Книга игумена Мартирия (Багина) «Жизнь жительствует. Свет светит во тьме. С нами Бог», изданная в 1998 году московским издательством «Экономическое образование» тиражом всего в полторы тысячи экземпляров, принадлежит к числу тех текстов, подлинный смысл которых раскрывается только при возвращении к обстоятельствам их рождения. Составленная Благотворительно-духовным обществом «Филокалия» («Добротолюбие») по записям проповедей и внебогослужебных бесед настоятеля московского храма Всех Святых на Кулишках, книга представляет собой не богословский трактат в строгом смысле слова, а живую хронику одного церковного года — с декабря 1995-го по декабрь 1996-го, — прожитого небольшой, но стремительно растущей общиной в самом сердце столицы. Чтобы понять, чем является этот текст и какую задачу он решает, необходимо вспомнить, что середина девяностых годов была для Русской Церкви временем одновременно эйфории и растерянности: храмы возвращались верующим буквально из руин, в них хлынули люди, пришедшие из мира воинствующего безбожия и не имевшие ни малейшего катехизического опыта, а священству приходилось на ходу изобретать язык, способный говорить о вечных истинах веры с человеком, воспитанным советской школой. Игумен Мартирий, чья биография — путь от алтарника до пострига в 1977 году, от восстановления полуразрушенного храма Рождества Богородицы в Капотне до возрождения древней кулишкинской святыни, основанной, по преданию, святым Димитрием Донским, — сам является плотью от плоти этого поколения церковных возрожденцев, соединяет в своих словах два регистра: голос человека, получившего систематическое богословское образование в Московских духовных семинарии и академии и удостоенного степени кандидата богословия, и голос практикующего пастыря, каждый день стоящего перед вереницей израненных, недоверчивых, ищущих утешения людей. Главный вызов, на который отвечает эта книга, можно сформулировать так: как перевести огромный, но по-настоящему малоизвестный широкому читателю опыт святоотеческого богословия любви, покаяния и обожения на язык, понятный человеку конца двадцатого века, не размывая при этом догматической точности и не превращая проповедь в психотерапевтическую беседу. Метод автора при этом принципиально не систематичен: он не выстраивает трактат «от простого к сложному», а следует за литургическим кругом года, беря темой каждой беседы то евангельское или апостольское чтение, которое предлагается Церковью в данное воскресенье или праздник, и разворачивая из него целую цепь размышлений, неизменно возвращающихся к одному центру — теме деятельной, распинающейся и воскресающей любви Божией.
В этом смысле книга игумена Мартирия сознательно или бессознательно продолжает многовековую традицию русской и восточнохристианской «печатной проповеди», восходящую через слово святителя Филарета Московского и дневниковую исповедальную гомилетику святого праведного Иоанна Кронштадтского к великим образцам святителя Иоанна Златоуста, чьи беседы также рождались из конкретного богослужебного чтения и были обращены к живой, разноликой пастве, а не к абстрактному читателю трактата. Однако важно видеть и принципиальное отличие: если святоотеческая проповедь адресовалась общине, воспитанной в церковной культуре на протяжении многих поколений, то слово игумена Мартирия обращено к аудитории, для которой само понятие поста, исповеди или литургического года зачастую оказывалось открытием, сделанным лишь несколько месяцев или лет назад. Именно поэтому проповедник вынужден постоянно совмещать две задачи — катехизическую, объясняющую азы церковной жизни, и собственно назидательную, ведущую слушателя дальше, к подлинному духовному труду, — и то, что ему в подавляющем большинстве текстов удаётся удерживать оба этих плана одновременно, не позволяя ни одному из них возобладать над другим, само по себе является значительным пастырским и литературным достижением.
Прежде чем перейти непосредственно к содержанию книги, стоит сказать несколько слов о самих обстоятельствах её появления на свет, поскольку они многое объясняют в её внутренней форме. Издание вышло тиражом всего в полторы тысячи экземпляров, было отпечатано на средства небольшого благотворительного общества, а не крупного церковного или светского издательства, и в этом смысле принадлежит к тому огромному пласту низовой, приходской церковной словесности девяностых годов, которая делалась усилиями нескольких благодарных духовных чад, своими руками расшифровывавших магнитофонные записи бесед своего духовника. Такой способ бытования текста — не авторский, а общинный, коллективный, где составители выступают одновременно редакторами, издателями и первыми свидетелями описываемых чудес, — типичен для целого пласта литературы того времени, посвящённой недавно прославленным или ещё здравствующим старцам и духовникам, и потому книгу игумена Мартирия правомерно рассматривать не только как индивидуальное авторское высказывание, но и как характерный памятник особого жанра, сложившегося на пересечении устной пастырской практики и стихийного религиозного книгоиздания эпохи церковного возрождения.
Композиционно книга представляет собой последовательность из шестидесяти пронумерованных текстов, которым предпосланы краткая биографическая справка «Об авторе» и предисловие составителей «От составителей», а завершает её подробное оглавление, зеркально повторяющее весь пройденный годовой круг. Открывается собрание проповедью на день святителя Николая Мирликийского — святого, которому посвящён один из приделов кулишкинского храма и образ которого, как покажет дальнейшее чтение, служит своего рода духовной рамкой всей книги, поскольку ровно через год, день в день, тем же праздником — теперь уже двумя текстами, произнесёнными на всенощном бдении и за Литургией, — годовой круг замыкается, а книга завершается проповедью о десяти прокажённых и благодарном самарянине, произнесённой несколькими днями позже. Эта кольцевая композиция — не редакторский приём, а точное следование логике церковного времени, которое, в отличие от времени исторического, не линейно, а циклично, и всякий раз, возвращаясь к тому же празднику, застаёт душу уже не той, какой она была год назад. Внутри этого кольца читатель проходит вместе с автором подготовительные недели Великого поста — о мытаре и фарисее, о блудном сыне, о Страшном суде, Прощёное воскресенье, — затем сам пост с его крестопоклонной неделей, Благовещение, слитое в тот год с Вербным воскресеньем, всю светлую седмицу пасхальных недель с их последовательным раскрытием темы уверения (апостол Фома), жён-мироносиц, расслабленного, самарянки, слепорождённого, Вознесение и Пятидесятницу, недели по Пятидесятнице с их чередой апостольских и евангельских притч, праздники Петра и Павла, Преображения, Успения, Рождества Богородицы, двойное празднование Воздвижения Креста Господня, Введение во храм Пресвятой Богородицы — и так вплоть до нового декабря. Особое место в этой последовательности занимает объёмная беседа о таинстве покаяния и исповеди, построенная в форме прямого диалога между составителем Львом Рожковым и игуменом Мартирием: это единственный текст книги, порывающий с проповеднической формой ради катехизического наставления, и именно благодаря этому единственному сбою общего ритма он читается как смысловой и композиционный центр всего собрания, к которому, как к скрытому истоку, стекаются рассуждения о грехе и прощении из десятков других бесед.
Логика развития мысли автора внутри этого годового круга подчинена нескольким сквозным темам, последовательно раскрывающимся и углубляющимся от текста к тексту. Первая из них — тема кенозиса, добровольного самоумаления Бога, ставшего человеком, чтобы освятить и преобразить самое плоть творения; уже в проповеди на Богоявление игумен Мартирий говорит о том, что Господь, «бесконечный, безграничный, всесовершенный», «сделался конечным и условным по внешнему своему виду, облекся в тленную плоть, для того чтобы соделать ее нетленной», и это вхождение Христа в воды Иордана прочитывается автором не как формальный ритуал, а как акт космического врачевания, изгнания «нечистых, темных сил» из самой стихии падшего мира. Вторая тема, получающая наиболее подробную и психологически точную разработку именно в диалоге о покаянии, — учение о трёх ступенях исповеди: от неглубокого, но необходимого стыда перед собой и людьми, через страх посмертного воздаяния, к высшей форме покаяния, рождающейся уже не из страха, а из любви к Отцу, отдавшему ради человека собственного Сына. Здесь игумен Мартирий формулирует наблюдение, которое можно назвать одним из богословских стержней всей книги: «Существует такая закономерность в духовной жизни: чем ближе человек к Богу, по-настоящему ближе, тем более ощущает он свою греховность» — мысль, восходящая к классической аскетической традиции, но поданная с редкой ясностью и применимостью к опыту вчерашнего атеиста, впервые переступившего порог храма. Третья тема — крест как символ одновременно вселенского суда над миром и личного, ежедневного нравственного выбора; здесь проповедник совершает один из самых смелых ходов всей книги, разворачивая перед прихожанами историческую параллель между толпой, кричавшей «распни, распни Его!», Пилатом, умывшим руки, и римскими воинами, действовавшими по приказу, с одной стороны, и советским обществом семидесяти лет государственного беззакония — с другой: «Каждый из нас в эти памятные страшные годы проявлял себя так же, как люди во времена жизни Иисуса Христа... Каждый из нас был либо Пилатом, либо римским воином, послушно исполняющим то, что ему предписано, либо человеком из улюлюкающей толпы». Это не отвлечённая историческая иллюстрация, а тонко выстроенное коллективное покаяние целого поколения, вплетённое в литургическую проповедь без единого прямого политического высказывания, — приём, характерный именно для церковной словесности девяностых годов, вынужденной осмыслять недавнее прошлое, не превращаясь в политическую трибуну.
Не менее показательна и та часть книги, что охватывает вторую половину церковного года, — от Преображения Господня и Успения Пресвятой Богородицы до сдвоенного праздника Воздвижения Честного Креста и завершающего осенний цикл Введения во храм Пресвятой Владычицы. В проповеди на Преображение автор развивает мысль о том, что явленный на Фаворе нетварный свет не есть однократное историческое чудо, но реальность, доступная — пусть в иной мере — каждому христианину, чья душа очищена подвигом поста и молитвы, и в этом он опирается на исихастское богословие света, восходящее к святителю Григорию Паламе, хотя и не называет это учение по имени, ограничиваясь пастырским призывом «да воссияет и нам, грешным, свет Твой присносущный». В слове на Успение, произнесённом на всенощном бдении, игумен Мартирий переносит акцент с триумфального прославления Богородицы на глубоко личную, почти экзистенциальную тему — упование каждого христианина на Её заступничество в час смертный, тем самым связывая догматический праздник с самым уязвимым и всеобщим человеческим опытом, опытом ожидания собственной кончины. Два текста, посвящённых Воздвижению Креста Господня и произнесённые с разницей в несколько дней — один на всенощном бдении, другой за Литургией, — примечательны тем, что не повторяют, а взаимно дополняют друг друга: первый разворачивает космологический образ Креста как «света, который разгоняет всякую тьму», второй возвращается к уже знакомой по крестопоклонной неделе теме личного, ежедневного крестоношения, но обогащает её конкретными практическими советами о том, как переносить телесные и душевные скорби, не впадая в уныние. Наконец, праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы становится поводом для размышления о самом смысле детской, доверчивой веры — Дева Мария вводится в храм трёхлетним ребёнком, ещё не могущим осмыслить величия совершающегося, и именно эта её ранняя, ничем не обусловленная всецелая посвящённость Богу становится для проповедника образцом того доверия, к которому он призывает свою взрослую, обременённую сомнениями паству.
Четвёртая линия, давшая книге заглавие, разворачивается в проповеди о чудесах Христовых, где автор объясняет евангельское различение «знамений» и «дел»: чудо для игумена Мартирия есть не нарушение законов природы ради демонстрации силы, а восстановление утраченного грехопадением смысла бытия, «победа смысла над бессмыслицей», прообраз будущего всеобщего воскресения. Именно здесь, вслед за апостолом Иоанном Богословом и, что особенно примечательно для литературного анализа, вслед за строкой Владимира Соловьёва — «средь суеты случайной, в потоке смутном жизненных тревог владеешь ты всерадостною тайной: бессильно зло, мы вечны, с нами Бог», — рождается формула, ставшая заглавием всей книги: «Жизнь явилась! Жизнь жительствует. Свет светит во тьме. С нами Бог». Показательно, что проповедник не боится вводить в церковное слово голос русского религиозного философа рядом с голосом апостола, тем самым обозначая свою словесность как продолжение не только святоотеческой, но и русской религиозно-философской традиции конца девятнадцатого — начала двадцатого века. Пятая тема, получающая развитие ближе к концу годового круга, — учение о любви, объемлющей не только «своих», но и «чужих», не только заслуживающих сочувствия, но и врагов, сформулированное с афористической резкостью: «Возненавидим зло, но никак не тех, кто является жертвой этого зла». Наконец, последний текст книги, толкующий притчу о десяти исцелённых прокажённых, из которых лишь один, самарянин, вернулся возблагодарить Христа, подводит итог всему годовому странствию мысли автора: подлинная вера рождается не из страха и не из формального соблюдения обряда, а из благодарности, и только благодарное сердце способно услышать обращённые к нему слова «Вера твоя спасла тебя. Иди с миром».
Отдельного внимания заслуживает экклезиологическое рассуждение, произнесённое в день Святой Троицы, где игумен Мартирий выстраивает точную догматическую аналогию между внутритроичной жизнью Бога и природой Церкви: как каждое Лицо Троицы есть «абсолютная Любовь, всеодаряющая и без остатка отдающая Себя другому Лицу», так и Церковь, рождённая в день Пятидесятницы, призвана быть не человеческой организацией, а Богочеловеческим организмом, воспроизводящим эту кенотическую взаимоотдачу между своими членами. Это рассуждение — редкий в книге момент, когда пастырское слово поднимается до уровня систематического догматического изложения, не теряя при этом молитвенной интонации, и потому оно способно служить примером того, как приходская проповедь может нести подлинно богословскую нагрузку, не превращаясь в лекцию.
Столь же тщательно выстроена и последовательность пасхальных недель, которая на первый взгляд лишь пересказывает евангельские эпизоды, предписанные лектионарным кругом, но при внимательном чтении обнаруживает собственную внутреннюю логику постепенного углубления темы богопознания. Начавшись с уверения апостола Фомы, эта линия проходит через исцеление расслабленного и завершается двумя текстами, которые можно назвать смысловой кульминацией всего пасхального цикла, — беседой с самарянкой и исцелением слепорождённого. В первой из них игумен Мартирий берёт евангельские слова Христа «Бог есть Дух» и разворачивает из них целое размышление о природе истинного богопочитания, настаивая на том, что вера не может сводиться к соблюдению внешних предписаний и запретов: «Наши взаимоотношения с Ним не могут быть формальными... Он — Личность. Он любит нас, относится к нам, как к своим детям, и потому и наше отношение к Нему должно быть личностным отношением детей к своему отцу». Здесь же автор совершает характерный для всей книги ход, увязывая учение о Троице как таковой с этикой: три Ипостаси существуют потому, что Любовь по природе своей не может быть замкнута на себе и требует Иного, которому отдаёт себя всецело, — а значит, и человек, созданный по образу Троицы, призван к такой же изливающейся вовне, ничем не ограниченной любви. Во втором из этих текстов, толкующем историю слепорождённого, проповедник переворачивает евангельский сюжет в сторону психологически острого нравственного урока: духовными слепцами оказываются вовсе не те, кто ищет Бога, пусть и через физическое увечье, а самоуверенные «начитанные в Священном Писании» люди, ослеплённые «гордостью, высокоумием, самодовольством» — урок, отчётливо адресованный самой пастве, только что вошедшей в церковную ограду и рискующей обменять недавнее неведение на новую, уже воцерковлённую форму гордыни. Заключительная формула этой беседы — «Во свете Твоем узрим Свет» — тематически перекликается с заглавной темой книги о свете, светящем во тьме, и показывает, что образ света у игумена Мартирия последовательно связывает космологию, гносеологию и этику в единый смысловой узел.
Что касается собственно читательской аудитории, для которой этот труд может представлять наибольшую практическую и духовную пользу, то она видится достаточно широкой, хотя и вполне определённой. В первую очередь книга адресована людям, находящимся именно в той духовной ситуации, в какой находилась паства кулишкинского храма середины девяностых годов, — недавно пришедшим к вере или ищущим пути к ней мирянам, не имеющим систематического катехизического образования, но остро нуждающимся в живом, эмоционально достоверном и одновременно догматически выверенном слове о смысле поста, исповеди, литургического года. Для таких читателей особую ценность представляет именно беседа о таинстве покаяния — по сути, компактный катехизический курс, отвечающий на самые практические вопросы: можно ли исповедоваться у разных священников, обязательно ли соединять исповедь с причастием, что делать, если сердце остаётся холодным на исповеди. Во вторую очередь книга будет полезна приходским священникам и студентам духовных школ как образец построения проповеди, привязанной к литургическому чтению определённого воскресенья, — притом образец не механический, не сухую гомилетическую схему, а живую словесность, в которой библейский текст, литургическая песнь, святоотеческое изречение и цитата из русского поэта естественно переплетаются в единую ткань. В третью очередь книга представляет самостоятельный интерес для церковных историков и исследователей религиозной жизни постсоветской России как первоисточник, документирующий язык, риторику и пастырские практики московского прихода эпохи массового возвращения к вере, — то есть как памятник эпохи, ценный именно в силу своей непосредственности и неотредактированности. Наконец, определённую пользу из чтения этой книги может извлечь и мирянин, ищущий не столько интеллектуальных ответов на богословские вопросы, сколько эмоциональной опоры и утешения в скорби, поскольку сама интонация автора, неизменно объединяющего себя с паствой местоимением «мы с вами», о котором справедливо говорят и составители в предисловии, создаёт ощущение сопричастности, а не назидания сверху.
Стоит, впрочем, сразу же оговорить и границы этой пользы применительно к разным категориям читателей. Профессиональному богослову или участнику богословского клуба, ищущему в книге строгой догматической аргументации, апологетического диалога с современными интеллектуальными вызовами или оригинального экзегетического анализа, придётся признать, что перед ним не исследование, а именно живое пастырское слово, не спорящее, а свидетельствующее, и это свидетельство ценно совершенно иным образом — не как аргумент в споре, а как документ веры, пережитой изнутри конкретной человеческой судьбы и судьбы конкретного московского прихода. Тем не менее и для такого искушённого читателя книга может стать полезным материалом иного рода: она показывает, как богословские категории — кенозис, обожение, синергия, домостроительство спасения — реально функционируют в живой пастырской практике, минуя университетскую кафедру, и в этом смысле представляет собой ценный кейс для изучения того, как высокое богословие переводится в область непосредственного душепопечения.
Обращаясь к взвешенной оценке достоинств этого труда, следует прежде всего отметить исключительную стилистическую цельность и пастырскую теплоту слова игумена Мартирия. Составители в своём предисловии справедливо указывают на «безукоризненный литературный язык, освобожденный как от недоступных архаизмов, так и штампов бытового сленга», и при внимательном чтении это наблюдение полностью подтверждается: проповедник избегает как нарочитой архаизации речи, свойственной некоторым современным подражателям дореволюционной церковной риторики, так и заигрывания с разговорной стилистикой, которое нередко превращает современную проповедь в популярную лекцию. Сильной стороной книги следует признать также умение автора соединять глубокую богословскую эрудицию — очевидное знание святоотеческой аскетики, литургического богословия, истории Церкви — с почти детской ясностью изложения, не жертвуя при этом точностью формулировок; редкий пример подобного равновесия — уже упомянутое рассуждение о покаянии как о таинстве, тождественном по силе крещению, где богословская глубина ни на минуту не превращается в отвлечённую схоластику, оставаясь разговором о конкретном человеческом сердце. Не менее сильной стороной является интеллектуальная смелость исторических и экзистенциальных параллелей, на которые автор решается, в частности, в проповеди о Крестопоклонной неделе: способность вписать недавнее советское прошлое в число вечных сюжетов Страстей Господних, не впадая при этом ни в политическую публицистику, ни в дешёвую морализаторскую назидательность, свидетельствует о подлинной пастырской и интеллектуальной зрелости. Достойна упоминания и та психологическая точность, с которой игумен Мартирий описывает внутренние механизмы духовной жизни современного человека — его привычку оправдывать собственную холодность занятостью, его склонность путать формальное соблюдение обряда с подлинным покаянием, его страх перед искренним раскаянием, которое требует не единичного акта, а ежедневного, посекундного «взятия креста». Наконец, самой книге, взятой как целостному документу, присуще редкое качество: она читается не как собрание разрозненных проповедей, случайно сложенных под одной обложкой, а как единый годовой дневник духовного возрастания, в котором тема, заявленная в декабре, органично прорастает в тему, звучащую следующей осенью, — и в этом смысле композиционная работа составителей общества «Филокалия» заслуживает отдельной высокой оценки.
Вместе с тем взвешенный критический анализ обязывает указать и на определённые слабые стороны труда, отчасти неизбежные в силу самой природы жанра, отчасти всё же требующие оговорок. Прежде всего, поскольку перед нами собрание из шестидесяти отдельных, произнесённых в разное время текстов, а не изначально задуманная книга, при сплошном чтении неизбежно обнаруживается известная повторяемость риторических формул, богословских образов и даже целых оборотов речи — призыв «раскрыть свое сердце», образ «черствого», «холодного» сердца, ссылка на притчу о блудном сыне повторяются из проповеди в проповедь настолько часто, что читатель, воспринимающий книгу не как годовой цикл богослужебных наставлений, переживаемых с недельными интервалами, а как связный текст для последовательного чтения, рискует утратить остроту восприятия к середине собрания. Далее, при всей глубине нравственно-аскетического и литургического содержания книги стоит заметить, что она почти полностью остаётся в границах пастырско-нравоучительного и мистагогического дискурса, избегая при этом сколько-нибудь развёрнутого разговора о темах, которые могли бы представлять особый интерес для читателя, ищущего интеллектуального осмысления вызовов своего времени: в книге практически не затрагиваются вопросы соотношения веры и науки, апологетика перед лицом секулярного сознания, а также — что особенно примечательно, учитывая широкий интерес читающей православной публики девяностых годов именно к эсхатологической проблематике, — тема последних судеб мира, второго пришествия, антихриста и конца времён, вопреки тому, что именно этот круг тем в тот исторический момент чрезвычайно живо обсуждался в церковной публицистике. Это не недостаток в абсолютном смысле — избранный автором фокус на покаянии, любви и повседневном духовном труде столь же законен, сколь и любой другой, — но читатель, ожидающий от книги ответа на вопросы о смысле переживаемого исторического момента в категориях священной истории конца времён, этого ответа не найдёт. Кроме того, стоит указать на то, что святоотеческие ссылки в книге почти всегда даются в общей форме — «как говорили древние Отцы Церкви», «по учению святых Отцов», — без указания конкретных имён и источников, что вполне уместно в устной проповеди, обращённой к неподготовленной пастве, но снижает ценность текста для читателя, желающего проследить конкретную догматическую генеалогию той или иной мысли. Наконец, определённую сдержанность должно вызвать и само предисловие составителей, написанное в тоне почти безусловного, некритического восхваления личности живого, ещё продолжающего своё служение автора — с подробным перечислением совершённых по его молитвам исцелений, с характеристикой его слова как «неиссякаемого источника веры и любви», — притом что подобная агиографизация современника, лишённая какой бы то ни было дистанции и критического остранения, свойственного зрелой церковной публицистике, способна скорее насторожить искушённого богословского читателя, приученного к тому, что подлинная духовная зрелость автора и его труда должна быть засвидетельствована временем и церковным рассуждением, а не восторженным словом ближайших почитателей, опубликовавших книгу на собственные средства малым тиражом.
Подводя итог, можно сказать, что «Жизнь жительствует. Свет светит во тьме. С нами Бог» представляет собой значимый и по-своему трогательный документ церковной жизни постсоветской Москвы середины девяностых годов — свидетельство того, как опытный, богословски образованный пастырь искал и находил живой язык для передачи вечных истин веры людям, только начинавшим свой путь к Богу после десятилетий вынужденного безбожия. Книга эта, лишённая догматических претензий и систематической полноты, тем не менее сохраняет подлинную пастырскую теплоту, психологическую точность и стилистическое достоинство, делающие её ценным чтением не только для непосредственного адресата — прихожанина конца двадцатого века, — но и для всякого, кто сегодня хочет понять, каким было живое слово Русской Церкви в момент её трудного и радостного возрождения.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!