Никитин - Крещенные по вере

Книга Филиппа Никитина «Крещенные по вере: баптисты России в её прошлом и настоящем» занимает необычное место между историческим исследованием, религиоведческим описанием и интеллектуально обработанным личным свидетельством. Уже авторская позиция отличает её от значительной части русскоязычной литературы о евангельских христианах-баптистах. Никитин родился и вырос в баптистской семье, хорошо знает религиозную среду изнутри, владеет её языком, практиками и системой представлений, однако сам веру родителей не перенял и церковь покинул. Поэтому он не пишет ни конфессиональную апологию баптизма, ни полемику бывшего верующего со своей прежней общиной. Основная исследовательская задача иная: объяснить светскому читателю, кто такие российские баптисты, откуда они появились, во что верят, каким образом пережили советскую эпоху и как устроен их социальный и религиозный мир сегодня.

Такое соединение внешней исследовательской дистанции и внутреннего биографического знания является одновременно главным методологическим преимуществом книги и источником вопросов, которые необходимо учитывать при её оценке. Никитин имеет доступ к тем смысловым оттенкам, которые легко ускользают от исследователя, наблюдающего религиозную группу исключительно извне. Он понимает специфическую лексику, бытовые нормы, формы молитвы, богослужебные привычки, семейные установки и внутригрупповые ассоциации не только как зафиксированные этнографические факты. Одновременно автор способен сделать их предметом анализа. Эта двойная перспектива особенно продуктивна во второй половине книги, где историческое исследование постепенно переходит в описание современной баптистской культуры.

Книга начинается с помещения баптизма в широкий контекст истории протестантизма. Для российского читателя это необходимо, поскольку слово «протестантизм» часто функционирует как чрезвычайно широкая категория, внутри которой исчезают принципиальные различия между государственными церквами Реформации, Радикальной Реформацией и возникшими позднее свободными церквами. Никитин кратко вводит классические реформационные принципы sola Scriptura, sola fide, sola gratia, solus Christus и soli Deo gloria, после чего обращается к анабаптизму XVI века. Именно здесь появляется одна из ключевых категорий всей книги — свободная церковь, Believers’ Church. Её смысл состоит не просто в административном отделении религиозной организации от государства, но в ином понимании самой принадлежности к Церкви: человек входит в общину не вследствие рождения, гражданства или младенческого крещения, а вследствие личной веры, обращения и последующего крещения.

Так становится понятным и название книги. Крещение по вере выступает не единичной обрядовой особенностью, а концентрированным выражением определённой экклезиологии. Никитин подчёркивает, что анабаптисты выступали против крещения младенцев, связывали крещение с сознательным покаянием и обращением и стремились восстановить, как они это понимали, устройство апостольской общины. Значительное место занимало рождение свыше: церковь должна состоять из возрождённых христиан. Отсюда проистекает и характерное для баптизма напряжение между церковью и окружающим обществом. Если принадлежность к церковному сообществу требует сознательного обращения, граница между «церковью» и «миром» становится принципиальной частью религиозной идентичности.

При этом автор не отождествляет исторически анабаптизм XVI века и позднейший баптизм. Он показывает формирование собственно баптистской традиции через английский сепаратизм, деятельность Джона Смита и Томаса Хелвиса, взаимодействие с меннонитами, затем перенос движения в Северную Америку и континентальную Европу. Рассказ о Роджере Уильямсе позволяет связать историю баптизма с проблемой свободы совести: его требование религиозной свободы распространялось не только на различные христианские деноминации, но и на иудеев и другие религиозные меньшинства. В европейском контексте важнейшей фигурой становится Иоганн Онкен, через деятельность которого баптизм получает континентальное развитие.

Эта историческая генеалогия необходима Никитину для перехода к России. Автор стремится разрушить распространённое представление о баптистах как о недавнем зарубежном религиозном импорте. Вместе с тем он не пытается искусственно удревнить российский баптизм. Его задача состоит в реконструкции реальных каналов формирования движения и одновременно в демонстрации того, что протестантское присутствие в российской истории значительно старше собственно баптистских общин. Такое введение полезно именно для предполагаемого светского читателя: прежде чем рассказывать о советских репрессиях или современной субкультуре, Никитин создаёт понятийную карту, без которой многие особенности дальнейшей истории остались бы непонятными.

Вторая глава посвящена баптистскому вероучению, но автор и здесь сохраняет преимущественно религиоведческую, а не систематико-богословскую перспективу. Его интересует прежде всего то, какие убеждения формируют реальную жизнь сообщества. Одним из центральных понятий оказывается обращение. Никитин показывает, что для баптиста обращение — не только формальное принятие набора догматических положений, но биографический перелом, разделяющий жизнь на «до» и «после». Поэтому рассказы об обращении образуют устойчивый тип религиозного нарратива. В антропологической терминологии человек конструирует биографию вокруг темпорального разрыва между прежней и новой личностью. Именно с этим связано требование сознательного крещения: оно свидетельствует не просто о согласии с учением, а о принадлежности человека к сообществу возрождённых.

Это описание позволяет автору избежать распространённой ошибки, когда баптизм определяется несколькими отрицаниями — не крестят младенцев, не почитают иконы, не признают православное Предание. Никитин пытается реконструировать внутреннюю положительную логику традиции: авторитет Библии, личное обращение, возрождение, сознательная вера, община верующих, миссионерская ответственность. Для дальнейших глав это особенно важно, поскольку именно такая система ценностей объясняет способность части советских баптистов воспринимать вмешательство государства во внутреннюю жизнь общин не просто как административное ограничение, а как религиозно недопустимое подчинение Церкви внешней власти.

Наиболее исторически насыщенная часть книги — «Забытые советские диссиденты». Здесь Никитин переносит историю так называемых инициативников из узкоконфессиональной памяти в общую историю советского инакомыслия. Отправной точкой становится кризис начала 1960-х годов внутри Всесоюзного совета евангельских христиан-баптистов. Созданный в 1944 году ВСЕХБ обеспечивал легальное существование крупнейшего протестантского объединения страны, но одновременно функционировал в системе жёсткого государственного контроля над религиозной жизнью. Появление в 1961 году инициативной группы, выступившей против регулирующих внутрицерковную жизнь документов и потребовавшей созыва съезда, Никитин рассматривает как начало организованного религиозного сопротивления.

Сильная сторона этого раздела заключается в том, что конфликт не изображается как абстрактное противостояние «атеистического государства» и «верующих». Автор реконструирует институциональный механизм: отношения ВСЕХБ с государственными органами, внутрибаптистские разногласия, документы инициативников, формирование альтернативной структуры и последовавшие репрессии. Для самих протестующих происходящее имело прежде всего экклезиологический смысл. В одном из обращений руководству ВСЕХБ утверждалось: «Вы уничтожили Божественный принцип, по которому все жизненно важные вопросы Церкви решаются самой Церковью на основании Слова Божьего». Поэтому конфликт вокруг административных инструкций превращался для инициативников в вопрос о том, кому в конечном счёте принадлежит власть над Церковью.

Именно здесь Никитин предлагает одну из наиболее существенных интерпретаций книги: «В этой книге намеренно помещаю СЦ ЕХБ в социально-политическую историю СССР и смотрю на инициативников как на советских диссидентов». Такой перенос оправдан источниковым материалом. Участники движения создавали независимые коммуникационные сети, распространяли самиздат, документировали нарушения прав, направляли обращения государственным руководителям и международным организациям, подвергались обыскам, арестам, заключению и ссылкам. При этом их сопротивление отличалось от секулярного диссидентства мотивацией и языком: права человека и свобода совести интерпретировались через библейскую картину мира, а политически значимые действия могли восприниматься участниками прежде всего как послушание Богу.

Особенно содержательна глава о Совете родственников узников, созданном в 1964 году. Никитин подчёркивает уникальную особенность этой организации — её женское руководство. Первоначальный Временный совет состоял из Л. К. Говорун, Н. П. Ястребовой и Л. П. Рудневой. Женщины, чьи мужья, сыновья и родственники подвергались преследованиям, создали развитую сеть сбора информации и правозащитного ходатайства. Задачами организации были учёт заключённых и детей, отобранных у верующих родителей, распространение сведений о преследованиях и обращения к советской власти с требованиями пересмотра дел.

Важнейшим инструментом стал выпускавшийся с 1971 года «Бюллетень Совета родственников узников евангельских христиан-баптистов СССР». Никитин показывает, что религиозная группа, которую советская система стремилась маргинализировать, выработала собственную информационную инфраструктуру. Это позволяет по-новому увидеть место религии в истории советского правозащитного движения. Религиозная вера здесь не является частным мотивом, сопровождающим политический протест; она создаёт сам язык сопротивления. В обращениях к Брежневу одновременно используются советское законодательство, ленинские положения об отделении Церкви от государства и библейская идея ответственности правителя перед Богом. В одном из документов авторы прямо заявляют руководителю страны: «Вы, Леонид Ильич, как Генеральный секретарь ЦК КПСС, ответственны перед Богом и людьми». Для советской политической культуры подобное соединение юридической апелляции и религиозной профетической речи было чрезвычайно конфликтным.

Следующая глава посвящена демонстрации у здания ЦК КПСС в мае 1966 года — одному из наиболее необычных эпизодов истории советского религиозного протеста. Для Никитина важно вернуть этому событию место в общей истории публичного несогласия в СССР. Баптисты не только писали индивидуальные жалобы или тайно распространяли религиозную литературу, но оказались способны организовать коллективное публичное выступление непосредственно в Москве. Рассмотренное вместе с деятельностью Совета родственников узников, это событие разрушает упрощённую картину позднесоветского протестантизма как исключительно замкнутого сообщества, пытавшегося пережить давление государства в частной сфере.

История Георгия Винса расширяет перспективу ещё сильнее. В шестой главе религиозное диссидентство оказывается включено в международную политику холодной войны. Преследование советских баптистов становилось известно за пределами СССР; религиозная свобода превращалась в предмет международного давления. В 1979 году Винс вместе с другими диссидентами был выслан из СССР в рамках обмена на двух советских разведчиков, осуждённых в Соединённых Штатах. Этот эпизод позволяет Никитину показать, как судьба человека, первоначально вовлечённого во внутренний конфликт вокруг церковной автономии, постепенно становится частью дипломатической и идеологической конфронтации сверхдержав.

Исторический блок является, вероятно, наиболее исследовательски значимой частью книги. Автор работает с широким массивом научной литературы, конфессиональной периодики, самиздата, мемуарных свидетельств и архивных материалов. При этом ему удаётся удерживать различие между внутренней интерпретацией самих верующих и языком исторического исследования. Он показывает, что участники движения понимали собственные страдания в категориях верности Христу, однако одновременно рассматривает их действия через понятия диссидентства, правозащитной активности, государственной религиозной политики и холодной войны. Благодаря этому конфессиональная история включается в более широкий советский контекст, не теряя собственной религиозной специфики.

Часть III, состоящая из главы о перестройке и 1990-х годах, выполняет функцию исторического моста. Советская система религиозного контроля разрушается, а сообщества, десятилетиями существовавшие в условиях ограничений, неожиданно получают пространство для открытой деятельности. Никитин связывает происходящее с общим религиозным возрождением позднесоветского общества. Тысячелетие Крещения Руси в 1988 году становится символическим рубежом: религия вновь начинает восприниматься как легитимная составляющая не только исторического прошлого, но и современной жизни.

Для баптистов это означает резкое расширение возможностей благовестия. Публичные собрания, открытые крещения, распространение литературы и миссионерские поездки становятся возможными в масштабах, которые ещё недавно трудно было представить. Автор приводит свидетельства самих верующих, воспринимавших происходящее как прямой ответ на многолетние молитвы. Один из конфессиональных источников говорит о том, что «Господь вывел нас на свободу». Эта внутренняя интерпретация важна: для общины политическая либерализация оказывается одновременно событием священной истории, открытием Богом новых возможностей для проповеди.

Переход к современной России существенно меняет исследовательский масштаб. Если предыдущие главы преимущественно исторические, то четвёртая часть становится религиоведческим и отчасти антропологическим описанием живой среды. Главным объектом выступает Международный союз церквей евангельских христиан-баптистов — преемник той линии баптистского движения, которая выросла из советского Совета церквей ЕХБ. Никитин сразу оговаривает эту фокусировку, что методологически важно: описанные далее нормы нельзя автоматически переносить на всё многообразие российского баптизма.

Сначала автор реконструирует институциональную структуру МСЦ ЕХБ. Приводимая статистика на 1 января 2024 года — 2542 церкви и группы, 1519 домов молитвы, 76 458 членов церкви, 54 810 детей до шестнадцати лет, 20 010 молодых людей и 3240 служителей — позволяет увидеть масштаб сообщества, которое для значительной части российского общества остаётся почти невидимым. Организационные данные здесь важны не сами по себе: они создают фон для последующего исследования религиозной повседневности.

Глава о религиозной жизни показывает, как богословские убеждения материализуются в повторяющихся практиках. Никитин описывает устройство богослужений, проповедь, общее пение, молитву, участие детей, рукоположение служителей, бракосочетание и другие формы общинной жизни. Особенно полезны автобиографические детали. Например, рассказывая о молитве перед едой, автор вспоминает текст, которому его учили родители: «Господи, благослови эту пищу, прими за нее благодарность, пошли тем, кто ее не имеет. Аминь». Подобные эпизоды делают видимым механизм религиозной социализации: вера передаётся ребёнку не только через формальное наставление, но через ежедневно повторяемые телесные, речевые и семейные практики.

Глава о многодетности развивает эту тему на материале семьи. Никитин сам вырос в семье с девятью детьми, поэтому вопрос для него имеет биографическое измерение. Но он не ограничивается семейными воспоминаниями и исследует богословские основания высокой рождаемости в среде МСЦ ЕХБ. Деторождение понимается как сфера Божьего суверенитета, а дети — как дар Бога. Автор показывает преемственность этих представлений с советской традицией сообщества и обращается к внутренней литературе МСЦ ЕХБ. Существенно, что он корректирует возможное внешнее упрощение: установка выражается не формулой «детей должно быть много», а убеждением, что их должно быть столько, сколько даст Господь. Социологический результат — многодетность — тем самым объясняется через внутреннюю богословскую мотивацию.

Следующая глава посвящена помощи людям с зависимостями. Она важна для общей композиции книги, поскольку показывает баптистскую общину не только как группу, устанавливающую границы между собой и «миром», но и как сообщество, развивающее практики социальной поддержки и религиозной реабилитации. Никитина интересует, каким образом библейское представление о спасении человека превращается в конкретное действие по отношению к людям, находящимся в кризисной ситуации. Тем самым корректируется стереотипный образ закрытой религиозной субкультуры: отделённость от секулярного окружения может сочетаться с интенсивной миссионерской и социальной активностью.

Особенно удачна глава «Когда ДСП — не стройматериал, БМВ — не машина», посвящённая баптистской субкультуре. Здесь внутреннее знание автора приносит наиболее заметный результат. Он сосредоточивается на трёх элементах — Библии, языке и внешнем виде. Священное Писание предстаёт не только источником доктрин, но культурным центром сообщества: тексты заучиваются наизусть, цитируются в повседневной речи, размещаются в домах и молитвенных зданиях, формируют собственный символический словарь. Никитин приводит характерный исторический пример: слово «Паралипоменон» могло служить почти паролем для узнавания единоверца, поскольку человек, выросший вне библейской культуры, нередко затруднялся даже произнести его.

Анализ социолекта показывает, что религиозная группа формирует собственную карту социальной реальности. Такие слова, как «мир», приобретают специальное значение и обозначают не космос вообще, а секулярную среду и людей вне общины. Аббревиатуры, выражения, библейские аллюзии и формы обращения одновременно облегчают внутригрупповую коммуникацию и обозначают границу сообщества. Здесь книга становится особенно интересной для социологии религии: догматические различия превращаются в повседневную культуру, а религиозная идентичность поддерживается языком, одеждой, музыкой, семейными привычками и системой социальных отношений.

Эта граница между сообществом и внешним обществом становится центральной темой тринадцатой главы. Никитин исследует мифы, стереотипы и моральную панику вокруг баптистов, исторические корни которых уходят ещё в дореволюционную эпоху. Показательна приведённая им бытовая реплика: «Ты что, баптист?» — «Зачем ты человека оскорбляешь?» Само конфессиональное название в определённых социальных контекстах превращается в негативный ярлык. Автор прослеживает устойчивость представлений о баптистах как «чужих», подозрительных или опасных людях и показывает, как подобные конструкции воспроизводились при различных политических режимах.

Здесь исследование приобретает важную критическую симметрию. Закрытость группы нельзя объяснять только её внутренней богословской установкой на отделение от «мира»: она формируется также в результате внешнего давления, насмешек, дискриминации и исторической памяти о преследованиях. Одновременно внешнюю стигматизацию нельзя сделать универсальным объяснением баптистской обособленности. Собственная субкультура сообщества также активно воспроизводит границу. Именно взаимодействие этих двух процессов — внутреннего самоотделения и внешнего отчуждения — помогает понять устойчивость групповой идентичности значительно лучше, чем одностороннее обвинение либо общества, либо самих верующих.

Последняя глава возвращает читателя к биографии автора и тем самым замыкает композицию книги. Её тема — дети верующих родителей, которые выросли внутри баптистской культуры, но не переняли веру. Это особенно интересная исследовательская позиция: религиозная социализация может продолжать формировать человека даже после утраты или сознательного отказа от религиозной идентичности. Язык, память, семейные связи, нравственные интуиции, культурные привычки и способы восприятия мира не исчезают автоматически вслед за выходом из церкви.

Никитин не скрывает собственной траектории. В одном из наиболее важных автобиографических признаний он пишет: «Когда начал изучать историю евангельско-баптистского движения, то хотел использовать свои знания в этой области для стабильного служения МСЦ ЕХБ. Не сложилось — церковь покинул». Эта краткая фраза многое объясняет в структуре книги. Перед нами исследователь, который не смотрит на описываемую среду как на экзотический внешний объект, но и уже не обязан воспроизводить её внутреннюю нормативную картину. Поэтому семейные фотографии, воспоминания о молитвах, богослужениях и церковной жизни становятся не иллюстративными украшениями, а частью источниковой архитектуры исследования.

Такой метод имеет очевидные преимущества. Автор способен переводить внутренний язык сообщества на язык светского читателя без карикатуры. Он знает, какие детали действительно значимы для верующих, и понимает различие между официальным вероучением и реальной повседневной практикой. Особенно ценно, что Никитин постоянно обращается к конфессиональным источникам наряду с академическими исследованиями. В результате баптисты не превращаются исключительно в объект внешнего описания: читатель регулярно слышит их собственный голос.

Однако биографическая близость к объекту исследования требует и осторожности. Выбор МСЦ ЕХБ как основного материала современной части делает картину одновременно глубокой и ограниченной. Международный союз церквей ЕХБ представляет специфическую ветвь российского баптизма, исторически связанную с инициативным движением и Советом церквей. Его повышенная нормативность, отношение к многодетности, формы внешнего вида и некоторые особенности субкультуры не должны без дополнительных оговорок восприниматься как характеристики всех российских баптистов. Никитин это различие осознаёт и периодически специально его обозначает, однако сама композиция книги может создавать у неподготовленного читателя тенденцию отождествлять подробно описанную группу с баптизмом вообще.

Есть и более широкое методологическое ограничение. Книга заявлена как рассказ о «баптистах России в её прошлом и настоящем», но её тематический центр заметно смещён к советскому инициативному движению и современному МСЦ ЕХБ. Это оправдано исследовательскими интересами автора и именно здесь даёт наиболее оригинальные результаты, однако название шире фактического фокуса. История других ветвей российского евангельско-баптистского движения, их институциональной эволюции, богословских различий и современной жизни представлена менее подробно. Поэтому труд разумнее воспринимать не как исчерпывающую историю всего российского баптизма, а как исследовательское введение с особенно глубоким анализом одной исторической линии.

В богословском отношении книга также сознательно ограничена. Глава «Во что верят баптисты?» позволяет понять базовые принципы, необходимые для дальнейшего исторического рассказа, но труд Никитина не является систематическим исследованием баптистской теологии. В нём не следует искать подробного анализа различных концепций крещения, экклезиологии, сотериологии или герменевтики внутри мирового баптизма. Это скорее религиоведческая реконструкция веры как фактора, организующего коллективное и индивидуальное поведение. Для поставленной автором задачи такое решение оправданно, хотя богословски подготовленному читателю местами будет недоставать более детального различения конфессиональных позиций.

Особенно значимым достоинством труда остаётся включение религиозного диссидентства в общую историю СССР. В массовой памяти советское инакомыслие ассоциируется прежде всего с интеллектуалами, писателями, учёными и политическими правозащитниками. Никитин показывает другую среду сопротивления — провинциальные религиозные общины, проповедников, рабочих, многодетных матерей, родственников заключённых. Их язык был не либерально-политическим, а библейским; они могли воспринимать свои действия не как политическую деятельность, а как верность Богу. Но именно поэтому их опыт расширяет само понятие советского диссидентства.

Не менее ценна попытка связать историю с современностью. Репрессии советского времени у Никитина не остаются завершённым прошлым. Они участвуют в формировании коллективной памяти, отношения к государству, ценности церковной автономии и механизмов сохранения субкультуры. С другой стороны, свобода 1990-х создаёт новую проблему: сообщество, десятилетиями учившееся выживать под внешним давлением, должно научиться существовать без него. Переход от преследуемого меньшинства к религиозному объединению, способному открыто проповедовать, создавать учреждения и взаимодействовать с обществом, требует иной модели самоосмысления.

В этом смысле особенно показателен приведённый Никитиным тезис о необходимости для евангельских церквей совершить переход «от всеотрицания к созидательной программе, от субкультурности к теологии культуры, от культурных войн к культурному строительству, от аполитичности к политической ответственности». Это уже не просто описание прошлого, а формулировка проблемы современного постсоветского протестантизма: каким образом сохранить религиозную идентичность, не превращая границу между Церковью и «миром» в культурную изоляцию.

Книга в результате оказывается полезна нескольким группам читателей. Для человека, практически ничего не знающего о баптизме, она предоставляет понятное введение в происхождение движения, его веру и практики. Для историка СССР особенно значимы главы об инициативниках, Совете родственников узников, демонстрации 1966 года и Георгии Винсе. Для религиоведа и социолога интерес представляет четвёртая часть с её анализом религиозной социализации, многодетной семьи, социолекта, субкультурных границ и стереотипизации. Для исследователя постсоветского протестантизма ценность имеют переходы между исторической памятью о гонениях и современными моделями групповой идентичности.

Главное достижение Филиппа Никитина состоит, однако, не только в количестве собранных сведений. Ему удаётся показать баптистов как исторических субъектов, а не как приложение к истории государственной религиозной политики. Они создают общины, спорят о границах церковной власти, организуют сопротивление, формируют сети взаимопомощи, воспитывают детей, вырабатывают собственный язык и способы интерпретации мира. Государство воздействует на эту среду, но не объясняет её полностью. Точно так же богословие не остаётся абстрактным набором догматов: представление о Церкви свободных верующих способно привести к отказу подчинять церковную жизнь государственным инструкциям; вера в авторитет Писания формирует повседневный язык; представление о детях как Божьем даре отражается в демографическом поведении; память о гонениях влияет на отношение к окружающему обществу.

Именно поэтому «Крещенные по вере» наиболее убедительна там, где история, религиоведение и личная память пересекаются. Книга не претендует на нейтральность в смысле отсутствия авторской позиции — такой нейтральности в исследовании собственной бывшей религиозной среды едва ли можно ожидать. Но Никитин делает свою позицию видимой и тем самым позволяет читателю учитывать её. Он не идеализирует баптистскую субкультуру и не превращает выход из неё в сюжет разоблачения. Гораздо интереснее поставленный им вопрос о том, насколько глубоко религиозная среда способна продолжать жить в человеке после того, как формальная принадлежность к ней закончилась.

В итоге перед нами не всеобъемлющая энциклопедия российского баптизма и не богословская апология крещения по вере, а хорошо документированное историко-религиоведческое исследование, имеющее выраженное антропологическое измерение. Его наиболее сильные стороны — реконструкция малоизвестной истории советского баптистского диссидентства, работа с внутренними источниками сообщества, описание МСЦ ЕХБ изнутри и способность автора соединить исследовательскую дистанцию с личным знанием среды. Ограничения связаны прежде всего с неравномерностью охвата различных ветвей российского баптизма и концентрацией современной части на МСЦ ЕХБ. Но именно эта концентрация обеспечивает книге ту конкретность, которой часто не хватает общим обзорам протестантизма. Никитин показывает не абстрактных «сектантов», «протестантов» или «диссидентов», а сложное религиозное сообщество со своей исторической памятью, богословской логикой, семейной культурой, языком, конфликтами и механизмами воспроизводства. Благодаря этому книга выполняет заявленную просветительскую задачу и одновременно вносит содержательный вклад в изучение советской религиозной истории и современного российского протестантизма.