческого достоинства. Фираун — не только древнеегипетский правитель, но устойчивый образ деспотизма: он разделяет народ, обманывает его, присваивает себе сакральный статус, уничтожает слабых, превращает власть в средство унижения и страха. История противостояния Мусы и Фирауна постоянно повторяется, поэтому кораническое повествование должно научить верующих распознавать инструменты тирании в любой эпохе. Ат-Тасхири тем самым отказывается от изолированного морализма, согласно которому религия занимается лишь частными добродетелями. Единобожие имеет политическое следствие: никакая человеческая власть не вправе занимать место абсолютного господства. Однако эта линия мысли могла бы быть развита глубже посредством анализа того, каким образом религиозная власть сама способна приобрести фараоновские черты. Автор убедительно критикует секулярный деспотизм, но значительно меньше говорит о внутренних механизмах ограничения власти, выступающей от имени Бога.

Глава о будущем человеческого общества соединяет полемику с капитализмом и марксизмом, учение о фитре и шиитскую эсхатологию. Капиталистическая модель критикуется за превращение свободы в господство капитала и за неспособность создать справедливый порядок; марксистская — за подавление индивидуальности, религии и естественных человеческих побуждений. Кораническая альтернатива не обещает автоматического прогресса. Будущее наступает через взаимодействие божественного обетования и человеческой ответственности. Автор пишет: «Кораническое будущее — это то, что настает только в качестве результата тяжелого труда Общины». Следовательно, вера в победу истины не должна производить пассивное ожидание. Человек укрепляет мысль, волю и терпение; общество исследует свои слабости, устраняет многобожие и несправедливость, восстанавливает рациональный диалог. Эсхатология становится практической этикой надежды. Вместе с тем утверждение ислама как «единственного пути к лучшему будущему» показывает предел открытости автора: диалог с другими системами допускается, но конечная нормативная полнота заранее приписана исламскому Закону.

Глава об условиях диалога особенно тесно связана с многолетним участием ат-Тасхири в межмазхабных и межрелигиозных встречах. Диалог для него не является дипломатической вежливостью или релятивистским обменом субъективными мнениями. Он представляет собой рациональный путь к истине, санкционированный Кораном и необходимый в праве, богословии, общественной жизни, отношениях религий и цивилизаций. Участники должны ясно определить предмет спора, обладать достаточным знанием, искренне искать истину, избегать высокомерия, установить общие основания, уважать оппонента, точно передавать его мнение и пользоваться наилучшей речью. Особое значение имеет коранический призыв приходить к «слову, равному для нас и для вас». Это не означает устранения различий, но требует начинать не с взаимных обвинений, а с действительного общего основания. Ат-Тасхири удачно соединяет эпистемологическую и нравственную стороны разговора: неправильно сформулированный предмет, невежество и логическая ошибка столь же разрушительны, как гордыня, презрение и желание победить любой ценой. Такая концепция чрезвычайно актуальна для внутрихристианских, христианско-мусульманских и общественных дискуссий, где формальная правота аргумента нередко соседствует с нравственно порочным способом его высказывания.

В главе о правах общества и индивида автор выводит понятие права из арабского хакк, связанного с утвержденностью, реальностью и истиной. Право не является произвольным соглашением государства и не создается одной лишь волей большинства. Оно укоренено в порядке творения, человеческой природе и абсолютной правоте Бога. Отсюда следует неразрывность прав и обязанностей. Человек имеет права перед обществом, но его тело, речь, слух, зрение, время, имущество, семья и даже совершаемые им религиозные действия обладают определенными «правами» перед ним. Такая перспектива значительно шире современного индивидуалистического языка притязаний: субъект оказывается включенным в сеть ответственности перед Богом, ближними, природой и историей. Ат-Тасхири рассматривает неприкосновенность жизни, обеспечение естественных потребностей, защиту от клеветы и распространения мерзости, взаимопомощь, права родственников, родителей, супругов, детей и нуждающихся. Семья понимается как первичная школа социального порядка. Особенно интересен космический масштаб главы: даже мир, время и место не являются безгласным сырьем для потребления, но имеют установленное Творцом назначение. Современная экологическая теология могла бы плодотворно развить этот мотив, хотя сам автор не доводит его до систематической экологической этики.

Завершающая глава посвящена международным отношениям и служит итогом социальной экзегезы сборника. Ат-Тасхири отвергает западное, как он его понимает, ограничение религии частной сферой: исламский Закон относится ко всей человеческой жизни, а значит, и к отношениям обществ и государств. В международной этике он выделяет справедливость, верность договорам, уважение человеческого достоинства, отказ от агрессии, помощь угнетенным, возможность мирного сосуществования и принцип соразмерного ответа. Последний не является разрешением неограниченной мести: взаимность ограничивается богобоязненностью и нравственными нормами. Даже пленник не утрачивает человеческого достоинства. Вместе с тем конечным горизонтом автора остается создание всемирного порядка, в котором Закон ислама будет признан совершенным основанием общежития. Здесь особенно отчетливо соединяются универсализм и конфессиональность его мысли. Ислам предлагается не как право одной религиозной группы на изоляцию, а как всемирный замысел справедливости; однако для немусульманского читателя неизбежно возникает вопрос, насколько такое «мировое государство» способно гарантировать действительное равноправие тем, кто не признает богословских предпосылок шариата. Автор уверенно провозглашает универсальность, но недостаточно подробно описывает институциональные гарантии свободы и несогласия.

Наибольшую непосредственную пользу книга принесет студентам исламского богословия и религиоведения, которым необходим обзор традиционных категорий коранистики, изложенный изнутри современной имамитской перспективы. Мусульманскому читателю она предлагает не только сведения, но модель интеллектуального благочестия: Писание необходимо читать, исследовать, защищать от ложных обвинений и воплощать в общественной жизни. Пастыри и религиозные просветители могут использовать главы о диалоге, правах и воспитании личности; специалисты по истории ислама — материал о самопонимании современного шиитского богословия и его стремлении к межмазхабному сближению; исследователи политической теологии — концепции наместничества, фитры, пророческой цивилизации и мировой справедливости. Для христианских богословов сборник особенно ценен как документ мусульманской доктрины Писания. Он позволяет увидеть, почему Коран воспринимается не только как текст для молитвы, но как непосредственная, охраняемая Богом речь, правовой источник и программа цивилизации. Одновременно книга не должна использоваться как нейтральное введение во все многообразие ислама: она выражает определенную шиитскую позицию, хотя и сознательно включающую суннитские источники.

К сильнейшим сторонам труда относится редкое сочетание верности преданию и рациональной самокритики. Ат-Тасхири не ограничивается повторением благочестивых формул, но сопоставляет определения, разбирает этимологии, различает уровни достоверности хадисов, выявляет методологические ошибки комментаторов и признает необходимость коллективной научной работы. Особенно убедительно выглядит его критика произвольного тафсира. В эпоху, когда священные тексты нередко используются для подтверждения заранее принятых политических или научно-популярных тезисов, требование возвращаться к языку, контексту, целям высказывания и целостности Писания обладает значением далеко за пределами ислама. Не менее важна его мысль о том, что научность комментария определяется не престижностью привлеченной дисциплины, а соответствием истолкования предмету. Физическая теория не становится коранической только потому, что толкователь нашел похожее слово; мистическое переживание не становится объективным смыслом айата только потому, что оно духовно возвышенно.

Другим достоинством является органическая связь экзегезы с антропологией и этикой. Ат-Тасхири не оставляет Коран в пространстве филологических дискуссий, но спрашивает, каким человеком должен стать его читатель и какое общество вырастает из такого чтения. Категория фитры связывает веру, разум, эстетику и право; образы Ибрахима и Мусы превращают пророческую историю в школу цивилизационной ответственности; учение о диалоге показывает, что защита истины не освобождает от уважения к собеседнику; концепция прав выводит общественную этику за пределы индивидуальных притязаний. Положительно следует оценить и межмазхабную направленность. Хотя автор остается убежденным шиитом, он регулярно цитирует суннитских экзегетов, лингвистов и богословов, не изображая все несогласие как результат нечестия. Его защита «ал-Кафи» также имеет примирительный смысл: она стремится устранить обвинение, веками служившее средством взаимного отчуждения между мусульманами.

Критические замечания прежде всего относятся к жанровому устройству сборника. Поскольку тексты возникли в разные периоды и для разных аудиторий, между частями отсутствует полная методологическая симметрия. Первая часть местами напоминает учебный курс, вторая — собрание программных докладов, а главы о будущем общества и международных отношениях приобретают характер религиозно-политического манифеста. Одни темы исследуются подробно, другие лишь конспективно. Повторяются формулы о фитре, универсальности ислама, борьбе истины и лжи. Переход от осторожного анализа значений к широким цивилизационным выводам не всегда сопровождается достаточной аргументацией. Название также создает ожидание культурологической панорамы, которому книга не вполне соответствует.

Более существенное методологическое ограничение состоит в том, что рационализм ат-Тасхири остается преимущественно внутренним, апологетическим рационализмом. Автор умеет критиковать слабые хадисы и произвольные комментарии, однако основные догматические посылки — божественное происхождение каждой части текста, его абсолютная сохранность, исключительная нормативная полнота ислама, особый авторитет Дома Пророка и грядущее правление ал-Махди — принимаются как установленные истины. Для конфессионального богословия это естественно, но академический читатель вправе ожидать более обстоятельного разграничения между историческим доказательством и исповеданием веры. Утверждение о собирании Корана при жизни Пророка, например, нуждалось бы в более полном рассмотрении конкурирующих преданий, ранних рукописей, вариантов чтения и сложной истории канонизации. Опровержение искаженности убедительно раскрывает официальную имамитскую позицию, но не заменяет текстологического исследования.

Определенное напряжение присутствует и в учении о научном тафсире. Автор справедливо отвергает поспешное отождествление айатов с современными теориями, но одновременно сохраняет возможность «научной чудесности», посредством которой позднейшее знание будто бы раскрывает ранее сокрытые значения. Граница между законным раскрытием смысла и апологетическим конкордизмом остается подвижной. Аналогичная проблема обнаруживается в рассуждении о неясных айатах. Ат-Тасхири приветствует разум как средство освобождения от слепого подражания, однако окончательное разрешение трудностей связывает с авторитетом Пророка и имамов. С имамитской точки зрения это последовательное решение, но в межконфессиональной дискуссии оно рискует стать круговым: авторитет имамов обосновывается определенным чтением Писания, а правильность этого чтения — авторитетом имамов.

Социально-политические главы порой отличаются схематичностью. Капитализм и марксизм описываются главным образом через их наиболее негативные последствия, без учета внутренних разновидностей, механизмов самокритики и исторической эволюции. Фитра объявляется универсальным основанием прав и религии, однако почти не рассматривается вопрос о том, почему люди и культуры, предположительно обладающие одной природой, приходят к столь различным моральным и метафизическим выводам. Глава о правах богата принципами, но недостаточно подробно обсуждает свободу смены религии, положение религиозных меньшинств, права женщин, границы государственного принуждения и защиту человека от сакрализованной власти. Международно-правовая концепция требует более тесного диалога с современным правом войны, институтами суверенитета, международными организациями и проблемой гражданства в религиозно неоднородном государстве. Идея всемирного исламского порядка выражает цельность мировоззрения автора, но оставляет без полного ответа вопрос, каким образом универсальная истина может быть политически воплощена без подавления совести.

С христианской богословской точки зрения труд особенно плодотворен там, где он побуждает сравнивать различные учения об Откровении. Ат-Тасхири последовательно мыслит Писание как ниспосланное словесное руководство, неразрывно связанное с правом и общественным устройством. Христианская традиция, напротив, связывает полноту Откровения прежде всего с Личностью воплотившегося Слова, а библейский текст — со свидетельством пророков и апостолов в истории Церкви. Это различие не устраняется ссылками на общее авраамическое наследие. Тем ценнее честность автора: диалог не требует скрывать несовместимые утверждения. Его глава об условиях разговора фактически предлагает правильный способ чтения всей книги — внимательно определить предмет различия, точно изложить позицию другой стороны, найти действительные общие основания и говорить «тем, что лучше», не превращая вежливость в догматический релятивизм.

В конечном счете «Коран в культуре мусульманских народов» следует оценить как содержательный, интеллектуально энергичный и богословски репрезентативный сборник, а не как исчерпывающий академический учебник. Его главная ценность заключается в демонстрации целостного кораноцентрического мировоззрения, где текстология связана с догматикой, догматика — с антропологией, антропология — с правом, а право — с философией истории. Ат-Тасхири стремится показать, что Коран нельзя без остатка поместить ни в прошлое, ни в частную религиозность, ни в одну научную дисциплину. Он остается живым словом, но его живость требует строгого метода; он обращен к разуму, но разум нуждается в Откровении; он формирует личность, но не отделяет личное спасение от общественной справедливости. Именно эта последовательность делает книгу значимым памятником современной шиитской мысли. Ее сильные стороны побуждают к серьезному диалогу, а слабые — напоминают, что конфессиональная цельность не освобождает богословие от исторической проверки, институциональной конкретности и постоянной критики собственных властных предпосылок. Поэтому сборник заслуживает вдумчивого чтения как мусульманами, так и христианскими богословами, религиоведами и всеми, кто стремится понять не только содержание отдельных коранических доктрин, но и тот образ религиозной культуры, в котором Писание продолжает претендовать на формирование целого человека и целого общества.