Паламарчук - Анафема

Появление в 1998 году сборника «Анафема. История и XX век» пришлось на время, когда Русская Церковь, едва оправившись от семи десятилетий государственного богоборчества, вновь осваивала язык собственной строгости. К середине девяностых годов возрождение церковной жизни в России шло стремительно: восстанавливались монастыри и храмы, открывались духовные школы, но вместе с внешним благолепием возвращался и вопрос, который долгое время казался снятым с повестки дня самой историей, — вопрос о границах церковного тела, о том, кто в него входит, а кто из него изверг себя сам. Чин Торжества Православия, читаемый в первое воскресенье Великого поста и включающий в себя провозглашение анафемы, в советские десятилетия либо не совершался вовсе, либо совершался келейно, почти тайно, так что для нескольких поколений само слово «анафема» превратилось в полузабытый архаизм, ассоциирующийся то с отлучением Льва Толстого, то с проклятиями, отпущенными по адресу большевиков в революционных летописях. Именно в этот момент восстановления церковной памяти известный православный писатель, историк и публицист Пётр Георгиевич Паламарчук взялся составить книгу, которая должна была одновременно вернуть современному читателю подлинный, неискажённый смысл анафематствования и показать, что этот древний институт отнюдь не умер вместе с византийским миром, но продолжал и в двадцатом столетии оставаться действенным инструментом самосохранения Церкви. Книга оказалась последним трудом составителя — он умер вскоре после её выхода, и издатели сочли нужным сопроводить титульный лист скорбной пометой «Вечная ему память», которая невольно рифмуется с главной темой всего сборника, построенного на антитезе вечной памяти и анафемы как двух полюсов церковного поминовения.

Богословский вызов, стоящий перед составителем, был двойным. С одной стороны, следовало опровергнуть распространённое как в светской, так и в либерально-церковной среде представление об анафеме как о пережитке средневековой нетерпимости, несовместимом с христианской любовью и всепрощением, — представление, которое, как показывает книга, было отнюдь не новым и уже в начале века было отчётливо сформулировано графиней Софьей Толстой в её письме к митрополиту Антонию. С другой стороны, нужно было удержать анафему от превращения в чисто риторический жест, в декларацию неудовольствия, и показать её подлинную догматическую и каноническую природу — как врачующего, а не карающего действия Церкви, преследующего цель оградить паству от духовной заразы ереси и раскола и одновременно призвать самого отлучаемого к покаянию. Метод, избранный Паламарчуком, — это метод документальной антологии: он почти не говорит от собственного лица, предпочитая дать слово источникам самого разного времени и жанра — святоотеческой проповеди, академической монографии позднего девятнадцатого века, синодальным определениям, патриаршим посланиям, протоколам судебных допросов, публицистике современных ему авторов, — и лишь в заключительном послесловии выступает как повествователь и толкователь, связывающий все эти голоса в единый сюжет. Такая композиция придаёт книге вес документального свидетельства: читатель имеет дело не с пересказом, а с подлинными текстами, зачастую труднодоступными или прежде вовсе не публиковавшимися в открытой печати.

Открывается сборник словом святителя Игнатия (Брянчанинова) «Слово в Неделю Православия», которое задаёт всему последующему изложению богословскую тональность. Святитель начинает с вопроса о самой сущности Православия, определяя его как истинное боговедение и богопочитание, как поклонение Богу духом и истиною, и настаивает на том, что вне действия Святого Духа не может быть подлинного Православия, сколь бы изощрённым ни было человеческое умствование. Именно из этого понимания вырастает и его толкование анафемы: «Словом анафема означается отлучение, отвержение. Когда Церковью предается анафеме какое-либо учение — это значит, что учение содержит в себе хулу на Святаго Духа и для спасения должно быть отвергнуто». Показательно, что Брянчанинов сравнивает еретические учения с хищными волками, ядовитыми змеями и убийцами, но при этом подчёркивает, что сама анафема есть врачевство, а не месть: Церковь ограждает свою паству и одновременно взывает к спасению самих заблудших. Этот пастырский, а не карательный акцент, заявленный в самом начале книги, служит герменевтическим ключом ко всему последующему материалу и заранее обезоруживает будущие обвинения в жестокости и нетерпимости.

Вторая, наиболее объёмная часть сборника носит подзаголовок «Анафема. История» и представляет собой републикацию — с сокращениями — известной монографии протоиерея Константина Никольского, вышедшей в конце девятнадцатого века и на тот момент остававшейся наиболее полным сводом сведений о чине Православия. Разбор начинается с вопроса об употреблении анафемы в христианской Церкви до девятого века, когда сам обряд ежегодного анафематствования ещё не сложился в богослужебный чин, но практика отлучения уже существовала, опираясь на слова Спасителя о непослушающем Церкви как о язычнике и мытаре и на апостольскую практику — прежде всего на знаменитое «предание сатане» коринфского кровосмесника у апостола Павла. Никольский с филологической тщательностью прослеживает историю самого слова «анафема», восходящего к греческому ἀνάθεμα, изначально означавшему дар, посвящённый божеству, а затем, через семьдесят толковников, ставшему эквивалентом еврейского херем — то есть того, что подлежит уничтожению и истреблению как отделённое от Бога и от людей. Автор показывает, что в церковной практике сложилось различие между «врачебным», или малым, отлучением — епитимией, оставляющей человека в лоне Церкви, хотя и в состоянии кающегося, — и отлучением «смертным», окончательным, полностью извергающим человека из церковного тела; именно последнее и получило со временем наименование анафемы. Важен и акцентируемый автором принцип, что отлучение всегда совершалось после исчерпания всех средств увещания и снисхождения: Никольский приводит пример Ария, которого александрийский епископ многократно убеждал прежде осуждения, и слова блаженного Августина о том, что отсечение больной части тела совершается лишь тогда, когда врач отчаивается её исцелить. Тем самым историческая часть книги последовательно готовит читателя к тому, чтобы видеть в анафеме не порыв гнева, а крайнюю, вынужденную меру, применяемую с сокрушением сердца, — недаром автор напоминает, что отцы Эфесского и Халкидонского Соборов, по преданию, со слезами выносили свои осудительные определения о Нестории и Диоскоре.

Особое место в исторической части занимает описание того, как самый обряд обрёл свою литургическую форму на VII Вселенском Соборе, восстановившем иконопочитание. Никольский подробно, по деяниям Собора, восстанавливает последовательность этого торжества: сначала на середину собрания были вынесены святые иконы и отцы Собора лобызали их, затем было вознесено благодарение Богу за победу над ересью иконоборчества, далее собравшиеся произнесли исповедание веры, и лишь после этого прозвучало анафематствование еретиков, завершившееся многолетием благочестивым императорам Константину и Ирине и вечной памятью почившим поборникам Православия. Соборные отцы возглашали тогда формулы, которые почти без изменений вошли в позднейший чин: «Мы анафематствуем нововведение, сделанное обвинителями христиан... Обзывающим священные иконы идолами, анафема! Говорящим, что христиане прибегают к иконам, как к богам, анафема!» Никольский показывает, что именно эта последовательность — торжество веры, исповедание, анафема заблуждению и вечная память подвижникам — и стала архитектурным принципом будущего чина Недели Православия, установленного как ежегодное празднование уже в IX веке, после окончательной победы над иконоборчеством при императрице Феодоре. Столь же обстоятельно прослеживается собственно формирование чина Православия в последующие века — как складывались, дополнялись и изменялись его печатные и рукописные редакции, как в него включалось «молебное пение» и, наконец, как оформился знаменитый Синодик — тот текст, который зачитывался в храмах в Неделю Православия и включал в себя как перечень анафематствуемых лжеучений и лжеучителей, так и перечень тех, кому провозглашалась «вечная память» и «многая лета» — благочестивым императорам, патриархам, поборникам Православия. Здесь же приводятся анафематствования, произносившиеся вне Первой недели Великого поста и не вошедшие в постоянный чин, — то есть отдельные, разовые акты церковного суда. Знакомство с полным текстом синодика, представленным далее в четвёртой части сборника как приложение «Последование в Неделю Православия», обнажает интересную структурную особенность: анафематствования в нём соседствуют не с абстрактными формулами, а с конкретными догматическими утверждениями — о том, что мир существует не сам по себе, а по Божию промышлению, что Христос воплотился и воскрес во плоти, что Пресвятая Дева пребыла Девой прежде и по Рождестве, что таинства Церкви истинны и действенны, — и каждое утверждение сопровождается троекратным «анафема» тем, кто его отрицает. Иными словами, чин Православия предстаёт не столько перечнем проклятий, сколько развёрнутым исповеданием веры от противного, литургическим утверждением догмата через отвержение его отрицания.

Особую историческую ценность исторической части придаёт разбор русских редакций синодика, которые Никольский сопоставляет по рукописям разных областей и столетий — новгородским, вологодским, псковским, киевским. Именно здесь обнаруживается, что чин Православия на Руси никогда не оставался неподвижной византийской калькой, но живо откликался на собственные потрясения государства и Церкви: в московский Соборный Чиновник и в позднейшие областные редакции синодика последовательно вносились имена новых «еретиков» и государственных изменников — расстриги Гришки Отрепьева и Тимошки Акундинова, выдававших себя за чудесно спасшихся царевичей, предводителя казацкого бунта Стеньки Разина, расколоучителя протопопа Аввакума и его сподвижников, а позднее и гетмана Ивана Мазепы, чьё имя, как отмечает Никольский, присоединялось к «проклятиям вообще раскольникам». Тем самым историческая часть книги наглядно показывает, что анафема в русской практике не была отвлечённой догматической процедурой, а срасталась с живой политической и религиозной историей страны, становясь своего рода государственно-церковной памятью о смуте, расколе и измене, — наблюдение, которое самим составителем прямо связывается с драмой XX века, где на месте Отрепьева и Мазепы оказываются уже большевистские гонители и церковные раскольники советской и постсоветской эпохи.

Третья часть, давшая заглавие всей книге, — «Анафема. XX век» — состоит из шести глав и представляет собой самое ценное и оригинальное содержание сборника, поскольку именно здесь исторический материал, знакомый по монографии Никольского лишь в общих чертах, конкретизируется на живых, узнаваемых сюжетах уходящего столетия. Открывает эту часть документальная история отлучения Льва Толстого — вероятно, самый известный, хотя и наименее изученный по первоисточникам случай российской анафемы. Паламарчук приводит полный текст Определения Святейшего Синода от 20—23 февраля 1901 года, составленного обер-прокурором Константином Победоносцевым и отредактированного митрополитом Антонием (Вадковским), в котором Синод констатирует, что «в наши дни Божиим попущением явился новый лжеучитель — граф Лев Толстой», который «в прельщении гордого ума своего дерзко восстал на Господа и на Христа Его» и «проповедует с ревностью фанатика ниспровержение всех догматов Православной Церкви». Существенно, что синодальное определение подчёркнуто именуется не актом анафематствования, а лишь свидетельством уже совершившегося факта отпадения писателя от Церкви — акцент, который составитель намеренно оттеняет включением переписки графини Софьи Андреевны Толстой с митрополитом Антонием. Возмущённое письмо графини, упрекающей Синод в измене заповеди любви и всепрощения, и спокойный, но твёрдый ответ владыки — «Не то жестоко, что сделал Синод, объявив об отпадении от Церкви Вашего мужа, а жестоко то, что сам он с собой сделал, отрекшись от веры в Иисуса Христа» — образуют своего рода богословский диалог, в котором сталкиваются два понимания Церкви: как институции, налагающей кару, и как реальности благодатной жизни, из которой человек может исключить себя сам, независимо от того, объявлено об этом официально или нет.

Вторая глава третьей части посвящена двум анафемам святителя Тихона, патриарха Московского, — актам, вошедшим в историю как первый и наиболее решительный ответ священноначалия на большевистские гонения. Послание от 19 января 1918 года, направленное против «творящих беззакония и гонителей веры и Церкви», содержит слова, которые Паламарчук справедливо выделяет как кульминацию всего документа: «Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы... Властию, данною Нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас». Составитель сопровождает текст откликом большевистской пропаганды — листовкой, грозившей духовенству расстрелом за «контрреволюционную пропаганду», — что позволяет читателю увидеть цену, которой оплачивалось патриаршее слово. Второе послание, 1922 года, связано с изъятием церковных ценностей под предлогом помощи голодающим Поволжья; здесь книга приводит и фрагмент протокола допроса патриарха в Московском ревтрибунале, что придаёт этой главе почти хроникальную достоверность судебного документа. Третья глава переносит читателя в куда менее известный сюжет хрущёвских гонений конца пятидесятых — начала шестидесятых годов, когда Синод под председательством патриарха Алексия I постановлением от 30 декабря 1959 года извергнул из сана и отлучил от Церкви публично похуливших имя Божие бывших священнослужителей — профессора Александра Осипова, Николая Спасского, Павла Дарманского — и отлучил от Церкви мирянина Евграфа Дулумана, снабдив документ характерной апостольской формулой «они вышли от нас, но не были наши». Приводимые тут же статистические данные — падение числа действующих храмов почти вдвое при одновременном росте религиозности населения в целом ряде областей — придают этой главе неожиданно оптимистическое звучание: гонение, призванное явить миру «последнего советского попа», как констатирует цитируемый Паламарчуком историк Михаил Шкаровский, закончилось поражением самой антирелигиозной кампании.

Четвёртая глава посвящена анафеме 1993 года, произнесённой в связи с октябрьскими событиями у Белого дома, когда Священный Синод предупредил, что «проливший невинную кровь будет предан анафеме», а собравшиеся вскоре архиереи подтвердили, что на совершивших убийство легла «Каинова печать». Смысл этого акта раскрывается словами митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычева), чьи размышления о нравственной ответственности власти и народа за пролитую кровь составитель включает как богословский комментарий очевидца событий. Пятая глава касается Определения Архиерейского Собора 1994 года о псевдохристианских сектах, неоязычестве и оккультизме — документа, констатирующего, что приверженцы «Богородичного центра», «Белого братства», «Церкви последнего завета» Виссариона, движения Муна, Церкви саентологии, мормонов, Международного общества сознания Кришны и родственных им учений «отлучили себя от Православной Церкви» самим фактом усвоения несовместимых с христианством взглядов. Паламарчук сопровождает соборный документ выдержкой из книги диакона Андрея Кураева «Сатанизм для интеллигенции», где автор поясняет пастырский смысл этого самоотлучения ярким и афористичным образом: «Нельзя объединять овец с тиграми». Наконец, шестая глава, давшая название всему разделу — «Да будут они анафема пред всем народом», — воспроизводит акты Архиерейского Собора 1997 года об отлучении монаха Филарета (Денисенко), провозгласившего себя «патриархом Киевским», и бывшего священника Глеба Якунина, а также о лишении сана раскольнических «архиереев» Валентина (Русанцова), Адриана (Старины) и Иоасафа (Шибаева). Здесь книга впервые показывает анафему как публично, троекратно возглашаемую формулу — прямую цитату из 28-го Апостольского правила и 88-го правила Василия Великого, — а не только как канцелярскую констатацию свершившегося факта, как это было в случае с Толстым; составитель специально отмечает эту разницу в подходах, ссылаясь на слова архиепископа Сергия (Фомина) о том, что епископы «творили крестное знамение» перед принятием этого решения.

Четвёртая часть книги воспроизводит полный богослужебный текст чина Торжества Православия — то самое «Последование в Неделю Православия», церковнославянский оригинал которого до этого момента читатель встречал лишь в пересказе и отдельных цитатах у Никольского. Здесь же, в качестве послесловия, помещён авторский текст Паламарчука «Вечная память или анафема?», в котором составитель подводит итог всему собранию, поясняя логику четырёх частей и особо оговаривая один существенный пробел: в книгу сознательно не включена история имяславских споров на Афоне, поскольку, по мнению составителя, дело в отношении имяславцев так и не дошло до подлинного анафематствования, ограничившись временным запрещением в священнослужении. Существенно, что историческая часть книги вовсе не рисует институт анафемы как безусловное и ничем не сдерживаемое орудие церковной власти: Никольский специально останавливается на канонических гарантиях против злоупотребления отлучением. Он приводит новеллу императора Юстиниана, запрещавшую епископам и священникам отлучать кого бы то ни было без объявления причины и предписывавшую подвергнуть тому же наказанию несправедливо отлучившего, а также 4-е правило VII Вселенского Собора, гласящее, что епископ, отлучающий клирика «ради истязания злата» или по личной страсти, сам «должен быти подвержен тому, чему подвергал другого». В этот же ряд поставлен и Духовный регламент Петра Великого, внушавший архиерею быть в употреблении власти отлучения «долготерпеливым и рассудительным», а не «дерзким и скорым». Приведённый Никольским пример святого Иринея Лионского, который убедил папу Виктора Римского отменить анафему, наложенную на христиан Малой Азии за иное исчисление дня Пасхи, служит для составителя лишним подтверждением того, что даже в древней Церкви отлучение всегда оставалось предметом соборного рассуждения и могло быть исправлено, если налагалось поспешно или пристрастно. Включение этого материала в книгу немаловажно: оно снимает с анафемы ореол произвола и показывает её как акт, изначально обставленный целой системой сдержек, — что, в свою очередь, придаёт особый вес документам XX века, где, как подчёркивает составитель в отношении дела Филарета (Денисенко), решению всякий раз предшествовали годы предупреждений и увещаний.

Тем же послесловием намечена и та формула, которая, по сути, организует всю книгу изнутри: «Величайшая благодатная сила заключается в церковном благословении. Не менее велика сила и церковного отлучения — анафемы», — и завершается сборник почти афористическим наблюдением о том, что отлучившие себя от полноты Православия «чуют они всем трепещущим составом своим, что не по ним звучит вечная память и многолетие».

Немаловажно и то, что книга вышла по благословению патриарха Алексия II и предварена издательским предисловием Сретенского монастыря, прямо связывающим публикацию с возрождением богослужебного чина анафематствования в первую Неделю Великого поста, — то есть перед читателем не частная инициатива публициста, а издание, обладающее почти официальным церковным статусом. Это обстоятельство одновременно и укрепляет доверие к собранным документам, и обязывает читателя воспринимать книгу не как беспристрастное историческое исследование, а как своего рода апологетическое и учительное издание, призванное объяснить пастве смысл возвращающейся практики, а не подвергнуть её отстранённому критическому анализу. Понимание этой двойной природы книги — одновременно источниковедческого свода и катехизического наставления — важно для трезвой оценки её содержания.

Аудитория, для которой эта книга представляет наибольшую ценность, довольно ясно очерчивается самой её структурой. В первую очередь она адресована священнослужителям и студентам духовных школ, которым необходимо ясное представление о каноническом основании и исторической практике церковного отлучения — материал, который в конце девяностых годов был крайне трудно найти в систематизированном виде, особенно применительно к XX веку. Не менее полезной книга окажется историкам Русской Церкви советского периода: собранные здесь документы — тексты обеих анафем патриарха Тихона, малоизвестное постановление о хрущёвских отступниках, акты Соборов девяностых годов — представляют самостоятельную источниковедческую ценность независимо от богословского обрамления. Мирянам, ищущим не поверхностного, а вдумчивого ответа на упрёки в «нетерпимости» Православия, книга предлагает не полемическую апологетику, а спокойное предъявление подлинных текстов, из которых читатель может сам составить суждение о мотивах и мере церковной строгости. Наконец, читателям, интересующимся историей русской культуры и конкретно судьбой Толстого, будет интересна документальная реконструкция отлучения писателя, обычно известного лишь в пересказах и легендах.

К несомненным достоинствам книги следует отнести прежде всего саму идею соединить святоотеческое и историко-каноническое обоснование анафемы с подробной документальной хроникой её применения именно в двадцатом веке — том столетии, когда, казалось бы, сама практика церковного отлучения должна была окончательно отмереть под давлением секулярной культуры, но на деле пережила едва ли не самое драматичное своё применение. Составитель проявил незаурядное чутьё источниковеда, разыскав и опубликовав труднодоступные тексты — протокол допроса патриарха Тихона, постановление о хрущёвских ренегатах, акты Соборов девяностых годов, — многие из которых на момент выхода книги ещё не были широко известны читающей публике. Композиционное решение — дать высказаться самим документам, а не пересказывать их своими словами, — обеспечивает книге достоверность, редкую для публицистики того переходного времени, перенасыщенной эмоциональными интерпретациями недавнего прошлого. Наконец, последовательное проведение мысли о том, что анафема есть врачевство, а не проклятие, снимает с книги подозрение в мстительной тональности и придаёт ей подлинно пастырский характер.

Вместе с тем книга не свободна от слабых мест, которые стоит указать при взвешенном рассмотрении. Прежде всего бросается в глаза избирательность документальной подборки: сборник почти целиком выстроен как летопись побед и правоты священноначалия, но практически не даёт слова тем, кто оказался по другую сторону анафемы, — за исключением единственного письма графини Толстой, чей голос введён составителем прежде всего для того, чтобы быть опровергнутым ответом митрополита Антония. Читатель, ищущий взвешенного изложения аргументов той стороны, которая подверглась отлучению — будь то сектанты, обвиняемые в самоотлучении, или Филарет Денисенко, чья позиция в украинском церковном конфликте отнюдь не сводится к личным амбициям, — не найдёт здесь равноправного диалога, и это заметно снижает аналитическую, а не апологетическую ценность книги. Далее, сам принцип отбора эпизодов XX века страдает некоторой непоследовательностью: составитель откровенно признаётся в послесловии, что сознательно исключил из книги имяславскую эпопею, сославшись на то, что дело до анафемы там не дошло, однако при этом не поясняет, почему в книгу включены случаи «самоотлучения» сектантов, которые в строгом смысле также не являются актами формального анафематствования в чине Православия, а представляют собой соборные определения иного, более декларативного порядка; граница между этими явлениями остаётся у автора недостаточно проясненной с догматической точки зрения. Наконец, историческая часть, заимствованная у протоиерея Никольского, при всей своей эрудиции сохраняет стиль позднего девятнадцатого века с его пространными постраничными примечаниями и обилием параллельных мест, что делает чтение местами утомительным для современного читателя и создаёт стилистический разрыв между академической строгостью исторического раздела и живой документальной динамикой раздела о XX веке. Отдельного сожаления заслуживает то, что книга, обещающая в заглавии осмысление «XX века» в целом, весьма скупо говорит о последних предреволюционных десятилетиях и первых послереволюционных годах вне фигуры патриарха Тихона, оставляя, например, почти не затронутым вопрос о судьбе самого института анафематствования в эмигрантской Русской Зарубежной Церкви, чьё знаменитое анафематствование экуменизма 1983 года упоминается составителем лишь мельком, в послесловии, без публикации соответствующего документа. Это тем более заметно, что сама книга подчёркивает возрождение практики анафемы именно как ответ на вызовы времени, а сопоставление подходов Московской Патриархии и Русской Зарубежной Церкви к этому вопросу могло бы стать одной из самых поучительных тем всего сборника.

Стоит также заметить, что документальный метод, избранный составителем, — при всех его достоинствах — порождает известную неровность повествовательного темпа: главы, посвящённые Толстому, патриарху Тихону или событиям 1993 года, читаются как драматическое историческое повествование, тогда как разделы, целиком состоящие из соборных определений и постановлений девяностых годов, приобретают канцелярский, протокольный характер и требуют от читателя, не искушённого в церковно-юридической терминологии, дополнительного усилия. Составитель почти нигде не поясняет подробно исторический и политический контекст описываемых им соборных актов — например, украинский церковный раскол, приведший к отлучению Филарета (Денисенко), излагается почти исключительно словами самого церковного документа, без анализа тех государственно-политических процессов, которые сопровождали провозглашение Украиной независимости и стремление части украинского духовенства к церковной автокефалии; читателю, незнакомому с предысторией конфликта, будет непросто оценить всю сложность этого сюжета, сведённого в книге к констатации «антицерковной деятельности». Подобная лапидарность объяснима задачами богословского клуба или прихода, для которого книга прежде всего должна была утвердить самый факт законности и каноничности анафемы, но она же ограничивает её ценность как исторического источника для более широкой, светской аудитории.

При всех этих оговорках книга Петра Паламарчука остаётся значимым и по сей день не утратившим актуальности трудом: она вернула в церковный и общественный оборот подлинные тексты, без знания которых невозможно ни серьёзное изучение истории Русской Церкви XX столетия, ни трезвое богословское осмысление института анафемы как такового. Составленная человеком, для которого она стала последним делом жизни, эта книга сама по себе воспринимается сегодня как своего рода духовное завещание — свидетельство о том, что церковная строгость и церковная память о своих чадах суть две стороны одной и той же любви, которая, по слову святителя Игнатия, есть не что иное, как прославление Бога истинным познанием Его.