Басинский - Лев Толстой

Книга Павла Басинского «Лев Толстой: Бегство из рая» представляет собой редкий пример биографического исследования, в котором одно внешне локальное событие становится ключом к пониманию почти всей человеческой и духовной биографии великого писателя. Формально книга посвящена последним десяти дням жизни Льва Николаевича Толстого: его тайному уходу из Ясной Поляны в ночь с 27 на 28 октября 1910 года, поездке в Оптину пустынь и Шамордино, дальнейшему почти бесцельному движению по железной дороге, болезни, остановке на станции Астапово и смерти 7 ноября. Однако Басинский быстро дает понять, что объяснить этот уход только событиями осени 1910 года невозможно. Чтобы ответить на простой вопрос, почему восьмидесятидвухлетний Толстой ночью покинул дом, где прожил большую часть жизни, автор вынужден обратиться к его детству, ранним любовным увлечениям, браку с Софьей Андреевной, созданию семьи, духовному кризису 1870–1880-х годов, отказу от собственности, конфликту с церковью, отношениям с Владимиром Чертковым, борьбе вокруг авторских прав и дневников, а также к собственным произведениям Толстого. В результате перед читателем оказывается не столько биография писателя, сколько исследование трагического противоречия между абсолютным нравственным идеалом и реальной жизнью человека, между желанием жить исключительно согласно совести и множеством обязанностей, которыми человек связан с семьей, друзьями, Церковью, обществом и собственным прошлым.

Исторически книга появилась в символический момент, спустя сто лет после ухода и смерти Толстого, когда обстоятельства этого события уже успели обрасти устойчивыми легендами. Советская интерпретация предпочитала видеть в уходе прежде всего социальный протест великого писателя против помещичьего быта и собственности; религиозно-консервативная традиция нередко стремилась обнаружить в последних днях Толстого тайное стремление примириться с Православной церковью; сторонники Толстого представляли его жертвой Софьи Андреевны; защитники графини, напротив, обвиняли Черткова и «толстовцев» в том, что они отняли старого человека у семьи. Басинский сознательно отказывается начинать с готового ответа. Его метод напоминает историческое расследование: он сопоставляет дневники Толстого, Софьи Андреевны, Душана Маковицкого, Александры Толстой, письма, воспоминания детей, документы Черткова, полицейские донесения, газетные репортажи, финансовые записи и юридические бумаги. Существенно, что автор постоянно напоминает о пристрастности свидетелей и необходимости искать «точку пересечения» между противоречащими свидетельствами. Именно поэтому центральная формула книги звучит не как разгадка тайны, а как признание ее сложности: Толстой «ясно представлял себе, откуда и от чего он бежит, но куда направляется и где будет его последнее пристанище, он не только не знал, но старался об этом не думать». В этих словах заключена вся логика Басинского: уход был реальным поступком, но не осуществлением заранее разработанной программы. Толстой бежал прежде всего от неразрешимого положения.

Первая глава начинается практически с детективной реконструкции ночи ухода. Автор тщательно отделяет позднейшую мифологию величественного «ухода мудреца» от бытовой реальности бегства: темнота, холод, торопливые сборы, тайна от жены, задержавшиеся лошади, беспокойство Толстого, что Софья Андреевна проснется прежде, чем экипаж покинет усадьбу. Контраст между мировой славой Толстого и почти гоголевской сценой старика, сидящего на чемодане в каретном сарае и боящегося быть застигнутым женой, сразу определяет художественный тон книги. Басинский не демифологизирует Толстого ради его унижения; напротив, он возвращает ему человеческий масштаб. Перед нами не бронзовый пророк, а человек, боящийся скандала и причиняемой другому боли. Автор подчеркивает деликатность Толстого и одновременно парадокс его поступка: тот, кто всю жизнь стремился избегать насилия, в конце концов совершил по отношению к жене действие, которое она пережила как страшнейший удар. Уже здесь возникает один из важнейших нравственных вопросов книги: возможно ли уйти от насилия, не совершив насилия самим уходом? Толстой объяснял сестре, что иного выхода не видел: заставлять жену измениться означало бы принуждать ее, поэтому он выбрал бегство. Но поступок, задуманный как отказ от принуждения, вызвал кризис, попытки самоубийства Софьи Андреевны и окончательный распад семейной системы.

Вторая глава переводит рассказ из пространства бегства в пространство потерянного дома. Толстой направляется в Оптину пустынь, затем к сестре-монахине Марии Николаевне в Шамордино, и сама география пути приобретает символическое значение. Человек, десятилетиями критиковавший церковное христианство, прежде всего едет к монастырским стенам. Басинский не превращает этот факт в доказательство тайного обращения Толстого в православие. Напротив, он показывает его мучительную двойственность. Толстой не захотел или не смог решиться на встречу со старцем Иосифом, хотя ходил возле скита, спрашивал о старцах и позднее говорил сестре, что хотел бы вернуться. В этой же главе автор возвращается к глубокой привязанности Толстого к Ясной Поляне. Она была для него не просто собственностью, но местом детства, семейной памяти, литературного творчества и почти земным образом рая. Поэтому выражение «бегство из рая» имеет трагически иронический смысл: Толстой бежит не из места, которое всегда ненавидел, а из места, которое всю жизнь любил и куда многократно возвращался после прежних странствий.

Здесь Басинский начинает одну из наиболее плодотворных линий книги — сопоставление биографии Толстого с сюжетами его художественных произведений. «Отец Сергий», «Живой труп», «Дьявол», «Анна Каренина», «Казаки», «Много ли человеку земли надо», история Левина и Кити, образ Федора Кузмича оказываются не просто литературными текстами, а своеобразными лабораториями, в которых Толстой задолго до 1910 года исследовал собственное желание уйти, исчезнуть, начать сначала. Особенное значение получает «Отец Сергий»: его герой оставляет мир, затем монастырь, затем собственную духовную славу и наконец растворяется среди простых людей. Но реальный Толстой не способен повторить этот путь. Его мировая известность делает анонимность невозможной. Он может избавиться от поместья и авторского гонорара, но не от собственного имени. Чем дальше он бежит, тем пристальнее за ним следят газеты. Тем самым Басинский показывает трагическую иронию последнего путешествия: желание исчезнуть превращает Толстого в главный информационный сюжет Российской империи.

Третья глава возвращает читателя к истокам брака Толстого и Софьи Берс. Басинский подробно рассматривает молодость писателя, его страстность, мучительное отношение к половому влечению, многочисленные попытки выбрать невесту и одновременно страх перед необратимостью брака. Особенно важна здесь религиозная генеалогия Толстого. Молодой человек испытывает сильную потребность в Боге, горячо молится, размышляет о бессмертии и нравственном совершенстве, но его отношение ко Христу и церковному христианству остается неоформленным. Басинский точно характеризует этот ранний этап: «В Бога-отца верит, а христианином и православным желает быть». Между верой в Бога как высшее нравственное и метафизическое начало и принятием конкретного христианского исповедания уже существует зазор, который десятилетия спустя превратится в открытый разрыв. Знакомство и брак с Соней Берс сначала представляются разрешением личной драмы. Толстой обретает семью, дом и чувство полноты жизни. Однако Басинский показывает, что в основании будущей трагедии уже присутствуют черты, которые позднее станут разрушительными: требование абсолютной откровенности, чтение супругами дневников друг друга, ревность, стремление Толстого подчинить каждую область жизни нравственной системе и почти болезненная потребность Софьи Андреевны полностью владеть эмоциональным миром мужа.

Четвертая глава развивает историю семейного «рая», постепенно обнаруживая в нем первые трещины. Софья Андреевна оказывается вовсе не карикатурной «помещицей», мешающей духовному мужу жить согласно истине. Басинский подробно показывает, сколько труда она вложила в создание яснополянской жизни: многочисленные беременности, воспитание детей, ведение хозяйства, переписывание рукописей, забота о публикациях, болезни и смерти детей. Одновременно Толстой предъявлял семье изменяющиеся требования: то стремился к максимальной простоте, то требовал бытового порядка; то идеализировал естественность материнского кормления, фактически заставляя жену терпеть физические страдания, то проявлял нежность и зависимость от ее заботы. Очень выразителен образ семейных «надрезов»: супруги подобны двум половинам листа, которые небольшими надрезами постепенно можно разорвать до конца. При всей драматичности последующих событий Басинский не позволяет читателю думать, что семейная жизнь Толстых пятьдесят лет была сплошным несчастьем. Напротив, именно реальность их глубокого счастья делает конец трагическим. Это был не неудачный брак случайных людей, а чрезвычайно прочный союз двух сильных личностей, которые продолжали любить друг друга даже тогда, когда жить вместе становилось почти невозможно.

Пятая глава посвящена решающему религиозному перевороту Толстого конца 1870-х — начала 1880-х годов. Здесь книга особенно значима для богословского читателя. После триумфа «Войны и мира» и «Анны Карениной», семейной устойчивости и мировой литературной славы Толстой обнаруживает, что все эти достижения не отвечают на вопрос о смерти. Возникает кризис, описанный позднее в «Исповеди». Басинский справедливо показывает, что превращение Толстого в «нового человека» имело последствия не только для него лично. Когда человек объявляет прежнее существование ложным, вместе с ним под подозрение неизбежно попадает жизнь тех, кто строил эту прежнюю жизнь вместе с ним. Для Софьи Андреевны духовное обновление мужа означало, что созданный совместными усилиями дом, имущество, общественное положение, литературная деятельность и даже формы семейного быта теперь объявлялись нравственно сомнительными. Особенно показательна дневниковая формула самого Толстого: «Семья — это плоть. Бросить семью — это 2-ое искушение — убить себя. Семья — одно тело». В начале духовного кризиса он еще ясно понимает, что спасение не может заключаться в простой ампутации семьи. Именно поэтому его трагедия растянется почти на тридцать лет: он хочет радикально преобразить жизнь, не разрушив людей, связанных с ним любовью и ответственностью.

Басинский внимательно прослеживает и этап сближения Толстого с православной церковностью в конце 1870-х годов. Толстой посещает богослужения, соблюдает посты, общается с духовными лицами, едет в Оптину, но постепенно приходит к убеждению, что церковная догматика противоречит его прочтению Евангелия. Отсюда начинается путь к собственной религиозной системе, в центре которой находятся нравственное учение Иисуса, непротивление злу насилием, отказ от собственности, отрицание государственного принуждения и требование практической жизни по заповедям. Но одновременно Толстой отвергает фундаментальные элементы исторического христианства. Поэтому его конфликт с церковью был не недоразумением вокруг второстепенных обрядов, а столкновением различных пониманий самого христианства. Для богословского читателя особенно важно удерживать это различение: Толстой мог быть страстно религиозным человеком и даже считать себя последователем Христа, но религиозная страстность сама по себе еще не тождественна христианской ортодоксии.

Шестая глава вводит фигуру Владимира Черткова, без которой понять позднюю жизнь Толстого невозможно. Басинский избегает простого изображения Черткова злодеем. Это энергичный, образованный и бескорыстный в денежном смысле человек, пожертвовавший собственной карьерой ради сохранения, публикации и распространения наследия Толстого. Без него значительная часть поздних произведений и документов писателя могла бы не сохраниться или не получить такого распространения. Однако именно бескорыстие делает Черткова психологически сложной фигурой. Он стремится не к деньгам Толстого, а к исключительному праву представлять его духовное наследие. Возникает вторая семья, духовный круг, в котором Толстой чувствует понимание, отсутствующее дома. Для Софьи Андреевны эта близость оказывается особенно мучительной. Басинский даже осторожно пользуется рискованным образом «духовной жены», признавая его чрезмерность, но показывая, почему письма и поведение Черткова могли восприниматься графиней как действия разлучника. Здесь открывается одна из глубоких тем книги: духовная дружба, даже основанная на высоких целях, может сделаться разрушительной, если она формирует закрытый круг «понимающих» и постепенно вытесняет ближайших людей в положение духовно низших.

Седьмая глава концентрируется на собственности, авторских правах и вопросе «чья вина?». Она особенно полезна потому, что разрушает еще один удобный миф — будто богатейший граф Толстой мог легко отказаться от имущества, а семья лишь из алчности сопротивлялась его евангельскому жесту. Басинский подробно показывает экономическую реальность Ясной Поляны. Усадьба сама по себе не была источником огромного дохода; ее содержание требовало значительных расходов, которые во многом покрывались литературными поступлениями. Отказ Толстого от собственности поэтому становился не только его личным аскетическим актом, но решением, непосредственно затрагивавшим жену и детей. Здесь возникает фундаментальный нравственный конфликт между личным совершенством и ответственностью перед другими. Толстой рассуждал логично: если собственность зло, христианин должен отказаться от нее. Софья Андреевна рассуждала не менее логично: если у человека есть жена и многочисленные дети, он не вправе превратить собственный идеал бедности в обязательную бедность для них. Басинский не разрешает этот конфликт простой формулой, и именно этим книга сильна.

История авторских прав делает противоречие еще острее. Толстой хотел, чтобы его произведения принадлежали всему человечеству и свободно распространялись. Но юридическое осуществление этого идеала оказалось чрезвычайно сложным. Парадоксально, что человек, ненавидевший собственность, последние годы жизни оказался буквально опутан вопросами завещаний, прав, свидетелей, наследников и юридических формулировок. Басинский показывает своего рода нравственную диалектику: попытка уничтожить собственность породила бесконечную борьбу вокруг собственности. Желание Толстого не участвовать во вражде заставляло его избегать открытого разговора, а это, в свою очередь, превращало отношения вокруг завещания в тайную деятельность, еще сильнее возбуждавшую подозрительность Софьи Андреевны. Особенно важны признания самого Толстого, что в этих процедурах он чувствовал «обязательство, насилие, недоверие, недоброту к людям». Человек, сделавший непротивление принципом религиозной жизни, оказался вовлеченным в механизм, который внутренне ощущал как недобрый, но не нашел сил остановить.

Восьмая глава возвращает повествование к поезду осени 1910 года. Здесь происходит окончательное превращение «ухода» в бегство. После Шамордина исчезает даже относительная ясность маршрута. Толстой тяжело заболевает, и младшая дочь Саша впервые видит не духовного гиганта, стремящегося к свободе, а беспомощного восьмидесятидвухлетнего старика, которому нужен обычный домашний уход. Это один из самых сильных моментов книги. Абстрактные споры о собственности, дневниках и духовной свободе вдруг отступают перед простейшими телесными потребностями: больного необходимо согреть, уложить, накормить, переодеть. Басинский тем самым возвращает проблему в сферу воплощенной человеческой жизни. Человек существует не только как сознание и совесть; он существует в теле, зависит от заботы других, стареет и болеет. И здесь особенно трагично присутствие отсутствующей Софьи Андреевны: именно та женщина, от которой Толстой бежал, лучше всех умела осуществлять тот повседневный уход, в котором он теперь нуждался.

Девятая глава объединяет два огромных конфликта поздней жизни Толстого — его разрыв с церковью и борьбу вокруг завещания. Басинский подробно рассматривает синодальное определение 1901 года. С одной стороны, он признает, что позиция церковной власти имела вполне определенное догматическое основание: Толстой не просто критиковал нравы духовенства, но сознательно отвергал важнейшие вероучительные положения христианской традиции и сам не считал себя членом Православной церкви в обычном смысле. С другой стороны, Басинский считает публичное синодальное действие трагической ошибкой, усилившей общественный конфликт и превратившей богословское расхождение в символическое противостояние Толстого и Церкви. Здесь проявляется одна из наиболее спорных авторских интонаций. Описывая унижение оптинского старца Варсонофия в Астапове, Басинский эмоционально восклицает: «Нашли кого „отлучать“! Толстого! Чуть ли не единственного верующего человека среди всей пишущей братии!» Фраза выразительна, но богословски проблематична. Она невольно ставит знак равенства между интенсивностью религиозного переживания и содержанием веры. Между тем именно история Толстого показывает, насколько эти вещи могут расходиться.

Рассказ о завещаниях усиливает ощущение трагической запутанности. Толстой хотел вывести свое литературное наследие из сферы частной собственности, Чертков хотел обеспечить исполнение этой воли, Софья Андреевна хотела защитить интересы семьи и собственную репутацию, Саша считала, что защищает духовную свободу отца. У каждого была своя правда, но соединение этих правд произвело нравственно тяжелую ситуацию тайных документов, поездок к юристам, свидетелей и взаимной подозрительности. Басинский особенно убедителен там, где не ищет одного виновника. Толстой сам создал во многом невозможную ситуацию, желая, чтобы после его смерти наследие принадлежало «всем», но не определив вначале ясно, кто и каким образом будет обеспечивать это «всем». Чертков действительно проявлял властность и стремление монополизировать управление наследием, но его нельзя просто объявить корыстным мошенником. Софья Андреевна действительно была болезненно ревнивой и временами невыносимой, но ее опасения вовсе не являлись чистой фантазией. Саша действительно содействовала действиям против матери, но искренне считала, что спасает отца. Именно такая нравственная многослойность делает повествование зрелым.

Десятая глава превращает Астапово в микромодель России. Возле смертельно больного Толстого оказываются врачи, железнодорожники, журналисты, полиция, чиновники, родственники, ученики, представители Церкви. Имперская бюрократия пытается понять, что делать, если величайший писатель мира умирает в доме начальника маленькой железнодорожной станции. Газеты сообщают о каждом изменении температуры больного. Православная церковь пытается определить, возможно ли последнее примирение. Старец Варсонофий приезжает из Оптиной, но к Толстому его не допускают. Басинский справедливо отвергает упрощенный миф, согласно которому Толстой вызвал монаха, хотел покаяться, а Чертков и Саша силой воспрепятствовали его возвращению в Церковь. Документальных оснований для такого рассказа нет. Но автор столь же справедливо показывает нравственную неубедительность противоположной позиции: поскольку Толстой незадолго до этого посещал Оптину и интересовался старцами, близкие могли по крайней мере сообщить ему о прибытии Варсонофия и предоставить решение самому Толстому. Этого не произошло. Человек, всю жизнь требовавший свободы совести, в последние дни оказался окружен людьми, которые из желания оградить его от волнений фактически решали, какую информацию он должен получить.

Не менее трагично положение Софьи Андреевны, живущей в вагоне на запасном пути рядом с умирающим мужем и не допускаемой к нему. Фотография старой женщины, заглядывающей в окно дома Озолина, становится едва ли не визуальной иконой всей книги. Почти полвека брака заканчиваются тем, что законная жена не может свободно войти в комнату мужа. Но Басинский вновь отказывается от простой обвинительной схемы: врачи опасались, что встреча вызовет у Толстого тяжелое нервное потрясение; дети знали о прежних истерических сценах; сама Софья Андреевна своим многолетним поведением дала основания для этих страхов. И всё же итог ужасен. Незадолго до смерти Толстой спрашивает о жене и произносит слова, звучащие как запоздалое признание ответственности: «Многое падает на Соню. Мы плохо распорядились». В этой краткой фразе, пожалуй, больше нравственного содержания, чем во множестве взаимных обвинений. Толстой уже не говорит «она плохо поступила». Он говорит «мы».

Эпилог возвращает тело Толстого в Ясную Поляну. Человек, бежавший из дома, после смерти возвращается туда, откуда ушел. Его хоронят без церковного обряда, согласно собственной воле, в Старом Заказе, возле места легендарной «зеленой палочки», где в детстве братья искали тайну всеобщего человеческого счастья. Так биографическая дуга замыкается: детская мечта о всеобщем братстве, религиозные поиски зрелости и последний отказ от собственности оказываются различными формами одного и того же стремления Толстого найти универсальную правду жизни. Но возвращение в Ясную Поляну одновременно обнаруживает невозможность окончательного бегства. Его тело возвращается к семье, истории и земле, от которых он пытался освободиться. Особенно сильным становится заключительный взгляд на Софью Андреевну, которая после смерти мужа постепенно принимает некоторые его привычки и взгляды, ежедневно ходит на могилу, переживает революцию и умирает, как и он, от воспаления легких. Ее собственный окончательный комментарий к событиям — «Что случилось — непонятно, и навсегда будет непостижимо» — становится фактически и итогом Басинского. Автор объясняет невероятно многое, но не претендует на психологическое всеведение.

Главное достоинство книги именно в таком отказе от удобной морализаторской схемы. Басинский значительно усложняет привычную оппозицию «великий Толстой — истеричная жена». Софья Андреевна предстает человеком тяжелым, ревнивым, иногда манипулятивным, но одновременно самоотверженной женой, матерью тринадцати детей, хозяйкой огромного дома, переписчицей рукописей и издателем, без которой значительная часть практической жизни Толстого была бы просто невозможна. Точно так же Чертков показан не демоном и не святым. Он действительно служил Толстому почти без остатка и сделал для сохранения его наследия колоссально много, однако постепенно превратил служение в форму контроля. Наконец, сам Толстой освобождается от обоих карикатурных образов — безгрешного пророка и лицемера, который проповедовал бедность, оставаясь графом. Басинский показывает человека, который чрезвычайно серьезно относился к своим убеждениям и именно поэтому страдал от невозможности полностью воплотить их.

Второе большое достоинство книги — работа с первичными свидетельствами. Автор не ограничивается пересказом известных мемуаров, а сталкивает документы между собой. Один и тот же эпизод может выглядеть совершенно по-разному в дневнике Софьи Андреевны, записках Маковицкого, воспоминаниях Саши и объяснениях Черткова. Басинский постоянно напоминает, что память заинтересованного свидетеля не является нейтральной камерой. Благодаря этому книга становится полезным примером историко-биографического метода. Особенно убедительно работают материальные детали: расписания поездов, температура воздуха, состояние дороги, расходы Ясной Поляны, тексты завещаний, редакции юридических формулировок, газетные телеграммы. Они удерживают повествование от превращения в психологический роман, хотя по напряжению книга часто действительно читается как роман.

Для богословского читателя наиболее ценно третье достоинство — непреднамеренно поставленный Басинским вопрос о границах религиозного радикализма. Толстой хотел жить буквально согласно тому, что считал учением Христа: не владеть, не насиловать, не лгать, не участвовать в государственной системе принуждения, любить врагов, служить простым людям. Его проблема заключалась не в недостатке серьезности, а скорее в попытке превратить нравственное требование в всеобъемлющую систему спасения. Именно здесь особенно заметно отличие толстовства от новозаветного евангелия благодати. В толстовской религии огромный вес падает на правильное нравственное действие человека, тогда как классическое христианство начинает не с нравственного самосовершенствования, а с действия Бога во Христе, с греховности человека, искупления, воскресения, дара благодати и преобразования личности Духом Божьим. Толстой невероятно серьезно относился к Нагорной проповеди, но переосмыслил самого Христа прежде всего как учителя истинной жизни. Именно поэтому его пример столь поучителен: можно радикально воспринимать некоторые слова Иисуса и одновременно расходиться с апостольским свидетельством о личности и деле Иисуса.

С этим связана и основная богословская слабость книги. Басинский значительно сильнее как биограф и литературный исследователь, чем как богослов. Он хорошо фиксирует фактический разрыв Толстого с церковным учением, но временами оценивает этот разрыв преимущественно в категориях искренности, человечности и институциональной нечуткости. Его эмоциональная защита «верующего Толстого» недостаточно различает веру как религиозную интенсивность и веру как определенное содержание исповедания. Между тем вопрос, был ли Толстой искренне религиозен, существенно отличается от вопроса, соответствовало ли его учение историческому христианству. Синодальное определение можно критиковать за форму, политический контекст, пастырскую мудрость или последствия, но само догматическое противоречие было реальным. Толстой сознательно не принимал целый ряд основополагающих утверждений церковного христианства, поэтому представить конфликт главным образом как неспособность институции вместить великого религиозного человека было бы слишком просто.

Некоторые психологические реконструкции Басинского также требуют осторожности. Его параллель между Чертковым и «духовной женой», объяснения отдельных поступков Толстого его подсознательными желаниями, рассуждения о скрытых мотивах участников нередко чрезвычайно проницательны, но не всегда могут быть доказаны документально. Сам автор иногда предваряет подобные рассуждения словами вроде «мы можем ошибаться», однако затем продолжает строить на них значительную часть психологического портрета. Это естественно для литературной биографии, но историк должен сохранять различие между документированным фактом и убедительной интерпретацией. То же относится к довольно высокой оценке поведения Толстого в конфликтах с женой. Басинский временами склонен почти оправдывать его как необыкновенно деликатного старика, хотя история тайного завещания, сокрытия документов и участия в действиях, направленных на исключение Софьи Андреевны из распоряжения наследием, показывает, что нравственная ответственность самого Толстого была значительной.

Можно отметить и композиционную особенность, которая одновременно является достоинством и недостатком. Постоянное движение между октябрем 1910 года и прошлым семьи позволяет читателю ощущать, как каждая деталь многолетней истории сходится к последней ночи. Но временами эта структура создает повторения. Один и тот же конфликт — Чертков, дневники, собственность, ревность Софьи Андреевны, желание Толстого уйти — рассматривается с разных сторон многократно. Для исследовательской книги это оправданно, поскольку всякий раз добавляется новый слой причинности, однако читателю, желающему прежде всего четкой хронологической биографии, такая композиция может показаться несколько лабиринтной. Басинский пишет не справочник о Толстом, а реконструкцию трагедии, и книгу следует читать именно как трагедию, где мотивы возвращаются и постепенно приобретают новый смысл.

Особую ценность «Бегство из рая» представляет для пасторов, студентов богословия и служителей, потому что история Толстого выходит далеко за пределы литературоведения. Это книга о духовном авторитете и его опасностях. Великий человек способен настолько заполнить пространство вокруг себя, что ближайшие начинают существовать преимущественно как сторонники или противники его миссии. Это книга о семейной ответственности: духовные убеждения одного супруга могут быть искренними и возвышенными, но их практическое воплощение нельзя механически возложить на другого. Это книга о собственности: отказ от имущества может быть подвигом, но может превратиться в форму распоряжения чужой судьбой, если имущество обеспечивает зависимых от человека людей. Это книга о церковной дисциплине и пастырской мудрости: формальная правота сама по себе не гарантирует исцеления конфликта. Это книга о конце жизни: старость обнажает зависимость человека от тех простых форм любви и ухода, которые великие идеи иногда заставляют недооценивать. Наконец, это книга о религиозной знаменитости. Толстой хотел стать просто человеком перед Богом, но чем сильнее пытался отказаться от своего статуса, тем более символической фигурой становился для окружающих.

Для широкого образованного читателя книга будет ценна как одна из наиболее живых биографий Толстого и как введение в драму последних десятилетий его жизни. Для специалистов по русской литературе она интересна постоянным сопоставлением биографии и художественных сюжетов. Для историка церкви особенно значительны главы об Оптиной пустыни, синодальном определении, переписке Софьи Андреевны с иерархами и событиях в Астапове. Для богословского клуба она может стать прекрасным материалом для обсуждения отношений между верой и нравственностью, между личным ученичеством и церковностью, между радикальностью убеждений и ответственностью перед семьей. Но читать ее в этом случае необходимо именно критически: Басинский блестяще объясняет религиозную психологию Толстого, однако не дает и не стремится дать полноценной богословской оценки толстовства.

В конечном счете сила книги заключается в том, что после сотен страниц читатель знает причины ухода Толстого гораздо лучше, чем до чтения, и одновременно значительно меньше склонен утверждать, что нашел одну окончательную причину. Толстой ушел из-за невыносимой семейной атмосферы, но не только поэтому. Он уходил от собственности, но давно уже юридически ею не владел. Он хотел свободы от Черткова не меньше, чем временами нуждался в свободе от Софьи Андреевны. Он мечтал о простой жизни среди народа, но физически уже почти не мог жить без постоянного ухода. Его тянуло к монастырю, но он не вернулся к церковному исповеданию. Он хотел избежать насилия, но причинил боль. Он хотел, чтобы его сочинения не принадлежали никому, и породил жесточайшую борьбу за право ими распоряжаться. Он искал исчезновения, а вызвал всемирную сенсацию. В этом смысле «Бегство из рая» оказывается книгой не только о Толстом, но и о фундаментальной ограниченности человеческого проекта самоспасения. Даже гениальность, нравственная серьезность, огромная воля и искреннее желание добра не дают человеку власти устроить собственную жизнь так, чтобы последствия его решений оставались полностью чистыми. Басинский не формулирует этот вывод богословским языком, но весь собранный им материал неизбежно приводит христианского читателя именно к нему. Человек не способен собственными силами окончательно разрешить противоречия собственной природы. Толстой всю жизнь искал ту «зеленую палочку», на которой будто бы написан секрет всеобщего счастья, а в конце оказался больным стариком между женой, детьми, учениками, Церковью и собственными идеалами. Потому книга Басинского и производит столь сильное впечатление: она возвращает великому моралисту человеческую уязвимость и тем самым делает его трагедию гораздо серьезнее любой легенды о мудреце, который однажды спокойно встал и ушел из мира.