Несмелов - Догматическая система Григория Нисского

Перед нами один из самых ранних и одновременно наиболее показательных трудов Виктора Ивановича Несмелова — «Догматическая система святого Григория Нисского», первоначально изданная в Казани в 1887 году. Уже само происхождение книги многое объясняет в ее характере. Это не популярное изложение святоотеческого наследия и не благочестивое жизнеописание каппадокийского отца, а крупное академическое исследование, выросшее из курсовой работы выпускника Казанской духовной академии. Работа была оценена настолько высоко, что была рекомендована к представлению на степень магистра богословия, присужденную Несмелову в 1888 году; впоследствии ее автор стал одним из наиболее оригинальных представителей русской духовно-академической философии. Поэтому книгу следует читать сразу в двух исторических горизонтах. Ее непосредственный предмет — богословие IV века и прежде всего мысль святителя Григория Нисского, формировавшаяся в эпоху арианских споров, развития никейского богословия и становления языка тринитарной и христологической догматики. Но сама реконструкция этого богословия принадлежит концу XIX века, когда русская академическая школа стремилась не только пересказывать святых отцов, но и восстанавливать их мировоззрение как внутренне связанную систему. Именно этим стремлением определяется как исключительная сила книги Несмелова, так и ряд ее неизбежных ограничений.

Главная проблема труда формулируется шире, чем вопрос о том, чему именно учил Григорий Нисский по отдельным догматическим темам. Несмелова интересует возможность самой христианской догматической науки. Каким образом богослов может пользоваться философией, не превращая Откровение в материал для свободной спекуляции? Как соотносятся данная Церкви истина и человеческое рациональное ее раскрытие? Где заканчивается законное богословское рассуждение и начинается рационализм, подчиняющий веру автономному разуму? Эти вопросы для Несмелова имеют не отвлеченно-методологическое значение: он видит их непосредственно воплощенными в полемике Григория с Евномием. Григорий, по его реконструкции, не стремился философски «переработать» содержание христианства, но хотел философски проникнуть в уже данную истину. Вечные истины богословия не создаются человеческим умом, а принимаются из Откровения; философская аргументация не увеличивает и не уменьшает их достоверности, но способствует их сознательному усвоению. Отсюда одна из самых выразительных формул всей книги: «Откровение не загадка, которую как хочешь, так и разгадывай». Для Несмелова это фактически герменевтический принцип: разум должен спрашивать не о том, что можно заставить Откровение означать, а о том, как открываемая им истина может быть понята без внутреннего противоречия.

Уже здесь обнаруживается характерный метод Несмелова. Он почти никогда не излагает догмат Григория изолированно. Сначала реконструируется история вопроса, затем показываются конкурирующие решения, после чего определяется место Нисского богослова в развитии церковной мысли. Поэтому книга является не просто монографией о Григории, но в значительной степени историей древнехристианской догматики, организованной вокруг его наследия. Автор постоянно вводит в разговор Иринея Лионского, Иустина, Климента Александрийского, Оригена, Тертуллиана, Афанасия Великого, Василия Великого, Григория Богослова, а с другой стороны — гностиков, Ария, Аэция, Евномия, Македония и Аполлинария. Такая композиция позволяет увидеть догмат не как позднейшую формулу, механически наложенную на более раннюю эпоху, а как результат длительной полемики, в которой церковному сознанию приходилось уточнять собственный язык. Именно поэтому повествование Несмелова нередко становится длинным: прежде чем сказать, что думает Григорий, он желает показать, почему соответствующий вопрос вообще возник и какие интеллектуальные возможности были перед богословом IV века.

Обширное введение книги подтверждает эту установку. Несмелов сначала характеризует Григория как богослова-догматиста, рассматривает его место среди великих современников, отношение к философии, сильные и слабые стороны его мышления и его зависимость от Оригена. Затем следует необычайно подробный библиографический очерк, в котором разбираются прежние попытки классификации сочинений Нисского святителя и группируются произведения, относящиеся к Троице, миру и человеку, Лицу Спасителя, спасению и последним судьбам человечества. Этот библиографический массив может показаться современному читателю чрезмерным, однако он выполняет важную функцию: Несмелов хочет доказать, что его «система» не построена на нескольких случайно выбранных цитатах. Перед тем как систематизировать мысль Григория, он устанавливает корпус источников, показывает жанровые различия и учитывает обстоятельства полемических трактатов. Тем самым книга соединяет патрологическую работу с систематическим богословием.

Следующее за введением специальное «вступление в догматическую систему» посвящено уже не библиографии, а богословской эпистемологии. Здесь рассматриваются понятие догмата, необходимость сознательного усвоения догматической истины, взаимоотношение веры и разума и, наконец, руководящие принципы богословского исследования: Писание, Предание, неизменность церковных вероопределений и осторожность в вопросах, не получивших общецерковного разрешения. Это один из самых значимых разделов труда, потому что Несмелов здесь фактически дает ключ к последующим сотням страниц. Григорий интересен ему не как свободный религиозный философ, которому церковная традиция лишь поставляет темы, а как церковный мыслитель, стремящийся пользоваться разумом внутри пространства веры. В заключении Несмелов снова вернется к этой мысли и скажет, что истинная христианская философия для Нисского отца «сокрыта в книгах св. Писания», вследствие чего основами догматической науки становятся послушание Библии, следование Преданию и сохранение церковных формул.

Первая основная часть книги, занимающая страницы 113–308 оригинального издания, посвящена «Богу в Себе Самом». Ее внутренняя последовательность весьма показательна: Несмелов начинает с бытия Бога, переходит к богопознанию и свойствам Божиим и лишь после этого предпринимает огромный разбор учения о Святой Троице. В разделе о бытии Божием рассматриваются врожденное богосознание, космологическое и физико-телеологическое доказательства. При этом автору важно не столько превратить Григория в предшественника поздней естественной теологии, сколько показать исходную убежденность святителя: вера в Бога укоренена одновременно во внутреннем религиозном сознании человека и в разумном созерцании мира. Несмелову особенно близка такая постановка вопроса, и уже здесь можно заметить темы, которые позднее станут центральными для его собственной «Науки о человеке»: человек не просто внешне собирает доказательства о трансцендентном Боге, но обнаруживает в себе самом духовные основания для религиозного познания.

Раздел о богопознании значительно сложнее. Несмелов тщательно проводит различие между непостижимостью Божественной сущности и действительной возможностью знания Бога. Его исторический экскурс проходит от гностических крайностей через Иринея, Иустина и Климента к арианской и евномианской проблематике; именно Евномий становится здесь главным противником. Евномианский рационализм ошибочен, по Несмелову, не потому, что разум вообще не должен участвовать в вере, а потому, что разуму приписывается функция высшего суда над Откровением. В этом различии заключается одно из лучших мест всей монографии. Автор не удовлетворяется простой оппозицией «вера против разума». Напротив, он показывает, что сам Григорий требует осмысленной веры, но отрицает превращение понятийного аппарата в меру Божественного бытия. Поэтому апофатизм Нисского отца у Несмелова не является агностицизмом: сущность Бога непостижима, но Бог действительно познается в отношении к творению, в Своем откровении и в тех свойствах, которые относятся к Нему как к беспредельному духовному Существу.

Раздел о свойствах Божиих продолжает эту линию. Несмелов сводит множество атрибутов к фундаментальному понятию беспредельности: вечность, самобытность, вездеприсутствие, неизменность, всеведение, премудрость и всемогущество раскрываются как различные способы выразить трансцендентность и абсолютную духовность Бога. Существенно, что такая систематизация уже несет на себе отпечаток самого Несмелова. В текстах Григория эти свойства не обязательно образуют школьную последовательность; исследователь собирает их в концептуальную систему. Именно здесь становится заметно, что название книги следует понимать методологически: Несмелов не обнаруживает у Григория готовый учебник догматики, а реконструирует систему из произведений, написанных по разным поводам.

Центральное место первой части закономерно занимает учение о Троице, которому отведено более ста сорока страниц. Сначала автор прослеживает историю тринитарной мысли от раннехристианской веры через гностические и монархианские искажения к арианскому кризису, затем подробно разбирает Евномия и только после этого переходит к положительной позиции Григория. В учении о Сыне Несмелов выделяет вечное и безначальное рождение от Отца, единосущие и одновременно личное различие. Особенно интересен анализ аналогий. Григорий использует образы огня, света, человеческой природы, рождения; но Несмелов постоянно напоминает, что такие аналогии не являются доказательством тайны в строгом смысле. Даже пример Адама и Авеля, которым иллюстрируется возможность единосущия при различном образе происхождения, автор признает неточным, хотя считает его основной вывод правильным. Это трезвое отношение к святоотеческим аналогиям составляет важное достоинство книги: Несмелов почитает авторитет отца Церкви, но не превращает каждое его диалектическое построение в непогрешимое философское доказательство.

Еще показательнее изложено учение о Святом Духе. Несмелов помещает его на фоне недостаточной разработанности пневматологии предшествующей эпохи, полемики с духоборцами и Евномием. У Григория он выделяет личное бытие Духа, Его отношение к Отцу и Сыну, исхождение от Отца, единосущие и равенство трех Божественных Лиц; внимание уделяется и своеобразным формулам о Духе как «царстве» Отца и «помазании» Сына, а также представлению о деятельности, исходящей от Отца, совершающейся через Сына и завершающейся в Духе. Здесь особенно хорошо видно, насколько Несмелов заинтересован не только в правильности догматического результата, но и в логике его достижения. Он регулярно отмечает, что аргумент может быть верным внутри никейского богословского пространства и все же не убеждать Евномия, поскольку тот исходил из совершенно иной системы исходных посылок. Такая чувствительность к логике оппонента делает книгу гораздо более серьезной, чем простая коллекция «православных ответов еретикам».

Вторая часть, «Учение о Боге в Его отношениях к миру и человеку», еще масштабнее и занимает страницы 309–622. Она начинается с ангелологии, затем переходит к космологии, антропологии, учению о зле, христологии, сотериологии и эсхатологии. Такая последовательность демонстрирует замысел Несмелова: от Бога в Себе Самом — к сотворенному духовному миру, затем к материальному миру, к человеку как соединению духовного и телесного, к трагедии свободного отпадения и далее к восстановительному действию Бога во Христе. За внешне школьной схемой стоит достаточно цельная драматургия: творение, свобода, зло, воплощение, спасение и окончательное восстановление.

Ангелология занимает сравнительно небольшой объем, однако играет важную переходную роль. Ангелы рассматриваются как сотворенные разумно-свободные существа, отличные и от Бога, и от человека. Обсуждаются их происхождение, духовность, воля, нравственное возрастание, служение и иерархические различия. Несмелов подчеркивает библейское основание мысли Григория: предвечна только Троица; все прочее, включая ангелов, принадлежит области творения. Интерес к нравственному возрастанию ангельского мира особенно характерен для Нисского богословия в реконструкции Несмелова: совершенство тварного бытия мыслится не как неподвижное обладание завершенным состоянием, а как жизнь, ориентированная к благу.

В космологии книга становится заметно более философской. Григорий защищает творение из ничего и отвергает как эманационную картину происхождения мира, так и представление о независимой, совечной Богу материи. Затем Несмелов подробно анализирует попытку объяснить, каким образом чистый Дух может быть Творцом материального мира, и знаменитую мысль Григория о нематериальных основаниях вещественного бытия. Мир, согласно этой реконструкции, создан Богом не только как готовая совокупность вещей, но и как упорядоченная система сил и законов, способная развертывать заложенные Творцом возможности. Несмелов очень высоко оценивает этот аспект Григория и даже проводит параллели с естественно-научными теориями своего времени. В телеологическом отношении это означает соединение закономерности природы и Божественного замысла: мир действует согласно собственным необходимым законам, но сами цели и порядок этих законов получены от Высшего Разума.

Антропология принадлежит к наиболее глубоким отделам исследования и одновременно яснее всего предваряет будущую собственную философию Несмелова. Человек отличается от остальных видимых существ своим высшим назначением; его природа объединяет тело и разумно-духовное начало. Автор подробно разбирает психологическую терминологию Григория, отношение души к телу, проблему чувственной способности и особенно учение об образе и подобии Божием. Несмелов проводит здесь чрезвычайно продуктивное различие: разумность и свобода относятся к первоначальным совершенствам человеческой природы и потому выражают образ Божий, тогда как чистота, бесстрастие, блаженство и иные нравственные качества принадлежат к совершенствам жизни, которые должны раскрыться в процессе уподобления Богу. В одном из приводимых им мест Григорий связывает «точное подобие Божие» именно с движением души к Высочайшему Существу. Тем самым человек для Григория — не статическая сущность, а призванное к становлению существо; образ дан, подобие осуществляется.

Отсюда Несмелов естественно переходит к первобытному состоянию человека и проблеме грехопадения. Этот раздел особенно интересен тем, что исследователь не скрывает колебаний Григория между аллегорическим и буквальным пониманием библейского повествования о рае. Рассматриваются древо познания, состояние разума и воли первых людей, качество первоначального тела и вопрос о местонахождении рая. Именно такие места показывают, что Несмелов далек от идеализированного представления, будто у великого отца Церкви каждая частная мысль безупречно согласована со всеми прочими. Для него важнее выявить движение мысли и показать, где философская гипотеза входит в напряжение с экзегетической и церковной установкой.

Учение о зле становится поворотным пунктом всей системы. После исторического экскурса Несмелов формулирует позицию Григория так: добро соответствует нормальному, Богом установленному бытию, тогда как зло не обладает самостоятельной онтологической сущностью и представляет собой отрицание должного порядка, своего рода «не-бытие». Поэтому происхождение зла необходимо связывать не с каким-либо вечным злым началом и не с материальной природой, а со свободой разумных существ. Грех ангела и грех человека остаются в последнем основании иррациональными: разумно объяснить, почему свободное существо предпочло мнимое добро подлинному, невозможно без превращения греха в необходимость. Григорий, как показывает Несмелов, объясняет соблазн тем, что зло никогда не привлекает именно как зло; оно маскируется под благо, а падение становится ошибочным актом оценки и желания. Здесь антропология, этика и метафизика оказываются тесно связанными: зло паразитирует на добре и именно поэтому не может претендовать на равный с ним онтологический статус.

После учения о грехе книга переходит к Лицу Спасителя. Несмелов предваряет положительное изложение пространным разбором христологических заблуждений IV века, прежде всего Аполлинария. Для него это необходимо потому, что христология теснейшим образом зависит от антропологии: если человеческий ум по самой природе является источником греха, как полагал Аполлинарий в реконструкции Несмелова, то полное восприятие человеческой природы Сыном Божиим становится проблематичным. Поэтому православное учение должно утвердить одновременно полное Божество, полное человечество и единство Лица Христа. В положительной части Несмелов показывает Григория защитником всех трех положений: Христос — истинный и совершенный Бог, истинный и совершенный человек и единое Богочеловеческое Лицо, в Котором две совершенные природы не уничтожают одна другую. Для истории догматики особенно полезно, что автор не механически подменяет язык IV века позднейшей халкидонской терминологией, а демонстрирует процесс поиска понятий, хотя местами все же оценивает Григория с точки зрения более поздней догматической определенности.

Сотериология занимает страницы 519–573 и представляет собой, пожалуй, наиболее насыщенную историко-догматическую часть второй половины книги. Несмелов прослеживает древнецерковные объяснения смерти Христа, в том числе мотив выкупа, его развитие у Иринея, Тертуллиана и Оригена, критику Григория Богослова и более жертвенно-примирительное направление Василия Великого. На этом фоне реконструируется собственная позиция Нисского святителя: необходимость спасения, значение смерти Христовой, примирительная жертва, победа над диаволом, сошествие во ад и освобождение узников смерти. Но Несмелов не останавливается на объективном совершении искупления. Далее Христос рассматривается как новый родоначальник человечества, второй Адам, благодаря Которому спасительные последствия Его дела могут распространяться на людей; затем обсуждаются вера, крещение, Евхаристия, Церковь и, наконец, взаимодействие человеческой свободы и Божественной благодати. В этом отношении сотериология Григория у Несмелова подчеркнуто синергийна: благодать необходима как врачующая сила, однако она не должна уничтожать человеческую свободу и превращать добродетель в действие Бога вместо человека.

Эсхатология завершает догматическую систему и одновременно выводит на поверхность ее наиболее спорную черту. Несмелов последовательно разбирает смерть, состояние после смерти, всеобщее воскресение, соединение души с собственным телом, последний суд, очистительные мучения и, наконец, восстановление всех в первоначальное состояние. В оглавлении последнего раздела прямо названы «конечное истребление греха», возвращение диавола к Богу, окончание дела спасения и открытие Царства славы. Важно, что Несмелов не пытается скрыть напряжение между этими философско-эсхатологическими построениями и другими высказываниями Григория. Напротив, он замечает, что в философских трактатах святитель бывает значительно смелее, тогда как в церковной проповеди способен придерживаться более непосредственного библейского языка; именно это различие когда-то породило подозрения в оригенистических интерполяциях, которые сам Несмелов считает неосновательными.

В заключении книги разрозненные нити наконец собираются в единую концепцию. Несмелов утверждает, что Григорий, с одной стороны, был убежденным защитником церковно-библейского богословия против евномианского рационализма, а с другой — наследником оригеновской традиции свободного философского умозрения. Для объяснения этого двойственного характера он удачно противопоставляет «диалектику понятий» Евномия «диалектике образов» Григория. Евномий пытается логикой понятий судить объективное содержание Откровения; Григорий использует образы и аналогии лишь как приблизительные средства, подчиненные Откровению. Поэтому, когда философский аргумент оказывается слабым, должна сохраняться сама церковная истина. В приводимой Несмеловым мысли Григория эта позиция выражена предельно ясно: даже если рациональный ответ недостаточен, остается «твердым и неподвижным» принятое от отцов Предание.

Но именно заключение делает рецензию Несмелова особенно ценной, поскольку оно вовсе не превращается в панегирик. Автор говорит о внутреннем напряжении, а местами и о непоследовательности Нисского богословия. Космология, антропология и эсхатология, по его оценке, временами становятся почти чисто философскими отделами, в которых библейское свидетельство служит лишь исходным пунктом для дальнейшего умозрения. Несмелов восхищается интеллектуальной смелостью таких построений, как учение о нематериальных основаниях материального мира или развитие мира по вложенным в него силам и законам, но одновременно замечает, что Григорию не всегда удается гармонично соединить философский разум с собственным заявленным принципом церковно-библейского богословия. Показательны разобранные им колебания вокруг идеи «внутреннего рая» и трехчастного состава человека: философская гипотеза сначала защищается, затем для нее ищутся библейские основания, а позднее она может быть оставлена под давлением церковного Предания или богословских последствий.

И все же Несмелов считает, что у системы есть настоящий внутренний центр. Он выражает его замечательной формулой: «Бог создал человека прекрасным и назначил его для еще более прекрасного». Эта фраза связывает антропологию с сотериологией. Человек сотворен благим, его назначение благо, грех не принадлежит к сущности человеческой природы, зло не обладает собственной вечной субстанцией, а значит, падшее состояние не может считаться последним словом о творении. Против Аполлинария, которого Несмелов интерпретирует как мыслителя, фактически делающего грех почти неизбежным свойством человека, Григорий утверждает возможность действительного исцеления человеческой природы. Именно отсюда Несмелов выводит эсхатологическую логику святителя: «рано или поздно, но зло должно исчезнуть». В собственной интерпретации автора это положение становится основанием всей христологии и сотериологии: воплощение, жертва Сына, благодать Духа, человеческое нравственное усилие, смерть, воскресение и очищение образуют один огромный процесс, направленный к окончательному преодолению греха.

Это одновременно наиболее величественная и наиболее проблематичная сторона реконструированной Несмеловым системы. Ее величие состоит в радикальном христианском оптимизме: последнее основание мира находится не во зле, смерти или человеческом падении, а в благой воле Творца. Зло вторично и паразитарно, спасение соответствует глубочайшему замыслу о человеке, Христос не просто исправляет частное юридическое нарушение, но приводит творение к цели. Несмелов показывает, насколько органично в такой перспективе соединяются антропология, христология и эсхатология. Но проблема заключается в том, что логика абсолютной благости Божией превращается у него в почти необходимое доказательство всеобщего восстановления: если зло конечно, а Божественная цель абсолютна, то в итоге, по этой схеме, «все спасутся», и даже противление диавола не может сохраниться вечно. Именно Несмелов завершает книгу признанием, что речь идет о грандиозном универсальном плане спасения и об идее, которая позднее была осуждена.

С богословской точки зрения именно здесь требуется наибольшая осторожность. Сила аргумента Григория, как его понимает Несмелов, состоит в серьезном отношении к абсолютности Божественного добра и в отказе онтологизировать зло. Однако из тезиса, что зло не является самостоятельным бытием, еще не обязательно логически следует всеобщее спасение всякой свободной личности. Между онтологической несамостоятельностью зла и эсхатологическим утверждением о неизбежном обращении каждого свободного существа существует дополнительный шаг, который требует самостоятельного обоснования. Еще острее проблема становится при сопоставлении с теми библейскими свидетельствами о суде и вечном наказании, которые сам Несмелов рассматривает в начале эсхатологической части. Поэтому заслуга книги не в том, что она окончательно разрешает проблему апокатастасиса, а в том, что позволяет увидеть внутреннюю богословскую логику, из которой подобная идея у Григория могла возникнуть. И здесь особенно важно не смешивать три уровня: библейское свидетельство, действительные высказывания Нисского святителя и систематизирующий вывод самого Несмелова.

Сильнейшей стороной труда является его интеллектуальная честность. Автор не скрывает трудные места, не устраняет противоречия посредством почтительного молчания и не предполагает, будто канонический авторитет святого автоматически делает безупречной каждую его философскую гипотезу. Более того, иногда Несмелов весьма резко оценивает отдельные аргументы Григория, особенно случаи словесной диалектики, неудачных аналогий или искусственного подыскания библейских оснований под ранее принятую философскую идею. Это делает книгу по-настоящему академической. Ее автор способен одновременно глубоко почитать Григория как отца Церкви и подвергать его рассуждения логическому анализу. Для богословского образования такой пример чрезвычайно полезен: уважение к святоотеческому наследию здесь не требует отказа от критического мышления.

Не менее сильна историческая архитектура исследования. Читатель получает не набор цитат из Григория, а широкую панораму развития древней догматики. Особенно полезны разделы о Евномии и Аполлинарии. Несмелов не изображает еретиков карикатурными отрицателями очевидной истины, но пытается восстановить те философские предпосылки, которые делали их системы внутренне убедительными для сторонников. Поэтому становится яснее и богословская работа отцов: им требовалось не только повторять традиционные формулы, но обнаруживать, какие скрытые антропологические, эпистемологические или метафизические предпосылки способны изменить содержание христианского исповедания. Для современного преподавателя догматики этот метод остается образцовым: история ересей здесь оказывается не музейной экспозицией исчезнувших ошибок, а лабораторией христианского мышления.

Вместе с тем современный читатель должен учитывать, что «Догматическая система» является произведением именно русской академической школы XIX века. Несмелов иногда слишком охотно переводит язык поздней античности в категории собственного времени: «материализм», «научность», «психология», «метафизика», «философские гипотезы». Особенно заметен анахронизм там, где отдельные космологические идеи Григория объявляются почти предвосхищением современных естественно-научных концепций. В заключении Несмелов с очевидным восхищением перечисляет гипотезы о нематериальных основаниях материального мира, его развитии по внутренним силам и законам и другие идеи, которые, по его оценке, лишь много столетий спустя получили признание у естествоиспытателей. Такое сопоставление эффектно, но методологически рискованно: сходство формулировок еще не означает тождества понятий, и Григория плодотворнее читать прежде всего внутри позднеантичного философского и экзегетического мира, а не как скрытого предшественника науки XIX столетия.

Другой вопрос связан с самим понятием «системы». Произведения Григория возникали в разных обстоятельствах, принадлежат разным жанрам и преследуют разные пастырские, полемические и экзегетические цели. Несмелов это прекрасно знает — почти восемьдесят страниц введения фактически посвящены доказательству сложности корпуса. И все же дальнейшая композиция книги неизбежно придает материалу большую систематичность, чем он первоначально имел. Когда отдельные высказывания распределяются по рубрикам «теология», «антропология», «сотериология» и «эсхатология», читателю легко забыть, что перед ним реконструкция исследователя. Особенно это ощущается в финальном тезисе о центральной идее всеобщего спасения: Несмелов обладает достаточным количеством текстов, чтобы показать реальность этой тенденции, но его стремление найти единый ключ ко всей мысли Григория местами заставляет подчинять многообразие текстов одной доминирующей схеме. Парадоксально, но собственные замечания Несмелова о колебаниях и двойственности Григория сами же предостерегают от слишком законченной систематизации.

Для пастырей эта книга наиболее полезна не как готовый материал для проповеди, а как школа догматического мышления. Она помогает понять, почему формулы о единосущии Сына, Божестве Святого Духа или полноте человечества Христа нельзя воспринимать как абстрактные термины, оторванные от Евангелия: за каждой из них стоит вопрос о том, Кто именно спасает человека и что именно в человеке спасается. Студенты семинарий и богословских институтов получат особенно много от разделов о вере и разуме, Троице, Аполлинарии, образе Божием, природе зла и благодати. Для исследователей истории Церкви ценна огромная сравнительная работа с древними авторами и старой европейской литературой о Григории. Интеллектуально подготовленному мирянину книга способна показать, насколько глубокой была богословская культура IV века и насколько упрощенно звучит популярное представление, будто догматы возникали только как административные решения соборов. Однако начинающему читателю труд будет нелегок: дореформенная орфография, огромный объем, латинские и греческие ссылки, длинные полемические экскурсы и сложная философская терминология требуют медленного чтения и предварительного знакомства с историей ранней Церкви.

В итоге «Догматическая система святого Григория Нисского» заслуживает высокой оценки не потому, что каждое суждение молодого Несмелова выдержало последующее развитие патристики, и не потому, что предложенная им схема должна быть принята без поправок. Ее долговременная ценность состоит в другом. Это попытка всерьез отнестись к святоотеческому богословию как к работе мысли, а не только как к собранию авторитетных формул. Несмелов стремится понять, какие вопросы стояли перед Григорием, какие интеллектуальные предпосылки определяли ответы его противников, почему одни аргументы оказываются сильнее других и где сам великий богослов испытывает напряжение между философской свободой и церковным послушанием. В результате читатель получает одновременно исследование Григория Нисского, историю становления ключевых догматов и размышление о природе самого богословия. Наиболее плодотворная мысль книги состоит, вероятно, именно в этой неразрывности веры и исследования: разум не создает Откровение и не судит его извне, но вера, если она обращена к Богу всем человеческим существом, требует понимания. А потому догматическая истина для Несмелова не мертвая формула, а реальность, которую церковь хранит, богослов исследует, человеческий разум стремится осмыслить и христианская жизнь призвана осуществить. Именно этим соединением исторической эрудиции, философской смелости, церковной укорененности и способности к критике собственных героев книга остается серьезным и поучительным чтением далеко за пределами своего первоначального академического контекста.