Пэрри - Еврейские писания

«Еврейские писания» рабби Аарона Пэрри — не академическое введение в Танах в строгом университетском смысле и не последовательный комментарий к библейскому тексту, а большой популярный путеводитель по еврейской Библии, сознательно построенный изнутри иудейской традиции. Это принципиально важно для правильного чтения книги. Пэрри связан с раввинским образованием, преподаванием Талмуда и еврейской философии; издательская справка представляет его именно как раввина и преподавателя с многолетним опытом, а последнее издательское извещение определяет книгу как «популярное издание». Значительная часть текста, по признанию самого Пэрри, возникла во время занятий с учащимися одиннадцатого талмудического класса: обсуждение материала со студентами помогало ему формулировать свои мысли яснее и лаконичнее. Поэтому книга с первых страниц обнаруживает не исследовательскую, а преподавательскую природу. Ее задача — научить читателя ориентироваться в Танахе, увидеть его внутреннюю еврейскую структуру, освоить необходимую терминологию и одновременно почувствовать, как библейские книги продолжают жить в раввинском толковании, богослужении, праздничном календаре и религиозном сознании иудаизма. Самуэль Хейлман, написавший предисловие, задает этому подходу прекрасный герменевтический эпиграф, напоминая вслед за Ибн Эзрой, что «у Торы имеется семьдесят лиц». Эта формула нужна здесь не для оправдания произвола, а для утверждения многослойности Писания: текст следует не только прочесть, но и изучить, сопоставляя буквальное значение, традицию и применение. В этом и заключается своеобразие книги: перед нами не просто пересказ Ветхого Завета, а введение в то, как религиозный еврей может читать, группировать и истолковывать свои Писания.

Первая часть, «Все о Ветхом Завете», выполняет роль герменевтического и канонического преддверия. В главе 1, «Что такое Ветхий Завет?», Пэрри прежде всего освобождает читателя от привычки автоматически отождествлять христианский порядок книг с еврейским. Он объясняет названия Танах и Микра, различает Тору, Невиим и Ктувим, показывает, почему в еврейском каноне насчитывается двадцать четыре книги, тогда как в обычном христианском Ветхом Завете — тридцать девять, и подчеркивает, что различие связано не только с количеством, но и с расположением материала. От канона он переходит к мицвам, связи Письменного и Устного Закона, роли пророков и характеру Писаний, а затем выводит читателя к вопросу о пророчестве и будущем. Глава 2, «Мир Библии», помещает текст в традиционно понимаемый древневосточный мир: ранняя цивилизация, Плодородный полумесяц, происхождение идолопоклонства, Ур, Вавилон и, наконец, Авраам как носитель радикального монотеистического исповедания. Пэрри подводит его религиозный переворот к предельно краткой формуле: «Есть один Бог, и он Господь». Глава 3, «Чтение Ветхого Завета», переводит разговор от содержания к методу: значение иврита и перевода, необходимость контекста, Талмуд, Раши, Нахманид, Ибн Эзра, современные комментарии, различие чтения и изучения, а затем система пардес с несколькими уровнями понимания текста. Здесь становится особенно ясна установка всей книги. В предисловии приводится талмудическое «Тора говорит на языке людей», а Пэрри отмечает, что язык Писаний «кажутся иноземными для человека современного склада ума»; следовательно, между древним текстом и современным читателем требуется работа интерпретации.

Вторая часть, «Вначале — Тора», последовательно проходит Пятикнижие и составляет самый фундаментальный слой авторской картины библейской веры. Глава 4, «От небытия к бытию. Книга Бытия, часть 1», ведет читателя от сотворения мира к Эдему, змею и изгнанию, Каину и Авелю, Ною и потопу. Для Пэрри Бытие не сводится к повествованию о происхождении: уже здесь библейская история становится нравственной школой, а рассказ о начале человечества — объяснением его ответственности перед Создателем. Глава 5, нарочито бытово названная «Папы и мамы», переходит от человечества вообще к праотцам Израиля: Симу, Аврааму и Сарре, Содому и Гоморре, Исааку и Ревекке, Иакову и Исаву, Иосифу. Так космическая история сужается до истории семьи, а история семьи постепенно становится историей народа. Глава 6, «Рождение народа. Книга Исход», доводит эту линию до ее богословского центра: Моисей, казни Египта, исход, море, Синай, Десять заповедей, скиния и золотой телец. Пэрри рассматривает Синай не только как момент получения законодательства, но как событие коллективного призвания Израиля. Библейский ответ народа «Все, что сказал Господь, исполним» для его изложения выражает логику завета: Божье избавление предполагает ответное послушание, а избрание не является привилегией, оторванной от обязанности. Именно здесь становится понятен характер всего последующего чтения: Тора для Пэрри — одновременно повествование, заповедь, богословие, нравственное воспитание и основание коллективной идентичности.

Главы 7–9 продолжают ту же дугу уже в менее знакомых массовому читателю частях Пятикнижия. «Божественный советник — книга Левит» разбирает жертвы, священство, чистоту и нечистоту, пищевые предписания, праздники, запретные отношения, нравственное законодательство, благословения и проклятия. К достоинствам этой главы относится стремление не оставить Левит в положении книги архаических церемоний: Пэрри связывает ритуальную дисциплину с идеей святости всей жизни и показывает, что законодательство касается не только культа, но также сексуальной этики, речи, общественных отношений и деловой нравственности. Глава 8, «Пересчет населения — книга Числа», превращает кажущийся сухим рассказ о переписях в историю поколения, которое учится быть народом: устройство стана, назорейство, ропот, конфликт, разведчики, непослушание, Валаам, новая перепись и появление преемника Моисея. Ее глубинная тема — переход от освободившегося из Египта поколения к тому, которое должно войти в землю, причем этот переход происходит через кризисы веры. Глава 9, «Повторение законов — книга Второзаконие», организована вокруг последних речей Моисея. Пэрри видит здесь не механическое повторение законодательства, а обновление завета перед сменой эпохи: память о сделанном Богом, требование жить в соответствии с заветом и пророческая перспектива того, что Бог еще совершит для Израиля. Само Второзаконие он читает как продолжительную прощальную речь наставника народу, которого тот уже не поведет через Иордан. Таким образом, вся часть о Торе имеет ясную драматургию: сотворение — праотцы — освобождение — Синай — святость — испытание — повторное принятие завета.

Третья часть, названная «Большие пророки», особенно наглядно демонстрирует еврейский, а не христианский принцип организации канона. Глава 10, «Триумф и победа — книга Иехошуа бин Нуна», начинается там, где заканчивается Второзаконие: преемник Моисея готовит народ к переходу через Иордан, завоеванию и разделению земли. Иерихон, поражение при Гае, договор с Гаваоном, войны на юге и заселение территории завершаются прощанием Иехошуа и обновлением завета. Глава 11, «Осуждение — книга Судей Израилевых», показывает уже другую динамику: отсутствие устойчивого руководства, внешнее угнетение, появление избавителей, временное облегчение и новое нравственное падение. Дебора, Гидон, Авимелех, Иеффай и Самсон для Пэрри являются не просто героями отдельных рассказов, а фигурами эпохи, в которой национальная жизнь колеблется между верностью и распадом. Глава 12, «От судей к царям — книга Самуила», делает Самуила переходной фигурой от харизматического руководства к монархии; повествование проходит через Ханну и рождение Самуила, ковчег, Саула, Давида и Голиафа, преследование Давида, его царствование, историю Бат-Шевы и вопрос будущего Храма. Глава 13, «Триумф и бедствие — книга Царей», показывает вершину и разрушение этой монархической модели: Соломон, его мудрость и Храм, религиозный компромисс, разделение царства, череда праведных и неправедных царей, бедствия Израиля и судьба Иудеи. Само подробное содержание книги подчеркивает эту последовательность от Самуила и Саула к Давиду, а затем от Соломонова Храма к разделенному царству. История здесь является богословской историей: политическая сила оценивается в конечном счете не количеством войск и богатством двора, а отношением царей и народа к завету.

Главы 14–16 переносят центр тяжести с национальных вождей на пророческое слово. «Могущественный пророк — книга Исайи» соединяет осуждение, призвание пророка, его служение царям, День Бога, исторические пророчества, ожидание восстановления земли и мессианскую надежду. Именно эта глава особенно важна христианскому читателю, поскольку Пэрри не скрывает различия между иудейским и евангельско-христианским толкованием. Обсуждая образ страдающего раба, он прямо отмечает, что евангельское христианство относит соответствующие места к Иисусу Христу, тогда как предлагаемая им еврейская интерпретация связывает страдания прежде всего с Израилем. Глава 15, «Великий вестник — книга Иеремии», строится на напряжении между пророчеством суда и надеждой. Иеремия противостоит лжепророкам, предупреждает народ, переживает угрозу собственной жизни, становится свидетелем разрушения Иерусалима, но одновременно говорит о будущем возвращении после вавилонского изгнания. Пэрри поэтому не превращает Иеремию исключительно в пророка катастрофы: исполнившийся суд у него соседствует с обещанием возрождения. Глава 16, «Пророк надежды и упрека — книга Иехезкеля», переносит пророческое служение непосредственно в изгнание. Колесница, видение сухих костей, восстановление народа, суд конца дней и детально описанный Третий храм образуют последовательность от утраты к надежде. В этой части особенно заметно, что для Пэрри пророк — не столько загадочный предсказатель, сколько нравственный истолкователь истории, который объясняет катастрофу заветными категориями и одновременно не дает отчаянию стать последним словом.

Четвертая часть, «Малые пророки», организована не в форме двенадцати отдельных мини-комментариев, а в трех тематически и хронологически собранных главах. Глава 17, «Осуждение», объединяет Хошеа, Иоэля, Амоса, Овадию и Иону. Общим знаменателем становится призыв к покаянию: семейная трагедия Хошеа превращается в образ нарушенной верности, Иоэль использует бедствие как повод для обращения, Амос обличает грех, Овадия говорит о суде, а история Ионы выводит читателя к вопросу о Божьем милосердии, превосходящем человеческое желание видеть врага исключительно наказанным. Сам Пэрри описывает разнообразие пророческих образов — от саранчи до ревущего льва — как средство подвигнуть народ к раскаянию. Глава 18, «Провидцы», рассматривает Миху, Нахума, Хаваккука и Цфанию. Здесь на первый план выходят социальное обличение, суд над насилием, вера в условиях исторической неопределенности и День Господа. Глава 19, «Пророки веры и доверия», обращается к Хаггаю, Зхарии и Малахи — пророкам возвращения и эпохи Второго храма. Ее нерв уже не разрушение, а восстановление: убеждение народа продолжать начатое, строительство Храма, размышление о завете, будущем искуплении и мессианской надежде. Книга специально подчеркивает, что эти пророки связаны с возвращением после семидесятилетнего изгнания и восстановлением Второго храма. В результате читатель видит «малых» пророков не как приложение к «большим», а как самостоятельный корпус, где в уменьшенном литературном объеме сохраняется вся заветная амплитуда — грех, суд, покаяние, верность и надежда.

Пятая часть, «Писания, часть 1 — поэтические книги», меняет жанр и вместе с ним способ богословского разговора. Глава 20, «Божий песенник — Псалмы», показывает Псалтирь как книгу молитвенной жизни Израиля: песни Давида, хвалебные псалмы, левитские песнопения, песни восхождения и тексты, сопровождающие человека в самых разных жизненных обстоятельствах. Здесь Пэрри особенно хорошо показывает, что библейская книга продолжает существовать не только как предмет экзегезы, но и как произносимое, поемое, запоминаемое слово. Глава 21, «Мудрые изречения — книга Притчей Соломоновых», переносит мудрость из сферы абстрактной философии в повседневность: отношения родителей и детей, обучение, речь, труд, праведность, характер, устройство семьи. Пэрри акцентирует противопоставление праведника и грешника и педагогическую направленность притчей, включая значение воспитания ребенка. Глава 22, «Праведное страдание — книга Иов», ставит наиболее трудный вопрос этого блока: что делать с опытом человека, чья праведность не ограждает его от страдания? Повествование о допущении испытания, друзьях Иова, его протесте, Божьем ответе и восстановлении не превращается у Пэрри в простую арифметику воздаяния. Само построение главы сохраняет напряжение между набожностью и человеческой неспособностью понять устройство Божьего промысла. Так Псалмы, Притчи и Иов представляют три измерения духовной жизни: молитву, нравственную мудрость и веру, которая должна выдержать столкновение с непостижимым.

Шестая часть, посвященная пяти свиткам, особенно удачно показывает связь канона и еврейского календаря. Пэрри объясняет, что эти книги объединены не сходством жанра, а жизнью общины: Эсфирь звучит на Пурим, Плач — в день национального траура, другие свитки также имеют свои литургические места. Глава 23, «Священная песнь любви — Песнь Песней», начинает с откровенно чувственной поверхности текста, но ведет читателя к традиционному аллегорическому прочтению любви между Богом и Израилем, к Песаху и раввинской оценке свитка как особенно святого. Глава 24, «Родоначальница царской семьи — книга Руфь», строится вокруг верности Руфи, ее присоединения к народу Израиля, Боаза и генеалогической линии, ведущей к Давиду; одновременно связь свитка с Шавуотом позволяет Пэрри подчеркнуть включение новообращенного в заветную общину. Глава 25, «Неизбежность — Плач Иеремии», превращает разрушение Иерусалима из исторической даты в литургически переживаемую память: скорбь, признание греха и наказания не уничтожают проблесков утешения. Глава 26, «Богобоязненность — Экклесиаст», исследует суету, труд, время, богатство и конечность человеческого достижения; Пэрри сводит основную мудрость книги к тому, что земное стремление теряет смысл, когда из него исключен Бог. Глава 27, «Соискание Божьей помощи — книга Эсфирь», завершает раздел повествованием о сокрытии и провидении: двор Ахашвероша, Эсфирь, Мордехай, Хаман, угроза народу и резкий поворот событий превращаются в основание радости Пурима. В совокупности пять свитков показывают веру, которая умеет и любить, и скорбеть, и размышлять о суете, и праздновать избавление.

Седьмая часть, «Писания, часть 3 — конец эпохи пророков», завершает движение канона перспективой возвращения и будущего. Глава 28, «Провидец — книга Даниэля», соединяет назидательные рассказы о верности в языческой империи с апокалиптическими видениями. Обучение при вавилонском дворе, истолкование царских снов, надпись на стене и львиный ров демонстрируют веру, которая сохраняется под политическим давлением; видения конца дней расширяют масштаб до мировой истории и окончательного Божьего суда. Пэрри особенно выделяет воскресение как основополагающий элемент иудейской веры и приводит Даниэль 12:2: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление». Глава 29, «Искры величия — книги Эзры и Нехемии», возвращает повествование с апокалиптической высоты к тяжелой работе восстановления общины: возвращение из Вавилона, обучение Торе, проблема иноземных браков, деятельность Эзры как писца и законодателя, Нехемия при персидском дворе, восстановление Иерусалима, сопротивление противников и очищение религиозной жизни. В интерпретации Пэрри эти книги образуют единое свидетельство о постизгнанническом возрождении. Глава 30, «Царство Мессии — книга Хроник», сначала разбирается с родословиями, повторениями Самуила и Царей и структурой Паралипоменона, а затем показывает, почему повтор не является избыточностью: новый рассказ о прошлом акцентирует Давида, Храм и ожидание будущего искупления. Финальный горизонт книги Пэрри поэтому совпадает с избранным им прочтением Хроник — история остается открытой к миру, который должен быть приведен в будущее Божьим Помазанником.

Важнейшее достоинство «Еврейских писаний» заключается не столько в количестве пересказанного материала, сколько в постоянном соединении текста и истории его еврейского чтения. Пэрри не довольствуется сообщением, что в Танахе есть Тора, Пророки и Писания; он показывает, как эти книги функционируют в религиозной памяти. Псалмы становятся молитвой, Песнь Песней — пасхальным свитком, Руфь связывается с Шавуотом, Плач Иеремии — с днем траура, Эсфирь — с Пуримом. Точно так же раввинский комментарий не вынесен в отдельную историческую справку: Раши, Нахманид, Ибн Эзра, Талмуд и мидрашическая традиция постоянно вступают в разговор с библейским текстом. Это позволяет христианскому читателю заметить то, что легко исчезает в конфессионально христианском курсе Ветхого Завета: Танах является не только «первой частью христианской Библии», но Писанием самостоятельной живой религиозной общины с собственной канонической архитектурой, лексикой и историей толкования. Этой цели служит и издательская организация материала. В главах регулярно появляются справочные врезки нескольких типов: языковые пояснения, сведения о еврейской жизни и традициях, высказывания мудрецов, цитаты из классических источников. Карикатуры и разговорные заголовки снимают ощущение учебной тяжеловесности; финальные рубрики помогают повторить материал. Полезен и справочный хвост книги: глоссарий, перечень источников, хронология основных событий и указатель ключевых персонажей. Для книги объемом почти в четыре с половиной сотни страниц это не декоративное дополнение, а часть продуманного учебного аппарата.

С богословской точки зрения сквозной темой книги оказывается не отвлеченное учение о Библии, а заветная жизнь Израиля перед Богом. Сотворение приводит к вопросу об ответственности человека; Авраам — к единобожию и избранию; Исход — к избавлению и Синаю; Левит — к святости; Числа — к проверке веры; Второзаконие — к обновлению завета. Исторические книги затем показывают, как этот завет реализуется или нарушается в политической жизни; пророки превращают национальную катастрофу в богословский диагноз; Писания переносят ту же веру в молитву, мудрость, страдание, любовь, скорбь и празднование; Даниэль и Хроники расширяют перспективу до воскресения, конца дней и мессианского будущего. Такое соединение дает книге необыкновенную цельность при внешней энциклопедичности. Пэрри постоянно возвращается к мысли, что Бог не просто открыл когда-то некоторую совокупность истин, но формирует народ посредством текста, заповеди, памяти и толкования. Поэтому для него изучение Писания неотделимо от дисциплины. Даже знаменитая идея множества «лиц» Торы не ведет к равнодушному релятивизму: он оговаривает, что многообразие интерпретаций не означает правильности любого произвольного прочтения. Это важный баланс. Читатель приглашен искать глубину текста, но не использовать текст как материал для заранее выбранной идеи. Именно в таком напряжении между преданием и личным изучением Пэрри видит продуктивную работу толкователя.

Для пастора или преподавателя евангельской церкви книга особенно полезна именно там, где с ней невозможно полностью согласиться. Она вынуждает увидеть Танах глазами собеседника, для которого Иисус Христос и Новый Завет не являются заранее заданным герменевтическим центром. Это позволяет яснее различить, что в нашем прочтении Ветхого Завета следует непосредственно из еврейского текста, что определяется общебиблейским каноном христианской Церкви, а что стало привычной конфессиональной формулой. Для студентов богословия книга дает доступное первое знакомство с еврейскими названиями, структурой канона, ролью Талмуда и классических комментаторов, понятием пардес и литургическим использованием свитков. Для библеистов она скорее предварительный ориентир, чем исследовательский инструмент: по ней удобно увидеть вопросы, требующие дальнейшего изучения, но не следует заменять ею критические комментарии, грамматики, исследования древнего Ближнего Востока или современную литературу по истории формирования канона. Для историка религии ценен прежде всего сам способ репрезентации Танаха в популярном традиционном иудаизме. Мирянину книга даст широкий обзор практически всего еврейского канона без необходимости начинать с узкоспециальной литературы. В этом отношении замысел Пэрри достигнут: сложный корпус превращается в обозримое путешествие, причем автор не ограничивается пересказом сюжетов, но регулярно объясняет, почему тот или иной текст важен для веры и жизни. Его преподавательское происхождение ощущается почти на каждой странице, а большой редакционный коллектив, названный самим автором в благодарностях, очевидно помог сохранить справочный и популярный характер проекта.

Высокой оценки заслуживает также умение Пэрри удерживать одновременно большую картину и отдельные запоминающиеся детали. После тридцати глав читатель способен не только перечислить книги Танаха, но увидеть внутреннее движение от Торы к Пророкам и Писаниям, понять место ранних и поздних пророков, различить поэтические книги и пять свитков, соотнести возвращение из плена с Эзрой и Нехемией, а Хроники — с ретроспективным осмыслением истории и надеждой. Особенно удачны главы, где содержание библейской книги естественно соединяется с ее религиозной функцией. Левит перестает быть каталогом странных запретов, Псалтирь предстает школой молитвы, Руфь — не только романтической историей, но рассказом о верности и присоединении к народу завета, Плач — не только памятником древней катастрофы, а продолжающейся памятью общины, Экклесиаст — противоядием самодостаточному материализму, Эсфирь — историей избавления, продолжающей звучать на Пурим. Даже там, где исторические или экзегетические положения Пэрри требуют проверки, сама педагогическая постановка вопроса часто остается плодотворной. Книга приучает спрашивать не только «что произошло?» и «что означает стих?», но и «как этот текст был воспринят?», «как он действует в традиции?», «почему община продолжает к нему возвращаться?». В этом смысле «Еврейские писания» хорошо дополняют христианские введения в Ветхий Завет именно потому, что не дублируют их.

Методологические ограничения книги становятся заметнее всего там, где Пэрри переходит от изложения традиции к историческому доказательству. Он не всегда достаточно четко отделяет три различных уровня: то, что непосредственно утверждает библейский текст, то, что утверждает позднейшая раввинская традиция, и то, что может быть установлено средствами современной исторической науки. Показателен разговор об Ипуверском папирусе. Пэрри приводит параллели между египетским текстом и казнями Исхода, ссылается на Алана Гардинера, затем вводит гипотезу Иммануила Великовского о датировке и делает ее частью общего разговора о достоверности библейской истории. Уже внутри самого изложения заметно, что речь идет о цепочке интерпретаций и предположений, однако популярная манера временами сокращает дистанцию между возможной параллелью и историческим подтверждением. Подобная проблема возникает и при традиционной атрибуции библейских книг: Пэрри нередко сообщает авторство и датировку в форме уверенного факта там, где было бы методически точнее обозначить: «согласно еврейской традиции». Это не делает книгу бесполезной; напротив, она очень хорошо знакомит с традиционным взглядом. Но читателю, использующему ее как учебное пособие, важно постоянно различать конфессиональное предание и историко-критическую реконструкцию. Еще одной особенностью является тенденция объяснять сложный текст через быстро сформулированный нравственный итог. Для начального обучения это эффективно, но некоторые книги — особенно Иов, Экклесиаст, Иезекииль и Даниэль — сопротивляются столь быстрому сведению к уроку, и их внутренняя многозначность заслуживает большего пространства.

Еще более существенна необходимость критической осторожности в мессианских и эсхатологических разделах. Пэрри иногда переходит от древнего пророческого текста к современному Государству Израиль, международной политике или роли Соединенных Штатов быстрее, чем позволяет строгое историческое толкование. Уже первая глава спрашивает, не были ли современное возрождение Израиля и американская поддержка предрешены библейским пророчеством, и включает эту проблематику в перечень того, что читатель должен запомнить. Для популярной религиозной книги подобное сближение древнего текста и современности понятно, но оно нуждается в большем контроле жанра, исторического контекста и критериев исполнения пророчества. Межконфессиональный диалог тоже иногда уступает место полемике. Разбор страдающего раба Исайи полезен именно потому, что дает христианину возможность встретиться с отличным от его собственного чтением, однако Пэрри характеризует евангельскую интерпретацию достаточно резко и не разворачивает полноценно ее собственную каноническую аргументацию. Поэтому книгу лучше читать не как арбитра между иудаизмом и христианством, а как содержательное свидетельство одной стороны богословского разговора. Такая оговорка только повышает ее ценность. «Еврейские писания» удачно выполняют то, что обещают: вводят в Танах как еврейское Писание, делают его тридцать крупных тематических узлов обозримыми, показывают живую связь текста с раввинским толкованием и религиозной практикой и побуждают не довольствоваться поверхностным чтением. Наиболее подготовленному читателю понадобятся дополнительные академические источники и христианские комментарии, но именно в качестве широкого, яркого и конфессионально ясно обозначенного введения книга Пэрри остается полезным собеседником — особенно для тех, кто хочет не только читать Ветхий Завет привычным образом, но понять, почему и как те же книги на протяжении столетий читаются внутри еврейской традиции.