Книга Валерии Косяковой и Дмитрия Позднякова «Новейшее искусство. По ту сторону модернизма» представляет собой масштабное, концептуально выстроенное и одновременно полемически заряженное исследование визуальной культуры XX–начала XXI века, в котором предпринимается попытка не просто описать художественные практики послевоенного времени, но реконструировать саму логику культурного сдвига, произошедшего после краха модернистского проекта. Уже само название задаёт напряжённую интеллектуальную перспективу: речь идёт не о продолжении модернизма и не о его простом отрицании, а о движении «по ту сторону», то есть о переходе в иную систему координат, где меняются основания художественного высказывания, статус автора, роль зрителя и сами критерии эстетического.
Авторы сразу обозначают амбициозность замысла: их интересует визуальная культура второй половины XX века во всей её полифоничности, фрагментарности и идейной неоднородности. В предисловии подчёркивается, что описать этот период одним термином невозможно, поскольку его сущность — в множественности форм и в отказе от единого центра или истока. Уже здесь задаётся важный методологический жест: история искусства мыслится не как линейная эволюция стилей, а как сложная, гетерогенная среда, в которой сосуществуют, конфликтуют и взаимопроникают различные практики. Тем самым книга сразу дистанцируется от упрощённых схем «модернизм — постмодернизм» и предлагает более нюансированное видение культурной динамики.
Особое внимание авторы уделяют травматическому опыту XX века — мировым войнам, тоталитарным режимам, дегуманизации, — который стал фоном и одновременно катализатором художественных трансформаций. Искусство рассматривается как способ рефлексии над этим опытом, как пространство, где перерабатываются страх, утрата, вина и одновременно формируется новая чувствительность, ориентированная на ценности толерантности, инклюзивности и индивидуальности. В этом смысле книга не ограничивается формальным анализом художественных приёмов: она постоянно связывает эстетические сдвиги с социальными и политическими процессами.
Структурно исследование выстроено как последовательное путешествие по ключевым направлениям и фигурам, начиная с модернистских и неомодернистских течений и переходя к постмодернистским трансформациям. Уже первая крупная глава, посвящённая сюрреализму, демонстрирует метод авторов: они не ограничиваются хрестоматийным перечислением имён, а реконструируют интеллектуальный контекст движения, его философские, литературные и психоаналитические истоки. Сюрреализм предстает не как экзотическая галерея странных образов, а как закономерный ответ на кризис рационалистической картины мира.
Разбор начинается с анализа генезиса самого термина и роли Гийома Аполлинера, что позволяет показать, как литературная среда стала колыбелью сюрреализма. Важным оказывается и обращение к психоанализу Фрейда, чья теория бессознательного стала методологической опорой движения . Авторы убедительно демонстрируют, что автоматическое письмо, культ сна и интерес к галлюцинациям были не капризом богемы, а частью более широкой интеллектуальной атмосферы, в которой пересекались философия жизни, марксизм, интуитивизм и ранний психоанализ.
Особенно ценным представляется анализ параноидально-критического метода Сальвадора Дали, где подчёркивается оксюморонность соединения безумия и критики, иррационального и аналитического. Авторы показывают, что сюрреализм не сводится к хаосу: за видимой бредообразностью скрывается сложная стратегия разрушения бинарных оппозиций, провозглашённая во втором манифесте Бретона. Тем самым книга разрушает стереотип о сюрреализме как о «безответственном» искусстве и возвращает ему интеллектуальную глубину.
В то же время авторы не идеализируют героев своего повествования. Образ Дали, монетизировавшего собственное «безумие», рассматривается критически; приводится даже ироничная анаграмма, придуманная Бретоном, — Avida Dollars. Эта линия критической дистанции проходит через всё исследование: художники предстают не как гении вне истории, а как участники сложных культурных и экономических процессов.
Сильной стороной книги является внимание к междисциплинарности. Литература, живопись, кино, фотография, перформанс рассматриваются в едином поле визуальной культуры. Так, анализ интереса сюрреалистов к изменённым состояниям сознания сопровождается историческими экскурсами в практики романтиков и символистов, а также в контекст медицинских и фармакологических экспериментов XIX века. Этот широкий культурный горизонт позволяет увидеть преемственность и скрытые связи между эпохами.
Однако при всех достоинствах книга не лишена спорных моментов. Её нарратив иногда приобретает лекционный, почти эссеистический характер, что, с одной стороны, делает текст доступным и живым, но с другой — порой ослабляет академическую строгость. Авторы активно используют выразительные формулировки, метафоры, эмоциональные оценки, что может восприниматься как отход от нейтрального научного стиля. Для читателя, ожидающего сухого аналитического трактата, подобная манера может показаться избыточной.
Кроме того, обилие имён, направлений и концептов, представленных в плотном повествовании, требует от читателя серьёзной предварительной подготовки. Книга явно адресована не новичку, а читателю, уже знакомому с основами истории искусства. В противном случае существует риск потеряться в насыщенной интеллектуальной ткани текста.
Тем не менее именно эта насыщенность и является главным достоинством работы. Авторы предлагают не каталог фактов, а целостную интерпретацию эпохи, где искусство мыслится как способ существования человека в мире, пережившем утрату метафизических оснований. Модернистская вера в прогресс и уникальность авторского гения сменяется постмодернистской рефлексией, игрой с кодами, деконструкцией и переоценкой ценностей. Искусство становится пространством диалога, сомнения и самоанализа.
В финальном счёте «Новейшее искусство. По ту сторону модернизма» можно рассматривать как удачное соединение академической эрудиции и живого, вовлечённого повествования. Это исследование не просто объясняет, «почему искусство XX века такое необъяснимое и разнообразное», как заявлено в аннотации, но и демонстрирует, что сама эта необъяснимость является симптомом глубинных культурных процессов. Книга стимулирует читателя к самостоятельному размышлению, побуждает пересмотреть привычные схемы и увидеть в новейшем искусстве не хаос, а сложную, драматичную и чрезвычайно продуктивную историю поиска новых форм человеческого опыта.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!