Прайер - 1 послание к Коринфянам

Книга Дейвида Прайера «Первое послание к Коринфянам: Жизнь поместной церкви», впервые вышедшая на английском языке в 1985 году в серии The Bible Speaks Today и опубликованная по-русски издательством «Мирт» в 2002 году, принадлежит к особому жанру евангельской экзегетической литературы, расположенному между академическим комментарием и пастырской проповедью. Редакторы серии определяют ее задачу как точное изложение библейского текста, соотнесение его с современной жизнью и доступное, заинтересовывающее читателя представление материала. Именно это тройное намерение определяет характер труда Прайера: он не стремится дать исчерпывающий филологический анализ каждого стиха, но и не позволяет практическому применению отрываться от последовательного чтения Послания. Подзаголовок «Жизнь поместной церкви» точно выражает основной интерес автора. Первое послание к Коринфянам рассматривается им не просто как собрание ответов Павла на частные вопросы древней общины, но как целостное богословие церковной жизни, в котором учение о кресте, воскресении, Святом Духе, христианской свободе, телесности, браке, богослужении и духовных дарах получает конкретное общинное выражение.

Исторический контекст создания книги связан не только с состоянием библеистики второй половины XX века, но и с личным церковным опытом Прайера. В авторском предисловии он рассказывает, что Послание к Коринфянам особенно ожило для него в Кейптауне в 1970-е годы, когда приход, в котором он служил, переживал духовное обновление. Впоследствии материал обсуждался в Англии, Южной Африке, Чили, Аргентине, Бразилии, Канаде, США, Уганде, Зимбабве и на Ямайке. Поэтому комментарий формировался не в изолированном академическом кабинете, а в среде общин, сталкивавшихся с обновлением богослужения, харизматическими проявлениями, конфликтами руководства, культурным многообразием и вопросами практической святости. Автор прямо признает, что книга является результатом «жизненного опыта и служения внутри самых разнообразных культур». Отсюда его убеждение, что «Библия не просто “говорит сегодня”, но что Первое послание к Коринфянам — это трактат, актуальный и поныне». Эта формулировка задает герменевтическую программу всего труда: древний текст должен быть услышан как живое апостольское слово, обращенное к современной церкви, но такое применение возможно лишь через внимательное восстановление логики Павла.

Прайер начинает с развернутого описания Коринфа как стратегически расположенного, экономически процветающего и культурно разнородного портового города. Он изображает его пространством торговли, социальной мобильности, религиозного плюрализма и сексуальной распущенности, в котором пересекались греческие, римские, иудейские и восточные влияния. Эта картина необходима автору не ради исторического колорита как такового, а для объяснения того, почему молодая церковь оказалась столь восприимчивой к соперничеству, культу личности, социальному неравенству, религиозному синкретизму и нравственному компромиссу. Значительное внимание уделяется пребыванию Павла в Коринфе, его ремесленному труду, сотрудничеству с Акилой и Прискиллой, прибытию Силы и Тимофея, противостоянию в синагоге и ободряющему Божьему обещанию о «многих людях» в городе. Апостол предстает не бесстрашным религиозным героем, а изможденным служителем, пришедшим «в немощи и в страхе и в великом трепете». Уже здесь намечается одна из центральных идей комментария: Божья сила раскрывается не посредством человеческой самодостаточности, а в немощи, зависимости, сотрудничестве и верности призванию.

Реконструируя переписку Павла с коринфянами, Прайер признает сложность хронологии и рассматривает Первое и Второе послания как сохранившуюся часть более обширного и драматического общения апостола с общиной. Однако главный вопрос книги не сводится к восстановлению последовательности утраченных писем. Автор стремится понять, каким образом церковь, обладавшая множеством духовных даров и богатым опытом Божьей благодати, могла одновременно оставаться разделенной, нравственно неустойчивой и духовно незрелой. Ответ Прайера состоит в том, что коринфяне оторвали духовность от креста, дарования от любви, свободу от ответственности, знание от назидания, богослужение от единства, а эсхатологическую надежду от телесного воскресения. Метод автора заключается в последовательном прослеживании того, как Павел возвращает каждый из этих элементов к христологическому центру. Прайер постоянно обращается к историческому контексту, значениям греческих терминов, ветхозаветным параллелям, другим посланиям Павла и учению Иисуса, а затем переносит выявленный принцип в жизнь современной общины. Его экзегеза имеет преимущественно пастырско-канонический характер: отдельный стих истолковывается в свете всего Послания, а все Послание — в свете целостного новозаветного свидетельства.

Первая глава комментария, названная «Совершенная церковь», посвящена 1 Кор. 1:1–9 и построена на сознательном парадоксе. Церковь, которую далее Павел будет сурово обличать, уже названа Божьей, освященной во Христе и призванной к святости. Прайер показывает, что апостол начинает не с недостатков коринфян, а с действия Бога: Он призвал Павла, основал церковь, освятил ее членов, обогатил их дарами, утвердит до конца и ввел в общение со Своим Сыном. Такая перспектива предохраняет церковную критику от презрения и отчаяния. Поместная община принадлежит не пастору, деноминации или влиятельной группе, а Богу; поэтому выражения «моя церковь» и «наша церковь» должны употребляться с осторожностью. Совершенство церкви у Прайера является не описанием ее наличного нравственного состояния, а утверждением Божьего замысла и верности. Церковь состоит из грешников, однако эти грешники поставлены в сферу освящающей благодати. Павел уверен в коринфянах не потому, что идеализирует их, а потому, что «верен Бог». Это позволяет Прайеру сформулировать экклезиологию надежды: серьезность греха не отрицается, но последнее слово принадлежит не человеческой несостоятельности, а Божьему призванию.

Во второй главе, посвященной партийности, Прайер рассматривает группы Павла, Аполлоса, Кифы и Христа как различные формы религиозной избирательности, превратившейся в исключительность. Различия могли первоначально иметь законное основание: одни ценили миссионерскую простоту Павла, другие — красноречие и образованность Аполлоса, третьи — связь Петра с иерусалимской традицией, четвертые претендовали на непосредственную принадлежность Христу. Проблема возникла тогда, когда частный акцент начал подменять целое Евангелия, а духовный наставник стал знаменем самоутверждения. Против разделения Павел выдвигает три христологических вопроса: разве разделился Христос, разве Павел был распят за верующих и разве они крестились во имя Павла? Прайер справедливо подчеркивает, что центр церковного единства находится не в минимальном наборе согласованных мнений, а в объективном событии креста и общей принадлежности Христу. В одной из наиболее емких формулировок он пишет: «Нет истины более красноречивой и способствующей подлинному единению христиан, чем крест Христа». Крещение и Вечеря Господня рассматриваются в этой связи как видимые знаки единого основания, несовместимые с превращением церкви в совокупность конкурирующих кругов почитателей.

Третья глава противопоставляет истинную и ложную мудрость. Прайер внимательно показывает, что Павел не прославляет невежество и не отвергает разум как таковой. Объектом его критики является человеческая мудрость, претендующая самостоятельно определить путь к Богу, критерии силы и представление о достойном Мессии. Иудеи требуют знамений, греки ищут философской убедительности, но Бог открывает Себя в распятом Христе, Который для одних оказывается соблазном, а для других безумием. Крест разоблачает религиозную гордость, интеллектуальную самодостаточность и социальную систему ценностей, в которой значимость человека измеряется образованием, влиянием и происхождением. Прайер особенно убедителен там, где связывает избрание «немудрого», «немощного» и «незнатного» не с романтизацией слабости, а с исключением человеческой похвальбы: «Бог постоянно и намеренно ставит гордых людей на колени, дабы они могли войти в Его присутствие с покаянием и верой». В изложении 1 Кор. 2 автор соединяет крест и действие Духа. Дух не уводит церковь от распятого Христа к более возвышенной эзотерике, а открывает глубину Божьей мудрости, явленной именно в кресте. Христианская зрелость поэтому означает не обладание тайным знанием, а участие в «уме Христовом», то есть в образе мышления, определяемом Его самоотдачей.

В четвертой главе Прайер развивает эту тему применительно к руководству. Коринфяне, называвшие себя духовными, обнаруживают младенчество завистью и соперничеством. Время, прошедшее после обращения, само по себе не делает человека зрелым; критерием зрелости становятся отношения, способность служить и отказ от самовозвышения. Метафоры земледельцев, строителей, храма, служителей, домостроителей, отцов и осужденных на смерть апостолов раскрывают разные стороны церковного труда. Павел насаждает, Аполлос поливает, но взращивает Бог; основание есть Христос, а качество строительства будет испытано в День Господень; церковь является святым храмом Духа, поэтому разрушение общины партийностью приобретает характер святотатства. Особенно сильна трактовка руководства как подотчетного служения. Домостроитель отвечает не перед вкусами аудитории и не перед группой сторонников, а перед Господом, от Которого получил вверенное ему слово. Прайер формулирует принцип предельно ясно: «Авторитетом в церкви, истинно христианским авторитетом, должны пользоваться те, кто полагает свою жизнь за братьев, служа им и постоянно помогая». Апостольская ирония о коринфских «царях» и апостолах, сделавшихся «позорищем», разрушает триумфалистское представление о служении как пути к престижу.

Пятая глава, одна из наиболее объемных в книге, объединяет рассуждения о церковной дисциплине, сексуальной нравственности, наследовании Царства и святости тела. Прайер отмечает, что Павла тревожит не только вопиющий случай кровосмесительной связи, но и гордость общины, превратившей терпимость к злу в доказательство своей свободы и просвещенности. Церковная дисциплина понимается им не как административная кара, осуществляемая узкой группой руководителей, а как скорбное действие всей общины во имя Христа, направленное в конечном счете на спасение согрешившего. Образ пасхальной закваски позволяет автору соединить очищение и празднование: церковь призвана удалить разрушительное зло не ради формирования закрытого общества нравственно безупречных людей, а потому, что Христос, ее Пасха, уже принесен в жертву. Прайер различает дисциплину внутри церкви и отношение к неверующему миру: христиане не должны изолироваться от грешников, но не могут называть нормальной сознательную нераскаянность внутри общины. В толковании 6:12–20 нравственное наставление получает христологическое и пневматологическое основание. Тело предназначено для Господа, будет воскрешено, является членом Христовым и храмом Святого Духа, искупленным дорогой ценой. Следовательно, сексуальная чистота — не презрение к телесности, а признание ее вечного достоинства.

Рассуждение о тяжбах в шестой главе продолжает общую тему поврежденных отношений. Прайер объясняет кажущийся резким переход от сексуального поведения к судебным разбирательствам тем, что в обоих случаях коринфяне используют другого человека ради себя и забывают о природе христианского братства. Обращаясь к языческому суду для разрешения внутренних конфликтов, они публично демонстрируют неспособность общины жить в соответствии с собственным Евангелием. Автор не утверждает, что христианину никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя пользоваться гражданским правосудием; особенно это касается защиты слабых, пресечения преступления и вопросов общественной ответственности. Однако судебная победа, достигнутая ценой братской любви, может оказаться духовным поражением. Прайер последовательно связывает поведение церкви с ее эсхатологическим предназначением: святые, которым предстоит участвовать в Божьем суде над миром, должны уже теперь учиться мудрости примирения. Его вывод состоит в том, что община располагает достаточными ресурсами во Христе, чтобы искать правду без духа мстительности и отстаивания собственного престижа.

Седьмая глава рассматривает брак и безбрачие как два дара Божьей благодати. Прайер отвергает представление о Павле как противнике супружества и обращает внимание на поразительную взаимность апостольского наставления: муж и жена имеют равные обязанности и не обладают телом другого как собственностью, которой можно распоряжаться эгоистически. Сексуальные отношения в браке признаются положительной частью Божьего замысла, а временное воздержание допустимо лишь по взаимному согласию ради молитвы. Целибат, в свою очередь, не является более высоким духовным состоянием автоматически; он становится даром тогда, когда принимается свободно и позволяет нераздельно служить Господу. В вопросах развода Прайер подчеркивает приоритет примирения и необходимость серьезно работать над разрушенными отношениями. В случае ухода неверующего супруга он признает реальность разделения и неоднозначность выражения «не связаны», не скрывая сложности вопроса о повторном браке. Центральным принципом раздела становится Божье призвание: обращение не требует революционного бегства из всякого прежнего социального положения, но преобразует способ пребывания в нем. Эсхатологическая краткость времени освобождает и женатого, и безбрачного от превращения своего состояния в абсолют.

В главах с восьмой по десятую Прайер прослеживает одну из наиболее стройных линий Послания — богословие христианской свободы. В восьмой главе знание о ничтожности идолов признается истинным, но недостаточным. Знание может надмевать, тогда как любовь назидает; поэтому правота решения определяется не только его логической допустимостью, но и воздействием на брата, «за которого умер Христос». Автор пишет: «Человек, обладающий истинным знанием, не гордится им, но смиренно стремится к поискам еще не познанного». Слабая совесть не превращается у него в абсолютный законодатель для всей церкви, однако духовно сильный не имеет права демонстративно пользоваться свободой, если это разрушает другого. Таким образом, Павел не заменяет истину субъективной чувствительностью, а подчиняет употребление истины крестной любви. Вопрос об идоложертвенной пище становится моделью для множества ситуаций, где Писание не дает непосредственного запрета, но требует учитывать господство Христа, свидетельство церкви и благо ближнего.

Девятая глава показывает самого Павла как воплощение провозглашенного принципа. Он имеет апостольские права на материальное содержание, семейное сопровождение и освобождение от ручного труда, причем обосновывает их здравым смыслом, Законом Моисея, практикой священства, повелением Господа и собственным апостольским плодом. Однако наличие права не означает обязательности его использования. Павел отказывается от законного вознаграждения там, где оно может создать препятствие Евангелию. Прайер не романтизирует такой отказ и не превращает его в универсальное требование бесплатного служения; напротив, он защищает право служителей на поддержку. Но духовный смысл апостольского примера заключается в готовности стать «рабом для всех», приспособляя форму служения к иудеям, язычникам, слабым и находящимся под законом, не изменяя при этом сущности благовестия. Миссионерская гибкость требует строгой дисциплины, сравнимой с подготовкой атлета. Свобода без самообладания легко превращается в новое рабство, а служитель, проповедующий другим, должен серьезно относиться к опасности самому оказаться недостойным награды.

Десятая глава раскрывает опасности самонадеянности, компромисса и нового законничества. Опыт Израиля в пустыне становится предупреждением для крещеной и участвующей в Вечере общины: обладание духовными привилегиями не гарантирует верности. Прайер подчеркивает, что благословение одновременно налагает ответственность; участие в священных знаках не действует магически и не делает грех безопасным. Идолопоклонство нельзя свести к безобидному внешнему обряду, поскольку за ним могут скрываться силы, несовместимые с общением в чаше Господней. Вместе с тем автор не хочет, чтобы страх перед осквернением породил тревожное исследование происхождения каждого куска пищи. Верующий может есть с благодарением то, что продается на рынке, но должен отказаться, если конкретная ситуация превращает пищу в публичное исповедание идола или наносит ущерб совести другого. Итоговые правила объединяют свободу и миссию: все должно совершаться во славу Божью, без соблазна для иудеев, язычников и церкви, с поиском пользы многих ради их спасения и с подражанием самоотдаче апостола, который сам подражает Христу.

Одиннадцатая глава посвящена богослужению, поведению мужчин и женщин и Вечере Господней. Прайер признает сложность рассуждения о покрытии головы и стремится отличить неизменный богословский принцип от его культурного выражения. Он считает важным, что женщины в коринфском собрании молятся и пророчествуют, а значит, апостол не исключает их из активного богослужебного служения. Одновременно автор усматривает в тексте требование уважать сотворенные различия, супружескую взаимозависимость и порядок отношений, не превращая христианскую свободу в демонстративное отрицание пола и брачного союза. Во второй части главы социальное разделение на богатых и бедных настолько искажает общую трапезу, что она перестает быть Вечерей Господней. Прайер особенно убедительно показывает связь между христологией и социальной этикой: невозможно возвещать смерть Того, Кто отдал Себя за других, и одновременно унижать нуждающихся членов Его Тела. «Рассуждение о Теле» включает распознавание и жертвенного тела Христа, и церковного сообщества. Самоисследование должно вести не к индивидуалистическому страху перед причастием, а к покаянию, примирению и ответственному участию.

Двенадцатая глава переносит внимание к духовным дарам, но исходным критерием духовности становится не необычность переживания, а исповедание «Иисус есть Господь». Прайер учитывает языческое прошлое коринфян, знакомых с экстатическими культами, и потому не принимает сверхъестественность явления как автоматическое доказательство его божественного происхождения. Дары разнообразны, но имеют одного Подателя; различны служения и действия, но их цель — общая польза. Автор подробно рассматривает слово мудрости, слово знания, веру, исцеления, чудотворения, пророчество, различение духов, языки и истолкование, стремясь избежать как рационалистического обесценивания, так и некритического энтузиазма. Его пневматология решительно экклезиологична: «Истинная духовность… приводит человека к такой жизни в местной общине, которая являет собой личное посвящение Иисусу как Господу и Его Телу здесь, на земле». Образ тела утверждает необходимость каждого члена, особую заботу о кажущихся слабыми и различие между индивидуальностью и индивидуализмом. Апостолы, учителя, помощники и управляющие нужны не для образования духовной элиты, а для согласованного служения организма.

Тринадцатая глава интерпретируется не как отвлеченный гимн любви и не как красивый текст для свадебной церемонии, а как прямая конфронтация с коринфским образом духовности. Языки, пророчество, знание, героическая вера, раздача имущества и даже мученическая самоотдача без любви оказываются духовно пустыми. Прайер замечает, что Павел описывает любовь преимущественно глаголами, то есть не как эмоциональное состояние, а как устойчивый способ поведения: она терпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не ищет своего, не ведет счета злу и радуется истине. Эти признаки особенно точно обличают зависть, гордость, партийность и нечувствительность коринфян. Любовь не является альтернативой дарам, которая позволяет отказаться от ревности о духовном служении; она есть среда и нравственная форма их правильного употребления. В отличие от частичного знания и временных дарований, любовь принадлежит будущему Божьему миру и потому уже теперь вводит церковь в эсхатологическую зрелость. Вера, надежда и любовь пребывают, но любовь больше, потому что она наиболее непосредственно соответствует вечной природе Бога и Его отношению к людям.

Четырнадцатая глава продолжает тему даров, сравнивая пророчество и говорение на языках. Прайер занимает ясно выраженную, но умеренную продолженческую позицию. Он отличает основополагающий авторитет апостолов и пророков, через которых было дано каноническое откровение, от современного пророческого служения, которое должно быть подчинено Писанию и общинному различению. Пророчество определяется как вдохновленное Духом слово, направленное на назидание, увещание и утешение церкви. Языки признаются подлинным даром, доступным и современной церкви, однако в общем собрании они полезны только при истолковании. Прайер подчеркивает участие разума: Павел желает молиться и петь духом и умом, а не противопоставлять рациональное духовному. На богослужении должны говорить немногие, по очереди, с возможностью оценки произнесенного; отсутствие истолкования требует молчания говорящего на языках. Наставление женщинам молчать Прайер связывает не с абсолютным запретом говорить, противоречащим 11:5, а с конкретным нарушением порядка некоторыми замужними женщинами. Кульминацией становится богословский принцип: Бог есть Бог не неустройства, но мира, поэтому действие Духа совместимо с самоконтролем, проверкой и заботой о присутствующих неверующих.

Пятнадцатая глава справедливо занимает догматический центр последней части книги. Прайер показывает, что отрицание будущего воскресения тела не является второстепенной ошибкой, которую можно терпеливо оставить на периферии веры. Павел начинает с принятого и переданного Евангелия: Христос умер за грехи, был погребен, воскрес в третий день и явился многочисленным свидетелям. Воскресение не вырастает из религиозной потребности учеников, а входит в содержание апостольского предания как Божье действие в истории. Если Христос не воскрес, проповедь пуста, вера тщетна, апостолы оказываются лжесвидетелями, грех остается непобежденным, умершие во Христе погибли, а христиане достойны жалости. Но Христос воскрес как первенец, и потому Его победа определяет судьбу принадлежащих Ему. Прайер прослеживает движение от Адама, через которого пришли грех и смерть, к Христу, в Котором начинается новое человечество и окончательное покорение всех враждебных сил. Образ семени помогает объяснить одновременно преемственность и преображение тела: воскресает не чужая личность, но нынешний человек, облеченный в нетление, славу и силу. Эсхатология завершается практическим призывом к твердости, поскольку труд в воскресшем Господе не тщетен.

Последняя, шестнадцатая глава показывает, что высокая догматика Послания завершается вопросами денег, маршрутов, сотрудников, гостеприимства и приветствий. Для Прайера это не случайное приложение, а воплощение учения о международной и взаимозависимой церкви. Сбор для иерусалимских святых выражает материальное единство общин разных народов; регулярное откладывание средств соединяет щедрость с дисциплиной и прозрачностью; участие избранных самой церковью представителей защищает служение от единоличного контроля. Планы Павла зависят от открываемых Господом возможностей, однако «отверстая дверь» не означает отсутствия противников. Тимофей, Аполлос, Стефан, Фортунат, Ахаик, Акила и Прискилла свидетельствуют о командном и мобильном характере раннехристианской миссии. Прайер подчеркивает, что ресурсы церкви одновременно являются обязательствами: полученный дар должен становиться служением. Заключительные призывы бодрствовать, стоять в вере, быть мужественными, крепкими и все совершать в любви суммируют послание, а сочетание анафемы тому, кто не любит Господа, молитвы «Маран-афа» и заверения в любви Павла соединяет суд, надежду и благодать.

Последовательный разбор всех шестнадцати разделов показывает, что Прайер прочитывает Послание как единую драму формирования общины крестом. Разделения, блуд, тяжбы, злоупотребление свободой, унижение бедных и состязание в дарах имеют общий корень — стремление человека утверждать себя вне самоотдающей любви Христа. Поэтому книга не распадается на независимые тематические трактаты. Учение о кресте определяет модель руководства; учение о воскресении — достоинство тела и смысл труда; исповедание господства Иисуса — критерий духовных проявлений; Вечеря Господня — социальные отношения; дар Духа — взаимозависимость членов; эсхатология — отношение к браку, имуществу и служению. Особенно важна мысль, что поместная церковь является главным пространством проверки богословия. Нельзя считать человека духовным на основании яркости опыта, глубины знания или силы проповеди, если его присутствие разрушает общину. И наоборот, терпение, верность, способность ограничивать себя ради другого и забота о слабом раскрывают реальность действия Духа.

Наибольшую пользу книга принесет пасторам, проповедникам и руководителям поместных церквей, поскольку Прайер постоянно переводит экзегетический вывод в плоскость устройства общины, дисциплины, командного служения, материальной ответственности и подготовки богослужения. Для студентов богословия труд представляет хороший образец пастырской экзегезы: автор знакомит с основными проблемами текста, приводит мнения Баррета, Морриса, Брюса, Ходжа, Баркли и других толкователей, обращается к греческой лексике, но не перегружает изложение техническими деталями. Мирянам будет полезен доступный язык и приложенное пособие по изучению, рассчитанное на индивидуальное чтение и малые группы. Особый интерес книга представляет для общин, обсуждающих харизматические дары: Прайер не отрицает их современного действия, но подчиняет господству Христа, любви, назиданию, проверке и порядку. Специалистам по Павлу и истории раннего христианства труд будет полезен прежде всего как свидетельство евангельской пастырской рецепции Послания в контексте духовного обновления второй половины XX века, а не как замена крупному критическому комментарию.

Главная сила книги заключается в редком соединении серьезности и церковности. Прайер не рассматривает экзегезу как производство нейтральной информации, но и не подменяет текст свободными духовными ассоциациями. Он умеет показать внутреннюю связь между догматом и практикой. Христианская этика у него не является набором внешних запретов: сексуальная чистота выводится из воскресения и искупления тела, самоограничение — из креста, единство — из принадлежности одному Христу, дисциплина — из святости общины и надежды на спасение согрешившего. Его критика авторитарного руководства, культа личности и пассивности мирян остается особенно значимой. Образ служителя как домостроителя, подотчетного Богу, а не собственному успеху, противопоставляет евангельское служение как церковному патернализму, так и современной культуре персонального бренда. Не менее ценна способность автора видеть за коринфскими отклонениями не только частные проступки, но ложное богословие: гордость и соперничество свидетельствуют о непонимании креста, а не просто о недостатке хороших манер.

Сильной стороной является и целостная экклезиология. Церковь предстает у Прайера как Божье строение, поле, храм, тело, семья и международное братство. Каждая из этих метафор ограничивает другие и защищает читателя от односторонности. Образ тела не позволяет растворить личность в коллективе, но исключает индивидуализм; образ семьи утверждает близость, но не оправдывает патерналистскую власть; образ храма напоминает о святости, но также о присутствии Духа среди несовершенных людей; образ строения подчеркивает необходимость служителей, но оставляет единственным основанием Христа. Автор постоянно удерживает вместе дар и ответственность, свободу и любовь, переживание и истину, спонтанность и порядок. Его межкультурный опыт позволяет видеть западную церковь не единственным нормативным выражением христианства и слышать обличение со стороны общин Африки, Азии и Латинской Америки. Даже там, где отдельные примеры принадлежат своей эпохе, само стремление читать Павла в горизонте всемирного христианства существенно расширяет пастырскую перспективу.

Вместе с тем историческое введение отражает состояние популярной англоязычной литературы середины XX века и иногда преподносит реконструкции древнего Коринфа с большей уверенностью, чем позволяет представленная доказательная база. Рассказ о храмовой проституции, влиянии отдельных культов и прямой связи городской репутации с конкретными пороками играет заметную роль в аргументации, но автор преимущественно ссылается на более ранние комментарии и популярные исторические очерки, не обсуждая сложность источников. Некоторые сопоставления Коринфа с Калифорнией, Кейптауном или другими современными городами выразительны гомилетически, однако могут создавать впечатление слишком прямой аналогии между различными обществами. Аналогичным образом обобщения о «западной церкви» и «христианах третьего мира» несут пророческую остроту, но временами сглаживают внутреннее разнообразие как западного, так и незападного христианства. Язык книги несет на себе отпечаток 1970–1980-х годов, включая страх ядерной войны, терминологию эпохи и конкретные церковные дискуссии, поэтому отдельные применения требуют нового контекстуального перевода.

Спорные тексты истолкованы пастырски ответственно, но не всегда с достаточной полнотой представлены альтернативные экзегетические решения. В вопросе о покрытии головы, «главенстве» и молчании женщин Прайер стремится соединить активное женское участие с порядком и супружеской взаимозависимостью, однако часть реконструкции поведения коринфян остается предположительной. Читателю было бы полезно более подробно увидеть грамматические, риторические и текстологические аргументы различных позиций. В обсуждении сексуальной этики автор твердо сохраняет традиционные нравственные границы и убедительно говорит о возможности преображения, но современный пастырский читатель, вероятно, будет ожидать более тонкого различения между нравственной оценкой поступков, сложностью человеческой личности, церковной дисциплиной и длительным сопровождением человека. Глава о браке честно признает неоднозначность некоторых формулировок, особенно выражения «не связаны», однако вопросы повторного брака, насилия и ситуаций, в которых формальное сохранение союза может причинять серьезный вред, остаются раскрытыми лишь частично.

Позиция Прайера относительно духовных даров одновременно является достоинством и предметом возможной критики. Его попытка пройти между прекращением даров и некритическим харизматизмом богословски плодотворна: современное пророчество не приравнивается к каноническому откровению, языки не запрещаются, но их публичное употребление строго регулируется, а все проявления проверяются по исповеданию Христа, назиданию общины и характеру Бога. Однако понятие «вторичного» пророчества сохраняет некоторую неопределенность. Если такое слово воспринимается как исходящее от Господа, но при этом может содержать человеческую ошибку, необходимо более подробно объяснить меру его авторитетности, способы проверки и пастырскую ответственность за ошибочные притязания. Прайер предупреждает о манипуляции и «персональных пророчествах», но не разрабатывает полноценной процедуры различения. Его обращение к современному опыту церквей уместно в пастырском комментарии, хотя для строгого догматического обоснования продолжения даров одних свидетельств опыта недостаточно.

Определенные ограничения обусловлены самим жанром серии. Прайер широко пользуется результатами научных комментариев, но не предлагает систематического анализа текстовых вариантов, композиции Послания, античной риторики, социального патронажа или материальной культуры Коринфа. Греческие слова разъясняются избирательно и преимущественно тогда, когда помогают практическому выводу. Иногда длинные современные примеры и пастырские отступления замедляют движение аргумента, а авторская убежденность переходит в полемическую резкость. Его критика церковного титула «отец» и патерналистского руководства содержит необходимое евангельское предупреждение, но не всегда достаточно различает авторитарное злоупотребление и богословски осмысленные формы рукоположенного служения в различных христианских традициях. Точно так же Вечеря Господня раскрывается преимущественно в общинно-этическом измерении; читатель из литургической или сакраментальной традиции может счесть недостаточно разработанными вопросы реального присутствия, церковного предания и евхаристической природы общины.

Эти замечания, однако, не разрушают основного достоинства труда. Прайер написал не нейтральный справочник и не временный манифест харизматического обновления, а зрелое пастырское толкование, в котором Первое послание к Коринфянам вновь становится обращением к реальной церкви — одаренной и гордой, миссионерски перспективной и внутренне разделенной, исповедующей воскресение и одновременно склонной жить по меркам окружающей культуры. Автор показывает, что ответ Павла заключается не в отказе от поместной общины и не в создании круга «более духовных» христиан, а в возвращении всей церковной жизни под власть распятого и воскресшего Господа. Там, где крест определяет представление о мудрости, руководстве и свободе, где воскресение придает достоинство телу и труду, где Дух распределяет дары для общей пользы, а любовь становится мерой зрелости, несовершенная община начинает соответствовать своему призванию. Поэтому книга особенно ценна как призыв не только истолковывать церковь, но и любить ее, не закрывая глаза на ее грехи; не только ревновать о духовном опыте, но и проверять его плодами; не только защищать истину, но и созидать ею брата. В этом смысле труд Прайера действительно подтверждает собственный основной тезис: древнее Послание к Коринфянам продолжает говорить сегодня именно потому, что проблемы человеческой гордости остаются прежними, а Божий ответ по-прежнему сосредоточен в Иисусе Христе, Его кресте, воскресении, Духе и созидающей любви.