Мур - Таинство исцеления

Книга Томаса Мура «Таинство исцеления» появилась почти двадцать лет спустя после его знаменитой «Заботы о душе» (1992), сделавшей имя автора нарицательным для целого направления популярной психологии души и разошедшейся тиражом в несколько миллионов экземпляров по всему миру, и должна восприниматься как её прямое продолжение, обращённое уже не к душевной жизни человека вообще, а к одной из самых институционально закрытых и наукоёмких сфер современности — к медицине. Автор книги — фигура на первый взгляд не вполне ожидаемая в этом качестве: бывший монах ордена сервитов, богослов, доктор религиоведения Сиракузского университета и многолетний практикующий психотерапевт, ученик и последователь Джеймса Хиллмана, основателя архетипической психологии, которая, в свою очередь, восходит через Юнга к неоплатонической традиции Плотина. Мур не врач и не претендует на медицинскую экспертизу; его книга написана из иной точки зрения — из перспективы человека, который на протяжении десятилетий консультировал пациентов, читал лекции в госпиталях, онкологических центрах и медицинских школах Северной Америки, а под конец жизни сам оказался пациентом кардиологического отделения. Показательно, что книгу открывает эпиграф из «Метаморфоз» Овидия, где бог врачевания Асклепий говорит о себе: «В эту змею обращусь, но больше; таким появлюсь я, / Как подобает одним небожителям преображаться» — этот образ преображения через немощь и уязвимость задаёт тон всему дальнейшему повествованию, в котором болезнь предстаёт не только испытанием, но и своего рода посвящением. Именно это сочетание внешнего, гуманитарного взгляда на медицину и личного, телесного опыта болезни задаёт интонацию всей книги: она написана не как обвинение медицинской науке, а как приглашение вернуть в клиническую практику измерение, которое, по мысли автора, было вытеснено вместе с торжеством научного метода, и одновременно как размышление, вызванное вполне конкретными обстоятельствами — многолетним общением автора с врачами, медицинскими сёстрами и капелланами, встревоженными нарастающим выгоранием персонала и растущим отчуждением пациентов от системы здравоохранения.

Исторический и богословский контекст, в котором разворачивается аргументация Мура, довольно ясно очерчен уже в первых страницах книги. Автор опирается на классическое для платонической и неоплатонической традиции различение тела, души и духа: тело — то, что воспринимается пятью чувствами и выражает эмоции, дух — устремление ввысь, к трансценденции, знанию и дисциплине, душа же — начало, укоренённое в повседневности, в доме, в отношениях, в теле как таковом. Это разделение, восходящее к Аристотелю и Плотину и заново продуманное Джеймсом Хиллманом, служит Муру основным аналитическим инструментом: он показывает, что западная медицина Нового времени, начиная с XVII века, совершила исторический выбор в пользу духа — в пользу дисциплины, объективности, чистоты метода, — и в этом выборе постепенно растеряла душу, то есть способность видеть в теле не механизм, а средоточие индивидуальной, эмоционально насыщенной жизни. Главный богословский вызов, который ставит перед собой автор, состоит в том, чтобы, не оспаривая достижений научной медицины и не призывая к отказу от неё, показать: тело пациента остаётся телом символическим, телом, в котором душа проявляет себя даже тогда, когда врач видит перед собой лишь снимок, анализ или диагноз. Опорной для всей книги оказывается и мысль Гераклита в том прочтении, которое ей придаёт Хиллман: «По какой бы дороге ты ни шёл, не найдёшь границ души: настолько глубока её основа» — этот фрагмент Мур приводит как свидетельство того, что душа, в отличие от измеримого и картируемого тела анатомического атласа, принципиально не поддаётся исчерпывающему объяснению и потому требует от медицины не только знания, но и благоговения. Метод аргументации Мура при этом принципиально не систематичен в академическом смысле: книга строится не как трактат, а как последовательность личных историй, случаев из психотерапевтической практики, наблюдений над устройством больниц и размышлений над образами разных религиозных и мифологических традиций — христианской иконографии Христа-целителя, буддийского культа Будды Медицины с его лазуритовым сиянием, греческого культа Асклепия с его храмами-толосами и практикой инкубации, даосского «Дао дэ цзин», алхимических и астрологических текстов Парацельса. Такая эклектика — сознательный приём: Мур не подчиняет разные традиции единой богословской системе, а использует их как хранилище образов, которые, по его убеждению, глубже и точнее описывают опыт болезни, чем язык современной клинической статистики; вместе с тем сам он не раз оговаривается, что говорит о духе и душе не в узко конфессиональном, а в широком антропологическом смысле, вне зависимости от того, верует читатель в Бога или нет.

Первая часть книги, «Тело и душа», задаёт основной понятийный аппарат и вместе с тем читается как рассказ о личном пути автора к теме медицины. Открывающая её глава «Забота о людях, а не только о телах» начинается с истории приглашения Мура выступить перед сотрудниками онкологического центра «Парк Николлет» в Миннеаполисе вскоре после выхода «Заботы о душе»: высококвалифицированные специалисты, прекрасно подготовленные с научной точки зрения, оказались эмоционально не готовы к постоянному соприкосновению со смертью и всё чаще сталкивались с тем, что пациенты обращаются к альтернативной медицине в поисках недостающего человеческого измерения лечения. Онколог этого центра доктор Стивен Дуэйн формулирует свой профессиональный принцип так: «Я с глубоким уважением отношусь к тому воздействию, которое рак оказывает на человека, как физическому, так и эмоциональному. Я стараюсь внедрить это уважение в свою онкологическую практику» — и Мур прямо противопоставляет эту скромную формулу знаменитому швейцеровскому «благоговению перед жизнью», предпочитая ей менее патетическое, но не менее требовательное «уважение к человеку». Здесь же вводится рассказ о медсестре хосписа, испёкшей для умирающего пациента буханку бананового хлеба по его последней просьбе, — эпизод, к которому Мур возвращается как к образцу того, как простой, обыденный жест способен нести на себе вес почти сакрального причастия, и в этой же главе он вводит понятие психологического «комплекса» — материнского, экспертного и прочих, — предлагая медицинским работникам пятишаговую процедуру его распознавания и обезвреживания. Вторая глава, «Тело есть душа», отталкивается от строк Уильяма Блейка о неразделимости тела и души и превращается в одну из самых личных частей книги: рассказывая о собственном диагнозе — закупорке передней нисходящей артерии, которую кардиологи иронически называют «вдоводелом», — и о фразе врача «у него разбито сердце», Мур прослеживает историю собственных душевных «разрывов сердца», начиная с расставания с семьёй в пятилетнем возрасте и уходом в тринадцать лет в католическую семинарию, и настаивает на том, что видеть в теле лишь «предмет, отрезанный от жизни» — значит упускать его подлинную, символическую природу. Третья глава, «Целительная среда», переносит рассуждение с тела отдельного пациента на архитектуру и устройство больничного пространства: Мур сопоставляет современный медицинский центр со стеклянным барьером регистратуры с древнегреческим святилищем Асклепия, где круглое здание толоса стояло над лабиринтом ходов, ассоциировавшихся со змеями бога врачевания, и задаётся вопросом, нельзя ли современный больничный коридор осмыслить как путь инициации, а не как чисто функциональный переход, ссылаясь при этом на образ порога и его стража у Джозефа Кэмпбелла. В четвёртой главе, «Духовность медицины», в центре внимания оказываются капелланы и пасторские консультанты, а также фигура доктора Дэниела Бакстера, работавшего с больными СПИДом и убеждённого, что в сознании умирающего происходит работа по осмыслению прожитой жизни («никогда не поздно найти „то" в своей жизни», как писал Толстой в «Смерти Ивана Ильича», которого доктор Бакстер здесь цитирует); здесь же вводится ключевой для всей книги образ Будды Медицины, чей обет «я буду исцелять своим сиянием и своим присутствием» Мур предлагает сделать девизом для всех, кто ухаживает за больными, а хирург Аллан Дж. Гамильтон, которого автор также цитирует, признаётся: «Никто не говорил мне, что ни пациент, ни врач не может предпринять серьёзную операцию, не открывшись для духовной перестройки, а порой и для самой настоящей трансформации».

Вторая часть, «Душевный целитель», обращена к внутреннему опыту тех, кто работает в медицине и кто ей вверяет себя. Пятая глава, «Плохие новости», построена вокруг собственной истории автора — от внезапного головокружения на улице Сиэтла до диагноза, поставленного кардиологом в присутствии жены, и до охватившего Мура уныния, которое он, вопреки расхожему стремлению поскорее избавиться от тягостных чувств, описывает как психологически продуктивное состояние, побудившее его честно поговорить с близкими и довериться друзьям-врачам, среди которых он называет и своего друга, специалиста по релаксации доктора Герберта Бенсона из Гарварда, и врача Бальфура Маунта из Университета Макгилла, одного из основоположников паллиативной медицины в Северной Америке. Мур прямо говорит, что уныние и тревога перед лицом плохого диагноза не следует торопливо гасить, поскольку они «поворачивают мысли в определённом направлении и дают эмоциональный толчок сделать то, что следует» — и в этом наблюдении угадывается его психотерапевтический, а не морализаторский подход к переживаниям пациента. Шестая глава, «Медицина: работа или призвание?», выросшая из наблюдений за усталыми, равнодушными к «душе медицины» молодыми ординаторами в Хартфорде, разворачивает тему призвания как то, что Мур переживал и в собственной биографии, — уход из монастыря, случайная фраза профессора Лонни Кливера, определившая его переход в религиоведение, — и настаивает на том, что призвание не обязательно переживается как мистическое озарение, а чаще приходит через голос конкретного человека, учителя или наставника, вовремя сказавшего нужное слово. Седьмая глава, «Целительные сны и образы», содержит одну из самых запоминающихся критических зарисовок книги: пластиковую модель больного сердца в кабинете кардиолога, призванную демонстрировать патологию, но на деле — по мысли Мура — травмирующую воображение пациента отсутствием какой-либо красоты или утешения, в противоположность выкрашенному в мягкие тона томографу больницы системы «Плейнтри», о котором один из сопровождающих Мура сотрудников замечает: «ты как будто заходишь в уютную комнату для встречи с друзьями». Восьмая глава, «Душа больницы», прослеживает историю католической больницы Святого Франциска в Хартфорде, основанной сёстрами-миссионерками почти со стартовым капиталом в девять долларов шестьдесят пять центов, и использует введённое Джозефом Кэмпбеллом понятие мифа с его мистической, космологической, этической и психологической функциями, чтобы показать, как изначальные ценности учреждения способны определять его атмосферу спустя более чем столетие.

Третья часть, «Изящество в исцелении», посвящена более тонким и порой провокационным темам. Девятая глава, «Служение человечеству», отталкивается от швейцеровского принципа благоговения перед жизнью и обращается к текстам Парацельса, в частности к его словам: «В медицине не стоит падать духом и не стоит отчаиваться. От всякого недуга есть средство. Следовательно, ни одна болезнь не приводит неизбежно к смерти» — цитате, которую Мур использует не как медицинскую рекомендацию, а как пример духовной установки врача, отказывающегося сдаваться перед лицом болезни. Десятая глава, самая неожиданная в книге по названию — «Сестра Гнусен и маркиз де Сад», — опирается на более раннюю работу Мура «Тёмный эрос» и вводит различие между «десадовскими» ситуациями, в которых применение власти одним человеком над другим при взаимном согласии служит благу второго (стоматологическая процедура, хирургическая операция, строгая больничная дисциплина), и подлинным насилием или садомазохистской патологией; глава требует от читателя определённой богословской и психологической подготовки, поскольку удерживает деликатную грань между необходимым медицинским авторитетом и злоупотреблением им. Одиннадцатая глава, «Душа еды», превращается в почти автобиографический очерк о собственном пищевом пути автора — от простой среднезападной кухни пятидесятых годов через вегетарианство, привитое его женой Джоан Хэнли, инструктором кундалини-йоги, до эпикурейского понимания трапезы как одного из простейших и вместе с тем сакральных удовольствий человеческой жизни, — и заканчивается предложениями о том, как переосмыслить больничное питание. Двенадцатая глава, «Уважение к телу», возвращается к тезису о теле как символической, а не только анатомической реальности, ссылаясь на понятие «тела в контексте» психолога Бернда Йегера и на фрейдовский психоанализ телесности рта, в связи с которым Мур обращает внимание на то, что сам Фрейд, много писавший об оральной символике, в конце жизни умер от рака ротовой полости, — совпадение, которое автор предлагает воспринимать не как курьёз, а как иллюстрацию того, насколько глубоко символические пласты тела связаны с его материальной судьбой.

Четвёртая часть, «Страждущие целители», подводит книгу к практическим выводам. Тринадцатая глава, «Исцеление болезнью», начинается с истории соседки автора Пег, которая, узнав о неизлечимом раке лёгких, после периода отчаянных метаний вбежала к Муру со словами «я исцелилась!», имея в виду не выздоровление тела, а обретённый покой перед лицом смерти; отталкиваясь от этого случая, Мур подвергает критике саму метафору «войны с болью», предложенную названием одной обсуждавшейся с ним книги известного врача, и противопоставляет ей строки из «Дао дэ цзин» — «Добивайся результатов, / Но не насилием. / Применивший насилие утратит силу» — как более верную установку по отношению к болезни, которую нельзя победить, но можно прожить. Четырнадцатая глава, «Пестование души», предлагает читателю два практических перечня — того, что питает душу (дружба, природа, дом, еда, семья), и того, что питает дух (созерцание, уединение, путешествия, ретрит), — и показывает, как их можно применять в условиях больницы даже пациенту или медработнику, лишённому досуга. Пятнадцатая глава, «Практическое руководство для пациентов», написана в форме прямых советов — сохранять свою индивидуальность перед лицом обезличивающей системы, приносить в палату личные вещи, находить того, кто будет отстаивать твои интересы, — и построена на контрасте между беспорядочной, но душевной ирландской больницей юности автора и опрятной, но безликой бостонской клиникой его зрелых лет. Наконец, шестнадцатая глава, «Душевный врач, медбрат и медсестра», завершает книгу размышлением над самим словом «доктор», восходящим к латинскому «doctus» — «обученный», — и к греческому идеалу «пайдейи», широкого гуманитарного образования; здесь же приводится ещё одна цитата из Парацельса — «Врач должен обращать внимание на незримое. Ему следует знать зримое и распознавать болезни, как распознают их те, кто врачом не является, по симптомам. Но это не делает его врачом; врачом он становится лишь тогда, когда начинает разбираться в непоименованном, незримом» — которая служит своего рода итоговой формулой всей книги: медицина, по мысли автора, по своей природе принадлежит не столько естественным, сколько гуманитарным наукам, а её специализированные знания — лишь инструмент на службе более широкого, сострадательного участия в жизни другого человека.

Аудитория, которой адресована эта книга, довольно широка, но всё же имеет ясно очерченный центр. В первую очередь она будет полезна капелланам, пасторским консультантам и представителям пастырского душепопечения, работающим в больницах и хосписах: Мур напрямую обращается к их профессиональному опыту, ссылается на конкретных капелланов, с которыми беседовал, и по существу формулирует для них богословски обоснованную программу присутствия рядом с страждущим человеком. Не меньшую пользу из книги извлекут врачи, медицинские сёстры и медбратья, администраторы больниц и организаторы здравоохранения, интересующиеся интегративной медициной и человекоцентричным дизайном лечебных учреждений, — для них книга послужит скорее источником образов и практических идей, чем строгим руководством. Психотерапевтам и специалистам по консультированию она предложит модель применения архетипической психологии за пределами кабинета, к телесному и институциональному опыту болезни, а преподавателям медицинских учебных заведений — конкретный материал для размышления о том, какое место в подготовке будущего врача должны занимать гуманитарные дисциплины, самоанализ и знакомство с историей медицины додекартовской эпохи. Наконец, книга обращена и к самим пациентам и их близким — тем, кто хотел бы, оказавшись в системе здравоохранения, сохранить чувство собственного достоинства и человечности; для этой аудитории особенно важны пятнадцатая и четырнадцатая главы с их конкретными, почти пошаговыми рекомендациями. Читателю, ищущему в первую очередь строгой богословской систематики или клинически проверенных протоколов, книга, вероятно, покажется недостаточной, — но именно широта и разнородность адресатов составляет её сознательный замысел: Мур пишет не учебник и не богословский трактат, а книгу-собеседника, к которой можно обращаться и как врач, и как пациент, и как душепопечитель. Показательно и то, что книга рассчитана на читателя, готового мириться с определённой мерой личного, автобиографического материала: тот, кто ищет обезличенного, строго профессионального руководства, может воспринять многочисленные истории из жизни самого Мура как избыточные, тогда как для читателя, склонного к рефлексивному, медленному чтению, именно эти истории и составляют главную притягательность книги.

Показательно и то, как по-разному распределяется внимание автора между четырьмя частями книги: если первые восемь глав обращены прежде всего к профессиональному сообществу — врачам, капелланам, администраторам, проектировщикам больниц, — то начиная с девятой главы акцент постепенно смещается к более личной, экзистенциальной проблематике самого пациента, готовя читателя к практическим рекомендациям заключительной, четвёртой части; такая архитектура книги, при всей её кажущейся рыхлости, на деле довольно последовательно ведёт от институционального к сокровенно-личному, от больницы как учреждения к больному человеку внутри неё.

Сильные стороны книги во многом определяются самим положением автора на границе нескольких традиций. Прежде всего, Мур обладает редким даром соединять глубокую эрудицию — в античной философии, христианской мистике, буддийской иконографии, даосской классике, юнгианском и хиллмановском психоанализе — с почти терапевтической простотой языка, благодаря чему сложные архетипические построения не превращаются в кабинетную абстракцию, а прорастают из конкретных, узнаваемых сцен: разговора с пациентом по имени Айра, медсестры с банановым хлебом, собственной ангиографии автора. Во-вторых, книга подкупает интеллектуальной честностью автора по отношению к собственному опыту: Мур не описывает болезнь со стороны наблюдателя, а сам проходит путь пациента кардиологического отделения, и это личное свидетельство придаёт его теоретическим построениям вес, которого не могла бы дать чисто академическая работа. В-третьих, чрезвычайно ценно то, что автор не ограничивается критикой, а последовательно указывает на действующие положительные примеры — прежде всего на сеть больниц «Плейнтри» и на больницу Святого Франциска в Хартфорде, — показывая, что предлагаемые им изменения не утопичны, а уже частично реализованы в конкретных учреждениях. Наконец, важным достоинством книги следует признать её экуменическую, в широком смысле слова, открытость: Мур обращается к христианским, буддийским, языческим и даосским образам исцеления не для того, чтобы навязать читателю ту или иную веру, а чтобы показать, что забота о душе больного — задача, стоящая выше конфессиональных границ, что особенно ценно для капелланской работы в современных многоконфессиональных больницах. Стоит отметить и композиционное мастерство автора: несмотря на кажущуюся свободу изложения, каждая глава организована вокруг одного-двух узнаваемых, почти новеллистических эпизодов, что делает книгу удобной для чтения по частям — качество немаловажное для целевой аудитории, зачастую лишённой досуга для сплошного, многочасового чтения.

Вместе с тем книга не свободна от слабостей, которые стоит обозначить с той же ясностью, с какой были названы её достоинства. Прежде всего бросается в глаза почти полное отсутствие эмпирической проверки выдвигаемых тезисов: за исключением отдельных ссылок на практику больниц системы «Плейнтри», Мур не приводит статистических данных об исходах лечения, удовлетворённости пациентов или профессиональном выгорании персонала, которые могли бы подтвердить связь между «душевностью» лечебного учреждения и его клинической эффективностью; вся аргументация строится на анекдотическом материале — ярком, убедительном на уровне интуиции, но методологически недостаточном для того, чтобы убедить скептически настроенного читателя, воспитанного, по выражению самого автора, в парадигме доказательной медицины. Во-вторых, обращение Мура к домодерной медицинской традиции — прежде всего к Парацельсу с его алхимией и астрологией — рискует создать впечатление идеализации прошлого, в котором сам автор, впрочем, признаёт присутствие огромного количества страдания, невежества и высокой смертности; книга не даёт удовлетворительного ответа на вопрос, почему научная медицина в итоге вытеснила домодерные практики целительства, если те действительно были столь духовно богаты, — и рискует создать у неподготовленного читателя ложное ощущение равнозначности символического и клинического знания там, где на кону стоит человеческая жизнь. В-третьих, при всём сочувствии к переутомлённым и выгорающим медицинским работникам, книга довольно поверхностно затрагивает институциональные и экономические причины кризиса современного здравоохранения — систему медицинского страхования, дефицит кадров, давление судебных исков о врачебной небрежности, бюрократическую нагрузку, — упоминая их, но не предлагая структурных решений; предложенные автором меры (дружеская беседа, украшение палаты, изменение цвета томографа) действенны на уровне индивидуального опыта, но заведомо недостаточны там, где причины выгорания коренятся в организации труда и финансировании отрасли; читатель, работающий в условиях хронической нехватки времени на приём одного пациента, вправе спросить, откуда взять те самые несколько минут на неспешный разговор, к которому призывает автор. Стоит добавить и чисто композиционную оговорку: свободная, эссеистическая манера изложения, будучи безусловным достоинством книги как чтения, оборачивается и определённой ценой — отдельные идеи (например, о комплексах или о десадовских ситуациях) возникают, развиваются на протяжении нескольких страниц и затем практически не получают развития в последующих главах, из-за чего книга временами воспринимается скорее как собрание тематически связанных эссе, чем как последовательно выстроенное рассуждение с нарастающей аргументацией. Наконец, десятая глава о маркизе де Саде, при всей философской осмысленности проводимого в ней различения, представляет собой богословски и этически наиболее уязвимую часть книги: используя фигуру де Сада как инструмент осмысления врачебной власти, автор ступает на зыбкую почву, где терминологическое разграничение «десадовской ситуации» и подлинного насилия может быть не столь очевидным для читателя, не разделяющего психоаналитических предпосылок автора, и где более богатая теологическая традиция размышления о власти, служении и смирении — от апостола Павла до отцов-пустынников — могла бы дать не менее глубокую, но менее провокационную опору для того же аргумента.

Отдельного внимания заслуживает и вопрос о богословской природе самого метода Мура, особенно применительно к читателю, воспитанному в русле восточнохристианской, святоотеческой традиции. Юнгианская и хиллмановская архетипическая психология, на которую последовательно опирается автор, по существу трактует Христа-целителя, Будду Медицины, Асклепия и Гуаньинь как функционально равнозначные образы одного и того же архетипа Целителя, различающиеся культурным обличьем, но не сущностью; в заключительных строках книги эти фигуры действительно перечисляются подряд, через запятую, как разные имена одной и той же целительной силы. Такой подход прекрасно работает как психологический инструмент межкультурного диалога в условиях многоконфессиональной американской больницы, но с точки зрения христианского, и тем более православного богословия он неизбежно нивелирует уникальность и единственность искупительного служения Христа, растворяя его в общем архетипическом ряду наряду с языческими и буддийскими божествами. Читателю, ищущему в этой книге христологически строгого учения об исцелении, стоит заранее иметь в виду эту особенность авторского метода: Мур говорит на языке психологии религии и сравнительного религиоведения, а не догматического богословия, и его синкретизм — не случайная небрежность, а прямое следствие его научной школы.

В целом «Таинство исцеления» следует читать не как систематическое богословие болезни и не как клиническое руководство, а как книгу-приглашение — приглашение врачам, медицинским сёстрам, капелланам и самим пациентам сделать один шаг в сторону от чисто механистического взгляда на тело и заметить, что за каждым диагнозом, каждой процедурой и каждым больничным коридором стоит не только организм, подлежащий лечению, но и душа, ищущая смысла, утешения и присутствия другого человека. Именно в этой скромности замысла — не заменить медицинскую науку, а мягко её дополнить — заключена и сила книги, и её ограниченность: она едва ли даст читателю строгую теорию или доказанную методику, но она способна, подобно буханке бананового хлеба из рассказанной автором истории, стать тем простым, но точным жестом, который меняет качество последних или самых трудных часов человеческой жизни. Для русского читателя, впервые открывающего Мура спустя более чем десятилетие после мировой известности «Заботы о душе», эта книга станет скорее поводом к размышлению и практическим наблюдением над собственным опытом посещения больниц, чем готовым учением, — и в этом качестве, при всех оговорках, которые уместно сделать по поводу её метода, она сохраняет самостоятельную ценность.