Писаревский - Культура Древнего Востока

Книга Николая Писаревского «Культура Древнего Востока» представляет собой не обычный обзор истории искусства древневосточных цивилизаций и не каталог их наиболее известных памятников. Уже в предисловии автор формулирует задачу значительно шире: художественный памятник интересует его прежде всего как исторический источник, в котором опредмечены человеческая мысль, социальный опыт и определенный способ восприятия мира. Поэтому египетская пирамида, месопотамский храм, хеттский рельеф, библейский текст или минойская фреска рассматриваются не изолированно как эстетические объекты, а как элементы исторически обусловленной системы отношений между человеком, природой и обществом. Этой установкой объясняется и необычно широкий географический диапазон пособия: от Египта и Междуречья через Анатолию и сиро-палестинский мир к Криту и Микенской Греции. Перед нами попытка реконструировать не столько последовательность художественных стилей, сколько тип древнего миропонимания и механизм его воплощения в материальной, художественной и словесной культуре.

Авторская методология заявлена предельно отчетливо и фактически определяет построение всей книги. Для Писаревского культура является историческим образованием, которое невозможно адекватно объяснить вне производственной деятельности, форм собственности, социальной структуры, политической организации и способов распределения общественного продукта. Именно поэтому он неоднократно возвращается к мысли: «Культура есть отраженное в памятниках человеческой деятельности на материальном, художественном и духовном уровнях отношение человека к природе, обществу и самому себе». Это определение выполняет функцию методологического стержня всего труда. Художественное произведение оказывается своеобразным закодированным сообщением общества о самом себе, а задача историка заключается не просто в датировке и описании формы, но в расшифровке ее социальной и интеллектуальной семантики. Показательно другое авторское положение: «Культура – это текст, содержащий конкретную и типологически разную информацию». Отсюда внимание к тому, каким образом в изображении, архитектурном пространстве, мифе или литературном произведении проявляются способы мышления и общественные отношения создавшей их эпохи.

Такой подход имеет очевидно материалистическое происхождение. Писаревский последовательно связывает развитие культуры с трудом, производительными силами, производственными отношениями и собственностью. Его исходная антропологическая формула в первой главе звучит почти программно: «Труд сделал человека человеком!» Далее устанавливается цепочка «труд – мысль – язык – представление», посредством которой автор пытается объяснить возникновение культурного образа из практической деятельности. Мысль не существует в культурном вакууме: она рождается в деятельности, оформляется посредством языка, закрепляется в представлениях и материализуется в вещи, тексте или изображении. В результате предмет культуры оказывается одновременно материальным объектом и следом человеческого сознания. Для Писаревского это принципиально: понять древний памятник значит восстановить не только его функцию, но и тип сознания, благодаря которому именно такая форма оказалась возможной.

Здесь возникает центральная для книги оппозиция древневосточного и античного типов культуры. Автор предлагает выразительную, хотя и намеренно схематичную формулу: для древневосточных обществ характерен принцип «Вещь – мера человека», тогда как зрелая античная традиция приходит к знаменитому «Человек – мера всех вещей». Речь идет не просто о двух эстетических идеалах. Писаревский видит за ними разные способы организации общества и, следовательно, разные типы отношения человека к социальной и сакральной реальности. Древневосточный человек оказывается включенным в более крупные структуры — общину, дворец, храм, государство, космический порядок; индивидуальность здесь не обладает той автономией, которую постепенно приобретает человек античного полиса. Эта идея, при всех возможных возражениях против ее универсальности, позволяет автору связать социальную историю с художественной формой и объяснить, почему египетская статуя, месопотамский зиккурат и греческая пластика предлагают столь разные антропологические образы.

Первая глава поэтому имеет характер теоретического пролога. Писаревский рассматривает переход от первобытности к ранней цивилизации как переход не только социально-экономический, но и ментальный. Предметность, чувственность, эмоциональность, волюнтарность и ритм трактуются им как качества, рожденные человеческим трудом и затем перенесенные в сферу культуры. Особую роль получает представление — организованное мышлением восприятие действительности, передаваемое через речь, знак и письмо. Возникновение цивилизации оказывается одновременно усложнением материальной деятельности и усложнением способов символического моделирования мира. Поэтому миф, ранняя письменность и художественный образ для автора не являются второстепенной «надстройкой» над историей: они сами представляют историю, только выраженную специфическим языком.

Наиболее обстоятельный региональный анализ начинается с Древнего Египта. Писаревский ведет читателя от додинастических форм культуры к раннединастическому государству, затем к архитектуре города и храма, пирамидальному строительству, скульптуре, живописи и литературе. Существенно, что Египет здесь не сводится к привычной теме смерти и погребального культа. Автор стремится показать, каким образом природная среда Нильской долины, хозяйственная организация, централизация власти и сакрализация царской функции создают устойчивую систему образов. Пирамида поэтому важна не только как архитектурное достижение: она является концентрированным выражением социальной организации, технического знания, религиозных представлений и властной структуры. Аналогичным образом каноничность египетского изображения рассматривается не как отсутствие художественной свободы в современном смысле, а как следствие иного представления о назначении образа.

Это одна из сильных сторон пособия: Писаревский постоянно предостерегает, пусть не всегда эксплицитно, от перенесения современных эстетических критериев на древнюю культуру. Для египтянина изображение не обязательно существует ради визуального удовольствия или индивидуального самовыражения художника. Оно включено в систему ритуальных, социальных и сакральных отношений. Поэтому фронтальность, масштабирование фигур, повторяемость формул или устойчивость композиционных схем должны интерпретироваться функционально и исторически. Памятник становится понятным лишь тогда, когда восстанавливается та система значений, внутри которой он был создан.

Переход к Месопотамии позволяет автору продемонстрировать вариативность самого древневосточного типа. Междуречье формируется в иных природных условиях, обладает другой политической динамикой и иной традицией городского развития. Архитектура дворца и храма, изобразительное искусство, литературные произведения и поэзия рассматриваются в единой системе. В отличие от Египта с его длительными периодами централизации и устойчивостью сакрально-политической модели, Месопотамия дает материал для анализа конкурирующих городов, сменяющихся династий и государств, более драматичного ощущения зависимости человека от божественных сил. Автор не ограничивается шумерами: перед читателем постепенно возникает культурное пространство, в котором шумерские формы наследуются и преобразуются аккадской, вавилонской и ассирийской традициями.

Особое значение здесь приобретает литература. Месопотамский материал позволяет увидеть древнего человека не только глазами монументального искусства, но и через тексты, где вопросы смертности, власти, справедливости и отношений между богами и людьми получают значительно более сложное выражение. В этом отношении литературные памятники корректируют возможное впечатление о древневосточном человеке как исключительно пассивном элементе коллективного порядка. Эпос, молитва, гимн и поэзия обнаруживают рефлексию, сомнение, страдание и поиск смысла. Именно здесь общая схема Писаревского становится продуктивной, когда автор воспринимает произведение не как иллюстрацию к политической истории, а как исторически обусловленную форму человеческой мысли.

Следующая глава посвящена древним хеттам и Малой Азии. Включение хеттского материала необходимо для общей концепции книги, поскольку Анатолия выступает зоной интенсивного взаимодействия культур. Писаревский подчеркивает сложность этногенеза хеттов и синкретический характер созданной ими культуры. Приводимая им характеристика «Хетты… это мост с Древнего Востока в Античную Грецию» хорошо передает функцию главы во всей композиции пособия. Архитектура хеттских дворцов и храмов, монументальная пластика и литература показывают, что древневосточная культура не была совокупностью замкнутых национальных традиций. Напротив, ее развитие сопровождалось постоянным перемещением технологий, религиозных мотивов, литературных сюжетов, художественных приемов и политических моделей.

Именно поэтому пятая глава, посвященная Восточному Средиземноморью как историко-географическому и историко-культурному понятию, выполняет важную связующую функцию. Регион рассматривается как пространство контакта Египта, Анатолии, Месопотамии, Сирии, Палестины и морского мира. География здесь непосредственно участвует в культурной истории: отсутствие крупных речных систем, расчлененность территории, соседство гор, степей и морского побережья формируют отличную от Египта или Южной Месопотамии модель развития. Таким образом, автор постепенно переводит читателя от изучения относительно крупных цивилизационных центров к зонам культурного посредничества.

Особый интерес для читателя, занимающегося библеистикой и историей религии, представляет шестая глава о Палестине, Израиле и Иудее. Автор начинает не с библейского повествования как нормативной рамки, а с исторической географии и археологического пространства Палестины. Затем рассматриваются древние города, израильско-иудейская городская культура, изобразительное искусство, литература и, наконец, Ветхий Завет как памятник древней литературы. Уже сама последовательность показательна: библейский текст помещается внутрь более широкого культурно-исторического мира Восточного Средиземноморья. Такой подход полезен именно тем, что препятствует изоляции Израиля от соседних обществ.

Для богословского читателя это одновременно сильная сторона и принципиальное методологическое ограничение книги. Писаревский анализирует Ветхий Завет преимущественно историко-культурно и литературно, то есть как продукт и свидетельство древнего общества. Это легитимный метод исторической науки, однако он сознательно не отвечает на вопрос, который является центральным для конфессиональной библеистики: каким образом историческая обусловленность текста соотносится с его богодухновенностью, каноническим статусом и богословской функцией. Поэтому от книги не следует ожидать ни библейского богословия, ни конфессиональной герменевтики. Ее польза состоит в другом: она восстанавливает историко-культурную среду, внутри которой формировались тексты еврейской Библии, и показывает их включенность в мир древневосточных литературных форм и представлений. Для академического богословия такое знание является необходимым, хотя само по себе недостаточным.

Главы о Финикии и Сирии продолжают исследование культурного посредничества. Финикийская культура раскрывается прежде всего через город и море. Природная ограниченность сельскохозяйственных ресурсов при развитом ремесле и выгодном положении на средиземноморских маршрутах способствует формированию культуры, тесно связанной с торговлей, мореплаванием и межрегиональными контактами. Здесь особенно ясно реализуется авторский принцип зависимости культурных форм от конкретного типа хозяйственной деятельности. «Морская культура» оказывается не декоративной темой, а способом существования общества, воздействующим на его пространственное воображение, технологии, контакты и распространение культурных достижений.

Сирийский материал еще более усиливает эту тему. Эбла, Ямхад и Угарит демонстрируют разнообразие политических и культурных центров региона. Особенное значение имеет Угарит с его письменной традицией, мифологическими текстами и материалом, принципиально важным для сравнительного исследования религий древнего Леванта. Именно здесь историко-культурный подход Писаревского оказывается особенно полезным для библеиста. Угаритская литература позволяет рассматривать библейскую традицию не в культурной пустоте, а на фоне западносемитского мира, где существовали близкие по языку, поэтике и религиозной терминологии формы. При этом сравнительное исследование не означает автоматического сведения библейской религии к окружающей среде: сходство культурного языка еще не доказывает тождества богословского содержания. В книге эта граница не становится специальным предметом обсуждения, поскольку задача автора историко-культурная, а не богословская.

Особое место занимают две заключительные большие главы о Минойском Крите и Микенской Греции. Их присутствие в книге о Древнем Востоке может первоначально показаться спорным, но оно непосредственно связано с авторской концепцией. Писаревский относит минойское и микенское общества к древневосточному типу на основании «типологического родства их социально-экономических основ и политической модели», прежде всего роли дворцовых администраций, государственно-храмовой и общинно-частной собственности, организации производства и перераспределения ресурсов. Тем самым привычная географическая граница между «Востоком» и «Грецией» заменяется стадиально-типологическим критерием.

Глава о Минойском Крите особенно богата материалом художественной культуры. Автор обращается к Сескло и Димини, Кикладским островам, городам и дворцовым комплексам, керамике, скульптуре и морской культуре. Архитектура дворца оказывается отражением специфической хозяйственной и политической организации, тогда как керамика и пластика свидетельствуют о сложной системе культурных контактов. Морская составляющая вновь становится структурообразующей: островная цивилизация не может быть объяснена вне коммуникаций Восточного Средиземноморья. В результате Минойский Крит предстает не изолированным «преддверием Греции», а активным участником большого мира обменов между Египтом, Левантом, Анатолией и Эгеидой.

Итоговая характеристика минойской цивилизации особенно важна для понимания всей авторской модели: «Минойский Крит был цивилизацией древневосточного типа, соединявшей, использовавшей и перерабатывавшей традиции народов Передней Азии и Северо-Восточной Африки, приспосабливавшей их к своим собственным нуждам, вырабатывая в конечном итоге качественно новую Средиземноморскую культуру». Здесь Писаревский избегает примитивной модели одностороннего «влияния Востока на Грецию». Заимствование означает переработку, а культурный контакт способен породить новое качество. Именно эта идея позволяет логически перейти к последней главе.

Микенская, или Ахейская, Греция рассматривается через историко-географическую характеристику, город и архитектуру, храм, изобразительное искусство, скульптуру, керамические росписи, живопись, ювелирное искусство и морскую культуру. Такой широкий спектр материала позволяет показать одновременно наследование минойских форм и их преобразование. Монументальная архитектура Микен, крепостная организация пространства и художественные памятники отражают уже иной социальный и политический мир. Поэтому заключительная часть книги фактически подводит читателя к границе, за которой начинает складываться собственно античная цивилизация. Древний Восток в такой перспективе перестает быть внешним «другим» для Греции и превращается в необходимую часть предыстории античного Средиземноморья.

Одним из наиболее удачных методологических мотивов книги является представление памятника как носителя человеческой мысли. Автор подчеркивает, что для исторического понимания недостаточно установить форму, время и место создания произведения: «каждый памятник, каждое произведение отображает историю общества, человека, историю развития мысли». Это существенно отличает книгу от справочника по искусству. Читателя постоянно побуждают задавать вопрос не только «что изображено?», но и «почему именно так?». Почему в конкретном обществе возник именно такой храм? Почему царская фигура получает такой масштаб? Почему отношение к смерти выражается именно через определенный тип погребальной архитектуры? Почему литературный герой задает одни вопросы и не задает других? В результате памятник перестает быть иллюстрацией и превращается в самостоятельный исторический источник.

Сильной стороной книги является и последовательное соединение материальной, художественной и словесной культуры. Египетская архитектура не отделена от египетской литературы, месопотамский храм — от мифопоэтического мира, Палестина — от Ветхого Завета, Угарит — от его литературного наследия. Благодаря этому читатель видит цивилизацию не как набор дисциплинарных фрагментов, а как систему взаимосвязанных форм деятельности. Особенно полезно это для студентов, которые часто изучают политическую историю, историю религии, литературу и искусство в разных курсах и потому не всегда способны увидеть их внутреннее единство.

Второе достоинство — чрезвычайно широкий сравнительный горизонт. Египет, Месопотамия, хеттская Анатолия, Левант, Крит и Микенская Греция представлены как элементы большого исторического пространства. При таком рассмотрении становятся видны пути передачи технологий, мифологических сюжетов, художественных приемов и форм организации. Автор последовательно разрушает представление о древних цивилизациях как герметичных «культурных островах». Даже там, где он подчеркивает локальную специфику, она объясняется на фоне взаимодействия с соседями.

Третья сильная сторона непосредственно связана с учебным характером книги. Писаревский не скрывает собственной исследовательской позиции и предлагает студенту метод чтения памятника. Его формула «мы придем к пониманию всего только путем его исторического объяснения» хорошо характеризует дидактическую стратегию пособия. Читателю предлагается не заучить набор характеристик египетского, месопотамского или минойского искусства, а научиться выводить их из исторической структуры общества. В лучшем своем проявлении такой подход действительно формирует исследовательское мышление.

Однако именно здесь обнаруживаются и наиболее серьезные ограничения труда. Авторская схема иногда оказывается чрезмерно жесткой. Связь культуры со способом производства, собственностью и социальной структурой несомненна, однако культура не всегда может быть убедительно выведена из экономического базиса. Религиозная традиция, коллективная память, ритуал, межкультурное заимствование, внутренняя динамика художественного языка и индивидуальное творчество обладают относительной самостоятельностью. Там, где Писаревский формулирует зависимость слишком линейно, возникает риск редукционизма: сложный символический мир начинает выглядеть почти непосредственным отражением хозяйственной системы.

Особенно заметна историческая обусловленность используемого понятийного аппарата. Такие категории, как «рабовладельческий способ производства», жесткое противопоставление культур эксплуататоров и эксплуатируемых, первичность отношений собственности при объяснении морали и художественного сознания, принадлежат прежде всего марксистской историографической традиции. Они способны оставаться эвристически полезными, но современная антропология, археология и история религий значительно осторожнее относятся к универсальным формационным схемам. Сложные общества бронзового века трудно исчерпывающе описать одной моделью классовых отношений или одним типом собственности. Поэтому книгу разумнее читать не как окончательную теорию древневосточной культуры, а как последовательную реализацию определенной историко-материалистической исследовательской программы.

С этим связана и спорность широкого противопоставления «Вещь – мера человека» и «Человек – мера всех вещей». Как педагогическая формула оно действительно эффективно: позволяет быстро обозначить различие между коллективно-сакральными структурами многих древневосточных обществ и антропоцентрическими тенденциями греческой культуры. Однако при буквальном использовании такая дихотомия сглаживает разнообразие обеих сторон. Древневосточная литература знает интенсивную индивидуальную рефлексию, личное страдание, спор с установленным порядком и проблему справедливости; античный мир, в свою очередь, далеко не всегда строится вокруг автономного индивида. Поэтому тезис лучше воспринимать как типологическую модель, а не как универсальный исторический закон.

Отдельного критического внимания заслуживает обращение с религиозным материалом. Для Писаревского религия преимущественно является частью исторически обусловленного общественного сознания и поэтому анализируется в рамках общей социальной истории культуры. Для светского университетского курса это допустимая методологическая позиция. Но богословскому читателю следует помнить, что такой метод по определению оставляет за рамками вопрос о трансцендентном референте религиозного опыта. Особенно это существенно при чтении раздела о Ветхом Завете. Историк может изучать библейский текст как литературный памятник Израиля и Иудеи; богослов дополнительно спрашивает о каноне, откровении, богодухновенности, истории спасения и рецепции текста религиозной общиной. Книга Писаревского первый круг вопросов освещает, но второй сознательно не решает.

Есть и более частная проблема: широта охвата неизбежно приводит к неравномерности. На четырех сотнях страниц автор должен пройти огромный путь от додинастического Египта до микенского мира, одновременно обсуждая архитектуру, пластику, живопись, литературу, хозяйство, социальную структуру и религиозные представления. В результате отдельные интерпретации имеют характер сильных обобщений, которые в специализированном исследовании потребовали бы дополнительных оговорок и дискуссии с альтернативными концепциями. Но применительно к жанру учебного пособия это скорее структурное ограничение, чем недостаток исполнения.

Целевая аудитория книги поэтому достаточно ясно определяется ее устройством. Наибольшую пользу она принесет студентам исторических, культурологических, искусствоведческих и религиоведческих направлений, которым необходимо увидеть взаимосвязь материальной истории и художественного творчества. Для преподавателя она интересна как пример курса, организованного вокруг единой объяснительной модели, а не энциклопедической последовательности фактов. Для библеиста особенно полезны разделы о Месопотамии, хеттах, Палестине, Израиле и Иудее, Финикии, Сирии и Угарите: они помогают восстановить культурный континуум, внутри которого существовал древний Израиль. Для читателя, интересующегося историей искусства, ценность заключается в постоянном переводе разговора от формы памятника к исторической семантике этой формы.

В итоге «Культура Древнего Востока» — содержательное и концептуально цельное учебное пособие, ценность которого состоит прежде всего не в количестве собранных сведений, хотя фактический и иллюстративный материал весьма широк, а в настойчивой попытке научить историческому объяснению культуры. Писаревский предлагает читателю смотреть на храм, статую, город, литературный текст или керамическую роспись как на материализованную человеческую мысль, возникшую в конкретной природной и социальной среде. Именно благодаря этому Египет, Месопотамия, Анатолия, Левант, Крит и Микены оказываются не музейным рядом исчезнувших цивилизаций, а различными способами исторического существования человека.

При этом авторская концепция требует критического чтения. Ее экономический детерминизм, формационный понятийный аппарат и стремление к широким типологическим противопоставлениям нельзя принимать как нейтральные и бесспорные положения современной науки. Но это не отменяет продуктивности центральной интуиции книги: произведение культуры действительно становится значительно понятнее, когда исследователь пытается восстановить исторический мир его создателей, а не измеряет его современными категориями. Писаревский убедительно показывает, что форма, символ, пространство и литературный образ обладают исторической обусловленностью и способны сообщать о древнем обществе то, чего не сообщает политическая хроника.

Для читателя «Эсхатоса» книга представляет особый интерес именно на пересечении истории культуры, археологии и религиоведения. Она не является богословским трудом и не должна оцениваться как попытка богословской интерпретации Древнего Востока или Ветхого Завета. Ее задача иная: реконструировать исторические механизмы формирования культурных образов и показать древневосточные цивилизации как фундаментальный этап развития человеческого общества. Если учитывать эту дисциплинарную границу и критически относиться к наиболее жестким элементам авторской социально-экономической схемы, пособие дает богатый материал для понимания мира, из которого выросли библейская традиция, средиземноморская культура и в конечном счете значительная часть интеллектуального наследия последующих эпох. В этом отношении исходная метафора книги оказывается точной: древнее искусство действительно становится «зеркалом истории» — не совершенно прозрачным и не нейтральным, но сохраняющим человеческие представления, страхи, надежды, социальные и религиозные смыслы обществ, давно исчезнувших как политическая реальность, но продолжающих присутствовать в культуре современного мира.

To pick up a draggable item, press the space bar. While dragging, use the arrow keys to move the item. Press space again to drop the item in its new position, or press escape to cancel.