Андерсон - Истоки постмодерна

Книга Перри Андерсона «Истоки постмодерна», впервые изданная лондонским Verso в 1998 году и переведенная на русский язык Алексеем Апполоновым под редакцией Михаила Маяцкого в 2011 году, родилась, по признанию самого автора, из случайности издательского порядка: его попросили написать предисловие к сборнику статей Фредрика Джеймисона «Культурный поворот», однако получившийся текст оказался слишком объемным и слишком самостоятельным, чтобы оставаться служебным вступлением. Эта генеалогия важна не только как курьез творческой истории, но и как ключ к пониманию жанра книги: перед нами не введение в постмодернизм как таковой, не популярный путеводитель по интеллектуальной моде конца двадцатого века, а прицельное историческое расследование, конечной целью которого остается прояснение места и значения одного мыслителя — марксистского критика Фредрика Джеймисона — в куда более широком и запутанном поле, которое он, по мнению Андерсона, в итоге подчинил своей интерпретации. Андерсон, один из самых влиятельных британских историков-марксистов второй половины двадцатого века, многолетний редактор New Left Review, известен пристрастием к тому типу письма, который сам он в других работах называл «картографией конъюнктуры»: не абстрактная теория, а точная историческая реконструкция того, как идея возникает, перемещается в пространстве, меняет союзников и врагов и в конце концов застывает в некоей общепринятой форме. Именно этот метод и применен здесь к слову, которое к концу восьмидесятых годов прошлого века стало, пожалуй, самым затасканным термином гуманитарного лексикона — «постмодерн» — с целью показать, что его история устроена гораздо сложнее, чем принято думать, и что она отнюдь не тождественна истории философии Лиотара или архитектуры Дженкса, с которых обычно начинают рассказ.

Главный богословский и мировоззренческий вызов, на который отвечает книга, — если вообще позволительно говорить о богословском измерении текста, написанного убежденным марксистом-атеистом, — состоит в объяснении того, каким образом частная эстетическая категория превратилась в имя целой исторической эпохи, эпохи, наступившей будто бы после конца больших повествований, включая и религиозные, и то, как это превращение связано с политической судьбой левых после холодной войны. Исторический контекст написания книги важен сам по себе: девяностые годы стали временем, когда слово «постмодерн», еще недавно обозначавшее строго очерченную полемику узкого круга специалистов по эстетике, превратилось в почти бессодержательный ярлык, которым журналисты, политики и церковные публицисты клеймили решительно всё — от массовой культуры до распада семейных устоев, — и именно эта девальвация понятия, по-видимому, и заставила Андерсона взяться за восстановление его подлинной, куда более узкой и куда более политически заряженной родословной. Метод аргументации Андерсона строго хронологический и топографический одновременно: не случайно каждая из глав озаглавлена перечнем городов и стран — от Лимы и Мадрида до Афин и Лас-Вегаса, — поскольку автор настаивает, что идею постмодерна невозможно понять вне ее конкретной пространственной и политической прописки, вне того, кто, где и при каких обстоятельствах впервые произнес это слово. В этом смысле книга представляет собой не столько историю идей в узком смысле — историю чистых философских содержаний, — сколько социологию интеллектуального словаря: Андерсона интересует не то, что «на самом деле» означает постмодерн, а то, какие конкретные группы интеллектуалов, в каких конкретных институциональных и политических обстоятельствах присваивали себе это слово и наполняли его собственным содержанием, зачастую прямо противоречащим тому, что вкладывали в него предшественники.

Первая глава, «Провозвестники», совершает то самое интеллектуальное путешествие, которое анонсировано в аннотации к русскому изданию, и начинается она с утверждения, на первый взгляд парадоксального: и модернизм, и постмодернизм как термины родились не в центре, а на периферии культурной системы эпохи — не в Европе и не в Соединенных Штатах, а в испаноязычной Латинской Америке. Именно никарагуанский поэт Рубен Дарио и его последователи в девяностых годах девятнадцатого века ввели в оборот слово modernismo для описания движения за «культурную независимость» от Испании, а испанский критик Федерико де Онис, друг Унамуно и Ортеги-и-Гассета, уже в тридцатые годы двадцатого века заговорил о postmodernismo как консервативном течении внутри самого модернизма — течении, чьей самой оригинальной чертой, по мнению де Ониса, было то, что оно впервые позволило женщинам обрести собственный поэтический голос. Периферия, замечает Андерсон, вновь опередила центр, как это уже было в девятнадцатом веке, когда испанцы, восставшие против французской оккупации, изобрели термин «либерализм», лишь много позже прижившийся в салонах Лондона и Парижа. Параллельно и независимо от этой испаноязычной линии термин «постмодерн» возникает у Арнольда Тойнби, который в первом и восьмом томах «Постижения истории» описывает наступление «эпохи постмодерна» как конца безраздельного господства западной буржуазии и начала эры, отмеченной ростом промышленных рабочих на Западе и пробуждением незападных обществ, пытающихся овладеть секретами модерна и обратить их против самого Запада. Тойнби пишет о западном среднем классе конца девятнадцатого века с нескрываемой иронией: «беспрецедентно процветающий и наслаждающийся беспрецедентно комфортной жизнью западный средний класс считал чем-то само собой разумеющимся, что завершение одной эпохи одной цивилизации является концом самой Истории», а его самодовольство было поколеблено лишь «вспыхнувшей в 1914 г. первой постмодернистской всеобщей войной». Примечательно, что итоговый вывод английского историка, столкнувшегося сорок лет спустя с угрозой ядерной войны, звучит почти эсхатологически: единственным спасением для человечества, по Тойнби, могла бы стать «новая всеобщая религия, необходимо синкретическая по своему характеру» — деталь, на которую Андерсон обращает внимание скорее мимоходом, но которая заставляет читателя-богослова задуматься о том, сколь рано светская философия истории начала нащупывать религиозные пути выхода из тупика, в который, как ей казалось, зашел прогресс. Третий источник термина, обнаруженный Андерсоном, — американский поэт Чарльз Олсон и круг Блэк-Маунтин-колледжа, где слово «постмодерн» служило обозначением послевоенного мира, наступившего вслед за эпохой географических открытий и индустриальной революции, и было тесно увязано с проектом антигуманистической, «проективной» поэзии, а также — что Андерсон особо подчеркивает как политически значимую деталь, впоследствии почти полностью забытую позднейшими комментаторами, — с левыми, просоветскими симпатиями Олсона и его интересом к китайской революции, вдохновившим поэму «Зимородки», задуманную как прямой ответ на элиотовскую «Бесплодную землю».

Вторая глава, «Кристаллизация», прослеживает институционализацию слова через основанный в 1972 году в Бингемтоне журнал boundary 2, чей создатель Уильям Спанос задумал издание после того, как, работая в Афинском университете, был потрясен фактами тайного сотрудничества США с греческой военной хунтой; журнал должен был соединить наследие Олсона с прямой антивоенной, антиниксоновской политикой, однако, как честно признает сам Спанос в цитируемом Андерсоном интервью, реальная политика журнала так и не совпала полностью с этой программой, и постепенно экзистенциалистские, а затем хайдеггерианские интонации вытеснили из него олсоновский политический заряд. Освободившееся «внутреннее пространство постмодерна» занял египетский по происхождению критик Ихаб Хассан, распространивший понятие на живопись, музыку и технологию через фигуры Джона Кейджа, Роберта Раушенберга и Бакминстера Фуллера и попытавшийся объединить их фукианским понятием эпистемологического разрыва; однако именно Хассан, поставив честный вопрос — является ли постмодернизм «исключительно тенденцией в искусстве или еще и социальным феноменом», обладающим политическим, экономическим измерением, — так и не решился дать на него ответ и в конце концов открыто отверг марксистскую критику как выражение «железных оков идеологии», предпочтя ей, по его собственным словам, «грубовато-добродушную толерантность и мягко-рекомендательный дух американского прагматизма». Тем самым, показывает Андерсон, конструкция Хассана содержала встроенное ограничение: она категорически запрещала себе движение в область социального, и именно поэтому, разочаровавшись в конце восьмидесятых, критик практически покинул поле. Далее в этой же главе Андерсон разбирает архитектурный поворот темы, связанный с именем Чарльза Дженкса, для которого постмодерн означал популистский отказ от пуризма международного стиля в пользу иронического историзма и эклектики, а также — что для книги особенно важно — философские версии Жан-Франсуа Лиотара с его знаменитым «недоверием к метанарративам» и понятием «паралогии» как альтернативы легитимации знания через большой рассказ, и Юргена Хабермаса, защищавшего «незавершенный проект» модерна от того, что он расценивал как форму неоконсерватизма, спрятавшуюся под маской постмодернистской критики разума. Андерсон особо подчеркивает, что оба мыслителя, вышедшие из вовсе не угасшей левой традиции, сошлись в молчаливом признании либеральной демократии в качестве непреодолимого горизонта эпохи: постмодерн для обоих оказывался приговором, вынесенным всякой альтернативной социалистической иллюзии, — наблюдение, которое Андерсон делает с нескрываемой горечью марксиста, наблюдающего капитуляцию бывших союзников.

Кульминацией книги закономерно оказывается третья глава, «Схватывание», где на сцену выходит Фредрик Джеймисон — фигура, ради которой, как теперь становится ясно читателю, и была написана вся предшествующая археология понятия. Андерсон реконструирует пять последовательных шагов, сделанных Джеймисоном в программной лекции 1982 года в Музее Уитни и в опубликованном в New Left Review эссе «Постмодернизм, или культурная логика позднего капитализма» (1984). Первый и наиболее фундаментальный шаг заключался в том, что постмодерн отныне увязывался не с эстетическим или эпистемологическим разрывом, а с объективными изменениями в самом способе производства — с наступлением, вслед за экономистом Эрнестом Манделем, третьей, транснациональной стадии капитализма. Второй шаг касался трансформации субъекта: Джеймисон описывает «затухание аффекта», распад стабильного психологического «я» на шизофренически рассеянный, вневременной поток переживаний, для которого пространство отныне довлеет над временем, а прошлое переживается лишь как ностальгическая цитата. Именно здесь возникает одна из самых цитируемых формул книги — понятие «истерического возвышенного», то чувство, которое, по словам Джеймисона, можно уловить только в «сардонической коррективе учения Канта», и его знаменитая характеристика самого исторического перехода как «ограниченного, или тихого, апокалипсиса, легкого морского бриза». Третий шаг распространяет анализ на всё поле культуры — архитектуру отеля «Бонавентура» в Лос-Анджелесе, кинематограф ностальгии и заговора, феномен «пастиша» как «пустой пародии» без сатирического импульса, наконец, растворение границ между некогда автономными дисциплинами в аморфном дискурсе, который по-английски принято называть просто «Теорией». Четвертый шаг посвящен социальной и геополитической почве постмодерна — новому слою наемных профессионалов, порожденному сервисной и спекулятивной экономикой, транснациональным корпорациям и демографическому взрыву третьего мира, обесценивающему унаследованный культурный капитал прежних элит; именно отсюда рождается емкая формула, которую Андерсон выделяет особо: «постмодернизм может быть назван первым специфически североамериканским глобальным стилем». Наконец, пятый, самый оригинальный шаг касается политической позиции самого Джеймисона: отказываясь как от правого, так и от левого морализма в оценке постмодерна, он настаивает, что задача критика — не осуждение новой культуры с высоты идеализированного прошлого, а «диалектическая работа по созданию полного путеводителя» по ней, работа, которая должна была бы стать основой новой «когнитивной картографии» глобального капитала. В разделе «Итоги» Андерсон делает наблюдение, которое по праву можно назвать интеллектуальной кульминацией всей книги: оказывается, словарь постмодерна довольно поздно попал в руки самого Джеймисона, встретившего его поначалу скептически, однако проблематика, которую этот словарь призван был описать, занимала его начиная с самой первой книги о Сартре 1961 года, где уже говорилось об «обществе без видимого будущего, обществе, ослепленном невероятной неизменностью его собственных институтов, в которых, как кажется, не может произойти никаких изменений, а идея прогресса умерла». Иначе говоря, Джеймисон не столько описал новую эпоху, сколько узнал в ней то, что предчувствовал задолго до появления самого слова, — и именно эта многолетняя выношенность концепции, по мысли Андерсона, объясняет, почему из десятков конкурирующих версий постмодерна победила именно его, марксистская.

Четвертая глава, «Последействия», посвящена критическим спорам вокруг конструкции Джеймисона в девяностые годы и распадается на несколько сюжетных линий. В разделе «Хронометраж» разбирается проблема периодизации: если постмодерн есть культурная логика позднего капитализма, почему хронологически они не совпадают, ведь Мандель датировал наступление позднего капитализма 1945 годом, а Джеймисон — постмодерн началом семидесятых? Андерсон сталкивает здесь позиции географа Дэвида Харви, увязавшего культурный перелом с переходом от фордизма к «гибкому накоплению» после кризиса 1973 года, и марксиста-скептика Алекса Каллиникоса, который вообще отрицает существование какого-либо реального экономического или эстетического разрыва, считая большую часть примет постмодерна — пастиш, бриколаж, играизм с популярным — вполне обнаружимыми уже внутри самого модернизма, а сам фордизм — во многом дутым понятием, описывающим монопольное господство стандартизированного производства, которое реально существовало лишь в ограниченном числе отраслей. Раздел «Полярности» разбирает пространственные и геополитические возражения против джеймисоновской карты постмодерна: критик Питер Уоллен указывает, что на смену модернизму пришел не суммирующий постмодернизм, а новая гибридная эстетика, рождающаяся в конфронтации новых форм коммуникации с простонародными формами изобретательства за пределами «душного евроцентричного дискурса», а куда более резкую версию того же возражения формулирует корпус постколониальной теории, обвиняющий Джеймисона в замалчивании практик Периферии и в стремлении навязать всему миру категории, выработанные на материале североамериканского общества потребления. Андерсон разбирает этот корпус критики без всякого пиетета: он показывает, что само понятие «постколониального» настолько растянуто — географически включая даже белые доминионы вроде Новой Зеландии, Австралии и Канады, а хронологически распространяясь чуть ли не на всю историю колониализма, — что теряет операциональную строгость, и предпочитает более скромную, ограниченную версию термина, обозначающую период, когда прямое военное господство метрополий уже закончилось, но неоимпериалистическая зависимость сохраняется в идеологической форме; при этом сама убедительность частных наблюдений постколониальных критиков о живучести домодерных, мифологических и религиозных мотивов на Периферии, по мнению Андерсона, скорее подтверждает, чем опровергает джеймисоновскую схему. В разделе «Масштаб» Андерсон совершает еще один, по-настоящему изящный ход, показывая, что задолго до появления книг или зданий, соответствующих канону постмодерна, практически все его существенные черты уже проявились в живописи — в силу уникального сочетания низкой себестоимости производства картины и высочайшей потенциальной рыночной доходности готового объекта; отсюда стремительный крах абстрактного экспрессионизма на бирже вкуса в 1962 году, триумф поп-арта, минимализм и, наконец, концептуализм, демонтировавший само понятие художественного объекта. Наконец, в заключительном разделе «Политика» Андерсон вступается за Джеймисона перед теми критиками, которые считали его теоретизирование оторванным от «реального мира материальных конфликтов», и прослеживает, как по мере усиления неолиберальной гегемонии девяностых годов, после окончательного исчезновения советской альтернативы с исторического горизонта, тон Джеймисона становился всё более открыто политическим и жестким, вплоть до прямой полемики с Кожевом и Фукуямой в эссе «Конец искусства — конец истории». Показательно, что книга завершается не собственным резюме Андерсона, а строфой из олсоновских «Зимородков» в переводе Аркадия Драгомощенко — жестом, который замыкает композицию на ту самую точку, с которой началось всё повествование, напоминая читателю, что круг, очерченный историей понятия, восходит все к тому же нереализованному политическому обещанию, с которого некогда начинал сам Олсон.

К основному тексту в русском издании присоединено объемное приложение социолога Александра Бикбова «Осваивая французскую исключительность, или Фигура интеллектуала в пейзаже», представляющее собой самостоятельный социологический этюд о специфике французской университетской и научной карьеры — коллегиальном, а не бюрократически-административном механизме взаимного признания ученых, — призванный объяснить российскому читателю институциональные корни того эффекта индивидуального, несистемного плюрализма, которым славится французская гуманитарная мысль двадцатого века, от Барта и Фуко до Бурдье. Приложение написано ярко и профессионально, однако тематически оно почти не соприкасается с собственно андерсоновским сюжетом об истории слова «постмодерн» и воспринимается скорее как отдельная статья, добавленная составителями серии для расширения контекста, нежели как органичное продолжение авторской мысли.

Несколько цитат из книги уже приведены выше, и стоит добавить к ним еще одно наблюдение самого Андерсона, прекрасно передающее характерную для него манеру соединять историческую эрудицию с полемической остротой: разбирая происхождение испаноязычного модернизма, он замечает, что «периферия здесь опередила центр — почти так же, как в XIX в., в эпоху Наполеона, когда испанцами, восставшими против французской оккупации, был изобретен термин "либерализм" — экзотическое выражение из Кадиса, лишь значительно позже ставшее привычным в салонах Лондона и Парижа». Эта фраза — не просто красивый исторический курьез, но методологическое кредо всей книги: идеи, полагает Андерсон, рождаются не там, где их принято искать задним числом, а на границах и обочинах, и подлинная задача историка идей — восстановить эту неудобную, часто забытую топографию происхождения.

Кому же адресована эта книга и какую конкретную пользу она способна принести? В первую очередь она рассчитана на читателя, уже обладающего некоторым базовым знанием истории западной, в первую очередь марксистской, эстетической и политической мысли двадцатого века — студента и преподавателя культурологии, философии, сравнительного литературоведения, историка идей, специализирующегося на эпохе после Второй мировой войны. Для членов богословского клуба, ищущих не введения в православное богословие, а интеллектуального инструментария для понимания секулярного культурного контекста, в котором сегодня приходится свидетельствовать о вере, книга Андерсона представляет самостоятельную ценность именно как труд по генеалогии понятия, которое в церковной и околоцерковной публицистике слишком часто употребляется расплывчато и небрежно, как синоним всего сразу — релятивизма, безбожия, распада традиционных авторитетов, потребительского общества. Прочитав Андерсона, можно куда точнее увидеть, что за словом «постмодерн» на самом деле стоит целый пучок разнородных, исторически и политически несводимых друг к другу дискурсов — консервативная испанская поэтика, апокалиптическая философия истории Тойнби, антигуманистический авангард Олсона, архитектурный популизм Дженкса, философский антифундаментализм Лиотара и, наконец, марксистская политэкономия культуры Джеймисона, — и что смешивать их в одну расхожую «постмодернистскую» кашу означает капитулировать перед интеллектуальной ленью. В этом смысле пастырям и апологетам, желающим говорить о постмодерне предметно, а не по случайным цитатам из вторых рук, книга будет весьма полезна как своего рода дисциплинирующая прививка от терминологической расхлябанности. В то же время начинающему читателю, не имеющему опыта чтения плотной академической прозы с обширным справочным аппаратом и минимальными скидками на неподготовленность аудитории, книга может показаться труднопроходимой: Андерсон пишет для коллег по цеху, а не для широкой публики, и подразумевает знакомство читателя с именами Лукача, Адорно, Барта и Бурдье как с чем-то само собой разумеющимся.

Обращаясь к взвешенной оценке достоинств и недостатков этого труда, стоит начать с того, что вызывает наибольшее уважение. Прежде всего поражает интеллектуальная добросовестность и почти детективная скрупулезность историко-филологической реконструкции: Андерсон не довольствуется общими местами о происхождении термина от Лиотара или Дженкса, но прослеживает архивную, документально подтвержденную родословную слова вплоть до конкретных писем, малотиражных манифестов и давно забытых журнальных полемик тридцатых — пятидесятых годов, восстанавливая тем самым историческую справедливость по отношению к латиноамериканским и раннеамериканским провозвестникам понятия, обычно исключаемым из канонической истории постмодернизма, написанной с англо-французским центризмом. Столь же сильной стороной книги является отказ от плоской однозначности в оценке главного героя — Джеймисона: Андерсон одновременно восхищается интеллектуальной мощью его синтеза и не боится указывать на реальные противоречия и колебания в его аргументации, в частности на не вполне разрешенное напряжение между экономическим детерминизмом первого шага и относительной автономией культурной сферы, постулируемой в третьем и пятом шагах, а также на подмеченные Питером Фиттингом колебания Джеймисона в трактовке утопического потенциала массовой культуры. Третьим достоинством следует признать поразительную широту материала — от испанской поэзии рубежа веков и китайской революции до архитектуры Портмана и минимализма Джадда, — организованную при этом в ясную и запоминающуюся композицию, где каждая глава движется от периферии к центру, от разрозненных провозвестий к их кристаллизации в господствующей теории. Наконец, нельзя не отметить и почти афористическое литературное мастерство самого Андерсона: такие формулы, как «истерическое возвышенное» или характеристика постмодерна как «тихого апокалипсиса, легкого морского бриза», врезаются в память и делают книгу интеллектуально увлекательным чтением даже там, где предмет разговора крайне абстрактен.

Вместе с тем взвешенный разбор обязывает указать и на слабые стороны труда. Прежде всего бросается в глаза то, что заявленная в названии и в аннотации широкая генеалогия постмодерна на деле оборачивается почти монографическим апофеозом одного мыслителя: три из четырех глав книги фактически представляют собой развернутый комментарий к теории Джеймисона, и читатель, ожидавший равномерного по вниманию обзора всех линий развития понятия — включая, например, Лиотара, Бодрийяра или феминистскую критику постмодерна, — рискует почувствовать, что многие из них были упомянуты Андерсоном лишь для того, чтобы расчистить дорогу к главному герою. Второе и, пожалуй, наиболее существенное для богословского читателя упущение состоит в почти полном отсутствии в книге какого-либо серьезного внимания к религиозному измерению постмодерной ситуации. Андерсон мимоходом фиксирует у Тойнби пророчество о необходимости «новой всеобщей синкретической религии», но не развивает эту линию и нигде далее не возвращается к вопросу о месте религии, секуляризации или так называемого постсекулярного поворота в общей картине позднего капитализма; между тем именно девяностые и двухтысячные годы, на которые приходится действие последней главы книги, стали временем интенсивного возвращения религиозной тематики в западную гуманитарную мысль — от полемики вокруг Хабермасова понятия постсекулярного общества до религиоведческих прочтений постмодернизма у Джона Милбанка и представителей течения Radical Orthodoxy, прямо оспаривавших само право секулярного марксизма монопольно интерпретировать эпоху. Строго экономический, инфраструктурный детерминизм Джеймисона, унаследованный и в значительной степени разделяемый самим Андерсоном, оставляет очень мало места для того, чтобы всерьез рассматривать религиозные институты, идеи и движения как самостоятельных исторических агентов, а не просто эпифеномены классовой борьбы и товарного фетишизма, — и эта методологическая слепая зона делает книгу менее полезной именно там, где богословскому читателю особенно хотелось бы увидеть содержательный разговор. Третье замечание касается композиционной цельности русского издания: присоединенное приложение Бикбова, при всех его собственных достоинствах, тематически настолько удалено от основного текста, что скорее размывает, чем усиливает впечатление от книги Андерсона, и читателю стоит заранее настроиться на то, что второй, куда более социологический по духу текст потребует самостоятельного, отдельного усилия понимания. Наконец, стоит указать и на историческую ограниченность самой книги: написанная в 1998 году, на пике академической моды на постмодернизм, она разделяет присущую этой эпохе уверенность в том, что синтез Джеймисона останется главной точкой отсчета для будущих дискуссий, — уверенность, которую последующие двадцать пять лет гуманитарной мысли, отмеченные подъемом постколониальной теории, аффективных исследований, нового материализма и в конечном счете постепенным угасанием самого слова «постмодерн» из активного научного обихода, скорее поставили под вопрос, чем подтвердили. Стоит добавить и еще одно, более тонкое методологическое возражение. Сама повествовательная форма книги — движение от разрозненных, периферийных «провозвестий» через «кристаллизацию» к финальному, почти триумфальному «схватыванию» понятия Джеймисоном — невольно воспроизводит ту самую логику больших нарративов о прогрессивном восхождении истины, к разоблачению которой, по идее, и должен был привести самокритичный анализ постмодерна. Андерсон, безусловно, отдает себе отчет в этом парадоксе и прямо говорит о «победе», одержанной Джеймисоном в борьбе за термин, однако сама метафора победы, при всей ее историко-политической уместности, придает изложению телеологический уклон: читателю трудно отделаться от впечатления, что все предшествующие версии постмодерна — де Ониса, Тойнби, Олсона, Хассана, Дженкса, Лиотара — рассматриваются автором прежде всего как черновики, подготовившие явление главного героя, а не как самостоятельные, ничуть не менее интересные интеллектуальные проекты со своей внутренней логикой и правотой. Это обстоятельство, впрочем, нисколько не отменяет главного впечатления от книги, а лишь уточняет ее жанр: перед нами не беспристрастная энциклопедия постмодерна, а страстная, глубоко личная защитительная речь марксистского интеллектуала в пользу того единственного прочтения эпохи, которое ему самому представляется наиболее адекватным и наиболее плодотворным для левой политики будущего.

Таким образом, «Истоки постмодерна» остаются образцовым, интеллектуально честным и увлекательно написанным трудом по истории одного понятия, ценность которого, впрочем, лучше всего раскрывается не как окончательный вердикт о природе нашей эпохи, а как урок методологической дисциплины: прежде чем судить о постмодерне, стоит для начала выяснить, что именно и кем было названо этим словом, откуда оно пришло и какую политическую работу оно выполняло в устах каждого из тех, кто его произносил. Для читателя богословского клуба это, пожалуй, и есть главный урок книги, куда более ценный, чем любая частная историческая деталь: прежде чем включать слово «постмодерн» в проповедь, апологетическую статью или пастырскую беседу, стоит хотя бы отчасти проделать ту же работу, что и Андерсон, — спросить, о какой именно версии постмодерна идет речь и какую, зачастую вполне земную и политическую, работу это слово выполняет в устах говорящего.