Пилер - Послание к Евреям

Комментарий Эми Пилер возникает на пересечении двух традиций толкования Послания к Евреям, которые нередко существуют параллельно: историко-экзегетического исследования одного из самых загадочных документов Нового Завета и церковного чтения текста как слова, предназначенного формировать веру. Анонимность древнего автора, неясность адресатов, неопределенность места написания, спорная датировка, необычное соединение проповеди и письма, плотная сеть цитат из Писаний Израиля и чрезвычайно развитая христология сделали Послание к Евреям одним из наиболее трудных текстов новозаветного корпуса. Пилер не пытается устранить эти трудности искусственной уверенностью. Она считает прямое авторство Павла маловероятным, наиболее привлекательной из известных кандидатур называет Аполлоса, но в конечном счете сохраняет анонимность древнего проповедника; датировку до разрушения Иерусалимского храма в 70 году она считает несколько более правдоподобной, не превращая это решение в основу всей экзегезы. Текст для нее одновременно «проповедь» и «послание»: первоначально это устное слово увещевания, которое из-за отсутствия проповедника пришлось передать общине письменно. Такая осторожность принципиальна, потому что историческая неопределенность здесь становится не недостатком книги, который следует заполнить гипотезами, а напоминанием о том, что сила Послания к Евреям никогда не зависела от знания имени его автора. В центре оказывается не реконструированная биография проповедника, а Бог, Который говорит, и община, призванная услышать Его голос.

Замысел книги определяется серией «Комментарии для христианского становления», но Пилер принимает этот замысел как собственную исследовательскую программу, а не как внешний редакционный формат. Серия сознательно противостоит разделению, при котором историческая экзегеза выполняется сначала, а богословские, нравственные и пастырские выводы добавляются после нее. Ее принцип сформулирован предельно ясно: экзегеза сама является способом богословствования. Пилер описывает собственный метод как медленное многократное чтение всего Послания, первоначальную фиксацию того, что текст говорит о Боге и мире, последующий диалог с толкователями прошлого и лишь затем интенсивное привлечение современной научной литературы. Редакторская работа над рукописью заставила ее двигаться от простого вопроса «что говорит текст?» к вопросам «почему?» и «что из этого следует?». Так возникает характерная черта комментария: филологическая и историческая деталь здесь редко остается самоцелью. Она должна привести к богословскому суждению, а богословское суждение — к формированию верности. Пилер сознательно отказывается от претензии на окончательное прочтение и пишет: «Нам необходимы голоса многих толкователей разных эпох, культур и взглядов». Эта соборность метода объясняет ее постоянный разговор с Иоанном Златоустом, Августином, Фомой Аквинским, Лютером, Кальвином и современными исследователями, причем патристическая или реформаторская цитата выступает не украшением, а участником экзегетической дискуссии.

Богословское ядро своего прочтения Пилер формулирует в заключении одной фразой: «Откровение Сына — богословская основа Евреям». Бог Послания прежде всего говорит: Он говорил при творении, говорил через пророков и ныне говорит в Сыне. Поэтому сложная христология Евреям не отвлечена от темы верности. Если Сын действительно является сиянием Божьей славы, точным выражением Божьего бытия, Творцом, Владыкой и одновременно распятым Иисусом из Назарета, то в Нем открывается надежность Самого Бога. К этому Пилер присоединяет второй центр — священство Христа. В других новозаветных текстах священнические образы могут присутствовать косвенно, тогда как Евреям прямо и систематически изображает Иисуса как Первосвященника, одновременно принадлежащего человеческой семье и превосходящего всякого человеческого посредника. Для Пилер эти два полюса — сыновство и священство — взаимно объясняют друг друга. Предвечный Сын принимает плоть не вопреки Своей божественной идентичности, а для того, чтобы как подлинный человек стать милостивым и верным Первосвященником, пройти через страдание и смерть и привести других детей Бога к славе. Именно поэтому комментарий постоянно соединяет высокую христологию с семейным языком: Иисус не стыдится называть искупленных братьями и сестрами, а Бог, Отец Сына, принимает их как детей. Это не побочная метафора, а один из ключей Пилер к логике увещеваний: верность требуется внутри семьи, где Христос — Старший Брат и Первопроходец, уже достигший цели.

Введение уделяет необычно много внимания Писаниям Израиля и вопросу христианского отношения к иудаизму. Это связано с самой структурой Евреям: древний проповедник практически не может высказать христологическую мысль, не вступая в разговор с Псалтирью, Пятикнижием, пророками и историей Израиля. Пилер отвергает прочтение, согласно которому Бог будто бы отказался от Израиля и передал его благословения иной общности. Если Божья верность составляет фундамент аргументации Евреям, отмена обетований Аврааму разрушила бы сам этот фундамент. Поэтому в заключении она подчеркивает: Израиль невозможно просто отбросить, поскольку Иисус Сам происходит из Израиля, помогает семени Авраама, а новый завет Иеремии исполняет Божье обещание тому народу, с которым был заключен первый завет. Одновременно Пилер не превращает эту позицию в религиозный плюрализм: древний автор, в ее прочтении, убежден в исключительной достаточности жертвы Мессии и действительно считает некоторые культовые установления прежнего порядка завершенными или измененными во Христе. Отсюда напряжение, которое комментарий не маскирует: верность Бога Израилю и христианское исповедание окончательности Христа должны удерживаться вместе. Для истории толкования это особенно существенно, поскольку Евреям использовалось в антииудейской полемике; Пилер настаивает, что после этой истории интерпретатор обязан особенно внимательно различать утверждение исполнения обетований и утверждение отвержения народа.

Первая глава комментария показывает Пилер в ее наиболее характерном режиме — литературное наблюдение немедленно становится богословием. Начальное «Бог говорил» она воспринимает как фундаментальное откровение божественного характера. Семь описаний Сына в Евр. 1:2–4 и последующая цепочка из семи ветхозаветных цитат образуют богословски насыщенную композицию: Сын — не просто новый носитель пророческой речи, а личная форма окончательного Божьего обращения. Его превосходство над ангелами Пилер истолковывает без карикатуры на прежнее откровение. Для Евреям типично сравнивать не плохое с хорошим, а доброе, данное Богом, с еще большим исполнением в Сыне. Ангелы служат Богу, но Сын находится на божественной стороне границы творения: Он участвует в сотворении, является сиянием славы и точным отпечатком Божьего бытия, принимает поклонение и царствует вечно. Именно такая высота первой главы придает богословскую силу второй, где тот же Сын оказывается ниже ангелов, принимает плоть, страдает и умирает. Пилер настойчиво сопротивляется разъединению этих утверждений на две независимые схемы: субъект остается одним и тем же. Вечный Сын и страдающий Иисус — одна Личность, и спасение возникает именно из парадоксального единства Его божественной власти и человеческой солидарности.

В Евреям 2 Пилер связывает первое предупреждение — не «проплыть мимо» услышанного спасения — с темой человеческого предназначения из Псалма 8. Человек пока не владычествует над творением так, как предназначил Бог, но уже видит Иисуса, увенчанного славой после страдания смерти. Поэтому спасение в комментарии значительно шире прощения индивидуальной души: Сын очищает грех, преодолевает смерть и открывает человечеству путь к предназначенной славе. Страдания не являются досадным промежутком между воплощением и прославлением; через них Сын становится совершенным, то есть доведенным до полноты Своего призвания Первопроходцем спасения. Он освящает тех, кто следует за Ним, входит в их состояние плоти и крови, называет их родными и разрушает власть страха смерти. Пилер особенно хорошо показывает, как в этой главе зарождается священническая тема: прежде чем Евреям развернет технический язык первосвященства, уже сказано, почему такой Священник должен быть человеком, способным сострадать искушаемым и верно представлять их перед Богом. Спасительная солидарность Христа поэтому не сентиментальна. Она проходит через смертность, искушение и страдание и именно там становится основанием Его помощи.

Раздел Евреям 3:1–4:13 переносит общину в пустыню. Сопоставление Иисуса и Моисея вновь построено не на унижении Моисея: Моисей верен в доме, Сын верен над домом, а сам дом — Божий народ. Псалом 94/95 становится не историческим документом о прошлом, а настоящей речью Святого Духа: «ныне», произнесенное в Писании, достигает новой общины. Пилер показывает, что неверие поколения пустыни есть прежде всего неспособность довериться Богу настолько, чтобы продолжить путь. Поэтому предупреждение адресовано не интеллектуальному сомнению как таковому, а такому недоверию, которое становится непослушанием и отказом двигаться к Божьему покою. Существенна и общинная сторона: взаимное увещевание должно происходить ежедневно, потому что человеческое сердце способно ожесточаться незаметно для самого себя. Покой главы 4 включает память о субботнем покое Бога, неудаче поколения Исхода и еще открытом будущем для народа Божьего; его невозможно свести только к небесам после смерти или к настоящему духовному состоянию. Завершающая сцена с живым Словом, обнажающим человека перед Богом, могла бы закончиться страхом, но Пилер справедливо отмечает композиционный переход: сразу после абсолютной открытости перед Судией появляется великий Первосвященник. Суд и благодатный доступ оказываются двумя сторонами одной встречи с Богом.

Евреям 4:14–5:10 дает этому доступу личное основание. Иисус прошел небеса, но Его величие не делает Его менее способным сострадать человеческой слабости. Напротив, испытанность делает возможным призыв дерзновенно приближаться к престолу благодати. Пилер читает описание земных первосвященников в 5:1–4 как положительный контрольный образ: они призваны Богом, представляют людей и способны мягко обращаться с заблуждающимися именно потому, что сами окружены слабостью. Христос соответствует священническому призванию и превосходит его: Он призван Отцом, является Сыном и получает вечное священство по чину Мелхиседека. Его молитвы «с сильным воплем и слезами», послушание и страдание не свидетельствуют о недостаточности Его сыновства. Пилер видит в них полноту воплощенной жизни, благодаря которой Сын осуществляет Свое призвание в человеческих условиях. Здесь возникает важная для всей книги связь между молитвой Иисуса и молитвой верующего: христианин приходит к Богу не потому, что научился безукоризненно молиться, а потому, что уже имеет живого Ходатая, знающего человеческое испытание изнутри.

В Евреям 5:11–6:20 богословие становится пастырским диагнозом незрелости. Образ молока и твердой пищи Пилер не читает как раздражение преподавателя перед медленными учениками; незрелость общины связана с усталостью и опасностью остановиться под давлением. Грозное «невозможно» в 6:4–6 включено в серию предупреждений, но после него древний проповедник немедленно заявляет, что ожидает от адресатов «лучшего» и помнит их любовь и служение. Пилер поэтому подчеркивает риторическую функцию предостережения: слушатели еще не совершили описанного отступничества. Они должны увидеть, что отказ от единственного действенного Христа не может открыть иной путь спасения. Затем Авраам и Божья клятва переводят внимание от ненадежности человеческого сердца к надежности Обещавшего. Образ якоря необычайно важен для всей концепции комментария: христианская надежда закреплена не в субъективной способности верующего сохранять настроение уверенности, а «внутрь завесы», куда уже вошел Предтеча. Будущее общины поэтому находится там, где уже находится Иисус. Божье обещание и клятва дают объективную устойчивость вере, которой предстоит еще долго идти вперед.

Седьмая глава выводит на первый план Мелхиседека, и Пилер тщательно удерживает текст от спекулятивных идентификаций. Лаконичное описание царя-священника в Бытии и молчание повествования о его происхождении читаются через Псалом 109/110, где Бог обещает вечное священство по его чину. Важен не вопрос о тайной сверхъестественной биографии Мелхиседека, а каноническая взаимосвязь двух текстов. Авраам дает ему десятину и получает благословение, что позволяет автору Евреям аргументировать первенство этого священнического образца перед левитским порядком, находившимся, образно говоря, еще в Аврааме. Решающий шаг связан с Божьей клятвой: священство Сына основано не на телесной родословной, а на «силе жизни непрестающей», и Бог поклялся, что этот Священник останется навеки. Поэтому изменение священства означает изменение соответствующего культового закона, но не непостоянство Бога. Пилер внимательно разбирает трудность: как говорить об отмене прежнего постановления и одновременно о Божьей верности? Ответ она видит в исполнении временной функции левитского порядка и в более древнем, подтвержденном клятвой замысле вечного священства Сына. Христос способен спасать «в полной мере» именно потому, что Его священническая жизнь не прерывается смертью и Его ходатайство не имеет преемников.

Евреям 8:1–10:18 образует богословский центр комментария. Пилер читает пророчество Иеремии о новом завете не как свидетельство того, что Бог отказался от Своего прежнего народа, а как осуществление обещания, данного Израилю и Иуде. Новизна завета связана с внутренним действием Бога — закон записывается в сердцах, грехи более не вспоминаются — и с новым качеством священнического посредничества. Земная скиния не объявляется ошибкой или ложью; она является созданной по Божьему указанию тенью небесной реальности. Подробное описание культового устройства в девятой главе поэтому необходимо, чтобы понять не ничтожность прежнего дара, а масштаб того, что совершает Христос. Ветхозаветная система обеспечивала святое присутствие Бога среди народа и учила языку жертвы, очищения и приближения; именно этот язык позволяет автору Евреям рассказать о миссии Мессии. Закон, по удачной формулировке Пилер, подобен тени приближающихся благ: тень реальна, связана с тем, что ее отбрасывает, но не является полнотой самой вещи. Среди благ она выделяет очищенную совесть, освобождение от смерти, служение Богу, вечное наследие, ходатайство Христа, удаление греха и окончательное спасение.

Именно здесь проявляется одна из самых характерных и одновременно дискуссионных сторон сотериологии Пилер. Под заметным влиянием исследований Дэвида Моффитта она подчеркивает, что крест абсолютно необходим и центральен, но не изолирован от воскресения, вознесения и небесного служения. Сын приносит Себя, проходит через смерть, побеждает ее воскресением, входит в присутствие Отца и предстает там в Своем живом, принесенном в жертву теле. Поэтому завершенность искупительного действия раскрывается не как мгновение, вырванное из пасхального события, а как единая дуга воплощенного священнического пути. В заключении Пилер вновь суммирует эту последовательность: человеческая жизнь Христа готовит Его к послушанию до смерти, на кресте Он отдает Себя, затем Бог воздвигает Его из мертвых, Он восходит одесную Отца, а Его живое присутствие и кровь свидетельствуют об окончательной достаточности жертвы; там же Он непрестанно ходатайствует за приближающихся. Такое прочтение делает воскресение и вознесение не приложениями к учению об искуплении, а внутренними частями священнической логики Евреям. Благодаря этому «раз и навсегда» относится не только к неповторимости смерти, но ко всему завершенному служению живого Первосвященника.

После длительной экспозиции Евреям 10:19–39 превращает богословие в призыв: приближаться, держаться исповедания надежды и заботиться друг о друге. Здесь для Пилер особенно важно единство личной и общинной верности. Доступ во святилище не создает автономного духовного индивида; напротив, уверенное приближение к Богу сопровождается запретом оставлять собрание и требованием взаимного побуждения к любви и добрым делам. Предупреждение о произвольном грехе в 10:26–31 она читает в свете всей аргументации о единственной жертве: если сознательно отвергнуть Того, Кто один устраняет грех, другой жертвы действительно не существует. Однако древний проповедник не считает свою общину уже отпавшей. Он напоминает о прежних днях, когда они переносили публичный позор, разделяли страдание заключенных и принимали потерю имущества ради лучшего достояния. Проблема не в отсутствии подлинной веры в прошлом, а в угрозе усталости теперь. Потому верность состоит в сохранении дерзновения. Позднее Пилер выразит эту динамику чрезвычайно кратко: «Послушание начинается со слушания». Слышать означает не пассивно воспринимать данные, а исповедовать то, что Бог сказал в Сыне, и продолжать жить соответственно услышанному.

Одиннадцатая глава в таком контексте перестает быть изолированной «галереей героев веры». Пилер воспринимает ее как коллективное свидетельство о надежности Бога, помещенное между призывами к стойкости. Вера смотрит назад на Божьи действия и вперед — к тому, что еще невидимо; поэтому ее противоположностью является не недостаток информации, а отказ довериться Обещавшему. Авель, Енох, Ной, Авраам, Сарра, Исаак, Иаков, Иосиф, Моисей, Рахав и последующие безымянные свидетели образуют не ряд духовных знаменитостей, а одну межпоколенческую семью. Особенно убедительно Пилер прослеживает через главу мотив победы жизни над смертью: Бог творит из ничего, Авраам способен отдать Исаака, рассуждая, что Бог силен воскресить, женщины получают умерших, мученики ожидают «лучшего воскресения». Вера одинаково присутствует и там, где происходит очевидная победа, и там, где верующий подвергается пыткам и умирает, не увидев исполнения. Поэтому вера не подтверждается земным успехом. Ее конечное основание — Бог, Чья власть простирается даже за границу смерти. Прошлые верные не достигают совершенства без нынешних: община Евреям включена в ту же историю, и именно это приводит к образу общего забега двенадцатой главы. Пилер суммирует: вера объединяет поколения, позволяя терпеть и жить праведно среди любых испытаний.

В Евреям 12 метафора странствия сменяется спортивным бегом, но цель остается той же — Божье присутствие. Облако свидетелей окружает нынешних бегунов, а взгляд должен быть сосредоточен на Иисусе, Начальнике и Совершителе веры, Который прошел собственное поприще через крест к престолу. Пилер серьезно относится к болезненной теме отцовского воспитания. Страдание не следует автоматически объявлять прямым наказанием за конкретный грех; текст говорит о формирующей дисциплине детей Божьих, которая в конечном счете должна принести мирный плод праведности. Поэтому община призвана укреплять опустившиеся руки, заботиться о святости и не позволять «корню горечи» разрушать других. История Исава усиливает предупреждение против отказа от дара ради немедленного облегчения. Затем Синай и Сион образуют одну из кульминаций комментария. Пилер не превращает ее в простую схему «страшный Ветхий Завет — добрый Новый Завет»: и на Сионе присутствует Судия всех, и небесный голос нельзя отвергать. Различие состоит в том, что слушатели уже приблизились к Иисусу, Посреднику нового завета, к праздничному собранию и крови, говорящей лучше Авелевой. Перед лицом грядущего потрясения творения ответом становится благодарность и благоговейное служение в непоколебимом Царстве. Главный призыв Пилер передает как верность живому Богу, сохраняемую в общине, где усталость и сомнение могут быть исцелены раньше, чем станут горечью и отступлением.

Тринадцатая глава особенно важна для жанра всей книги, потому что высокая христология, небесная скиния, новый завет и эсхатологическая гора завершаются совершенно земными вопросами: продолжением братолюбия, гостеприимством, памятью об узниках, верностью в браке, свободой от любви к деньгам, отношением к наставникам, готовностью выйти к Иисусу «за стан», хвалой и материальным служением другим. Пилер показывает, что это не случайный набор нравственных приложений. Так выглядит вера, воплощенная в повседневности. Этика направлена и внутрь, и наружу: братья и сестры должны поддерживать друг друга, но любовь должна достигать незнакомца и заключенного. Даже жертвенная терминология возвращается в измененной форме — хвала, добро и общение становятся жертвами, благоугодными Богу. Размышляя о руководителях, Пилер связывает их ответственность со священнической заботой о душах, но именно поэтому исключает самовозвышение как смысл служения. Ее формула точна: «Христианское руководство служит не для самовозвышения, а для созидания Царства». Эпистолярное завершение — просьба о молитве, планы путешествия, благословение, приветствия — вновь напоминает, что перед нами проповедь, отправленная конкретным людям, которых проповедник надеялся вскоре увидеть. Пилер удачно замечает, что риторически грандиозно начавшееся произведение заканчивается тихо, потому что читатель должен остаться не в восхищении красноречием, а в готовности жить верно.

Заключение комментария не повторяет содержание в сокращенном виде, а организовано вокруг десяти вопросов: о богословском основании Евреям, характере верности и веры, уникальном вкладе послания, положении причастных Христу, форме общинной жизни, пастырском обращении с предупреждениями, практической этике, «лиминальности» текста и подготовке к его преподаванию. Такая форма хорошо соответствует всему проекту: читателю не дают ощущения, будто текст окончательно исчерпан. Пилер начинает заключение признанием, что даже после многолетней работы на некоторые вопросы она могла ответить лишь «не уверена», и объясняет это не поражением исследования, а неисчерпаемостью Писания: «Писание настолько бесконечно обширно и глубоко в своих богатствах». В практической части она предлагает изучать Бытие, Исход, Левит, Числа, Псалтирь и Иеремию как необходимый фон Евреям, а саму проповедь преподавать тематически, последовательно или через чередование экспозиции и увещевания. Особенно удачна предложенная схема, в которой ключевые призывы 4:14–16 и 10:19–25 делят произведение на три больших движения, удерживая в центре священство, завет и приближение к Богу. Избранная библиография подтверждает широту диалога — от патристики и классических комментариев до Аттриджа, Кёстера, деСильвы, Моффитта, Шенка и новейших исследований; присутствуют и прежние работы самой Пилер о сыновстве и семейной тематике Евреям.

Значительная сила комментария состоит в том, что Пилер почти никогда не позволяет читателю выбирать между научной добросовестностью и церковным употреблением текста. Она замечает синтаксис и лексику, композицию, античную риторику, Септуагинту, возможный социальный контекст и историю рецепции, но систематически спрашивает, какое представление о Боге возникает из этих наблюдений и какой ответ предполагает такое откровение. Благодаря этому книга особенно сильна там, где академическая проблема непосредственно затрагивает пастырскую практику: в предупреждениях об отступничестве, учении о страдании, доступе к Богу, отношении христиан к Израилю, природе веры и церковной взаимной ответственности. Не менее ценна способность Пилер удерживать парадоксы вместо преждевременного разрешения: Сын вечен и действительно умирает; Бог есть Отец и Судия; верующие уже приблизились к Сиону и еще бегут к цели; жертва совершена раз и навсегда, а Христос продолжает активное ходатайство; христианин имеет дерзновение перед Богом и одновременно призван к благоговению. Эта интеллектуальная дисциплина соответствует самому Посланию к Евреям, которое строит христианское существование на напряжении между «уже» и «еще нет». Заключительный девиз книги потому вполне органичен: Пилер возвращает читателя к словам самого Послания — «Слово Божье живо и активно» — и понимает живость именно как продолжающуюся способность текста ободрять, предупреждать, утешать и формировать общину «сегодня».

Пастору этот том полезен прежде всего как образец движения от экзегезы к богословию и от богословия к душепопечению без резкого разрыва между этими этапами. Здесь достаточно материала для многомесячной серии проповедей по Евреям, но одновременно неоднократно показано, почему нельзя превращать предупреждающие тексты в инструмент устрашения духовно чувствительных людей или, напротив, лишать их обличительной силы для самоуверенных. Преподавателю и студенту богословия особенно ценны канонические связи, история толкования, дискуссии об авторстве, датировке, структуре, новом завете и священстве, а также сама демонстрация того, как древние и современные комментаторы могут находиться в одной исследовательской беседе. Библеисту книга интересна прежде всего как современный богословский комментарий, сознательно работающий на границе исторической экзегезы и канонического прочтения. Исследователю христианской догматики важен материал о том, как Евреям участвовало в формировании учения о божественности и человечности Христа и как язык первосвященства расширяет новозаветную сотериологию. Для церковного лидера главы об общине, наставниках, братолюбии и ответственности возвращают богословие священства из области отвлеченной доктрины в практику служения. Вдумчивому мирянину книга требует терпения, но именно ее пастырская направленность делает сложные главы 7–10 значительно доступнее: система жертвоприношений объясняется не как музей древних религиозных обрядов, а как богословский язык, через который Евреям раскрывает Христа.

Наиболее спорным элементом комментария остается реконструкция жертвенного действия Христа, тесно связанная с работами Дэвида Моффитта. Пилер предусмотрительно и неоднократно утверждает центральность креста, поэтому было бы неточно приписывать ей перенесение искупления с Голгофы на небо. Ее тезис тоньше: смерть необходима для жертвы, воскресение является победой над смертью, а вознесенное предстояние живого Первосвященника перед Отцом завершает культовую дугу самоприношения. Внутри ее прочтения Евреям эта схема продуктивна: она объясняет, почему автор так настойчиво соединяет смерть, небесное святилище, живого Священника и постоянное ходатайство. Но именно здесь читателю потребуется диалог с альтернативными экзегетическими моделями. Исследователи, которые считают, что язык приношения в Евреям прежде всего относится к крестной смерти и что небесное вхождение следует понимать как результат уже завершенной жертвы, не найдут свои аргументы столь же полно разработанными. Комментарий от этого не становится односторонне «некрестным», но вес, приданный Моффиттовой логике воскресения и небесного представления, заметно направляет интерпретацию глав 9–10. Для учебного курса поэтому разумно читать Пилер вместе с представителями иных моделей искупления, чтобы студент видел, где текст Евреям заканчивается и начинается реконструкция отношений между его культовыми образами.

Подобное напряжение остается и в трактовке суперсессионизма. Пилер убедительно показывает, что Бог не может просто нарушить обещания Израилю, не разрушив собственную верность, составляющую основу всего послания. Ее требование читать Евреям после трагической истории христианского антииудаизма с особой осторожностью богословски и нравственно оправданно. Вместе с тем сам текст утверждает новый завет, изменение священства, недостаточность прежних жертв для достижения окончательного совершенства и исключительную спасительную достаточность Мессии. Пилер признает все эти утверждения и даже говорит об упразднении некоторых культовых установлений. Поэтому граница между отвергаемым ею «замещением Израиля» и признаваемым ею христологическим исполнением и преобразованием институтов Израиля остается концептуально напряженной. Это не противоречие, которое можно устранить простой терминологической поправкой; скорее, здесь обнаруживается реальная сложность самого Евреям. Однако комментарий временами мог бы яснее развести несколько разных вопросов, часто объединяемых словом «суперсессионизм»: судьбу этнического Израиля, продолжительность Моисеева культа, идентичность народа нового завета и отношение спасения к исповеданию Иисуса Мессией. Такая дифференциация позволила бы еще точнее показать, что именно Пилер отвергает и что считает неизбежным следствием аргумента древнего проповедника.

Пастырски сильное прочтение предупреждений также не снимает всех экзегетических вопросов. Пилер рассматривает страшные сценарии 6:4–6 и 10:26–31 как предупреждения общине, которая еще не совершила описанного отступничества, и подчеркивает, что их функция — удержать слушателей возле Христа, а не сообщить биографию уже погибших членов церкви. В заключении она справедливо различает человека, тревожащегося о своем грехе и желающего быть со Христом, и человека, который самоуверенно рассматривает благодать как возможность произвольно входить в верность и выходить из нее. Она также замечает, что Евреям не отвечает прямо на позднейший пастырский вопрос о человеке, который действительно оставил исповедание, а затем хочет вернуться. Такая осторожность защищает от жестокого применения текста. Но понятие своего рода «альтернативной реальности» может показаться некоторым читателям слишком риторически смягчающим язык древнего автора, который использует чрезвычайно конкретные выражения об уже вкусивших небесного дара, ставших причастниками Святого Духа и затем отпавших. Пилер показывает функцию этих высказываний лучше, чем решает все вопросы их антропологии и сотериологии. Для конфессиональных дискуссий о сохранении святых, возможности окончательного отпадения и природе видимого членства в общине комментарий предлагает важные ориентиры, но не дает окончательного решения — и, пожалуй, сознательно отказывается его давать.

Семейная модель — Бог как Отец, Христос как Сын и Старший Брат, верующие как дети и братья и сестры — принадлежит к наиболее плодотворным особенностям Пилер и естественно продолжает ее прежние исследования Послания к Евреям. Именно эта оптика позволяет ярко связать христологию, воспитание двенадцатой главы, наследование, страдание и общинную взаимопомощь. В некоторых местах, однако, насыщенность этой модели заставляет спросить, не получает ли она больший интерпретационный вес, чем другие равно важные метафоры Послания — царствование, паломничество, храм, жертвоприношение, атлетическое состязание или публичное исповедание. Сходным образом богословская и пастырская направленность тома определяет его жанровые пределы. Это не исчерпывающий филологический комментарий к греческому тексту, не справочник по всем текстологическим вариантам и не каталог всей вторичной литературы. Избранная библиография действительно широка, но сознательно избранна. Исследователь, которому требуется детальная история каждого грамматического спора или полный текстологический аппарат, должен будет пользоваться Пилер вместе с более техническими комментариями. Ее многочисленные обращения к литургии, церковному году и историческому богослужению расширяют горизонт рецепции, но читателю иной конфессиональной традиции полезно различать собственно экзегезу Евреям и последующее церковное развитие его образов.

Эти ограничения в действительности помогают точнее определить назначение труда. Перед нами не комментарий, который стремится сказать последнее слово о каждой детали, а последовательная попытка показать, как тщательное чтение Евреям способно сформировать богословское воображение и практику христианской общины. В этом отношении книга особенно хорошо соответствует собственной теме Послания: услышанное слово должно стать исповеданием, исповедание — постоянством, постоянство — движением к Богу вместе с другими. Пилер не скрывает тайны происхождения текста, напряжения его предупреждений, сложности отношения нового завета к Израилю или дискуссионности культовой логики искупления. Она использует эти трудности как приглашение читать медленнее и соборнее. Высокая христология первой главы, страдающее человечество второй, пустыня и покой третьей и четвертой, великий Первосвященник, Мелхиседек, небесная скиния, новый завет, свидетели веры, поприще, Сион и простые наставления о гостеприимстве и деньгах оказываются частями одной дуги: Бог верен, потому что Его Сын прошел путь через смерть к жизни и теперь открывает тот же путь Своему народу. Поэтому главный результат комментария не сводится к дополнительным сведениям о сложном новозаветном документе. Пилер стремится сформировать читателя, способного услышать, довериться, приблизиться, удерживать исповедание и помогать другим продолжать путь — именно ту зрелую верность, ради которой, по ее убеждению, древняя проповедь была произнесена и продолжает звучать «сегодня».