Прекуп - «Русский мир»: от этнокультурного понятия к деструктивной идеологии

Книга протоиерея Игоря Прекупа «„Русский мир“: от этнокультурного понятия к деструктивной идеологии» представляет собой не просто публицистическую реакцию на политико-церковный кризис последних лет, но попытку богословски, исторически и понятийно расчистить крайне замутненное поле, в котором слова «Русь», «русский», «Россия», «Святая Русь», «Церковь», «народ», «мир» и «идеология» оказались переплетены с войной, государственной пропагандой, церковной риторикой и страхами постсоветских обществ. Автор пишет из конкретной эстонской ситуации: непосредственным поводом становится заявление Рийгикогу от 6 мая 2024 года о признании Московского патриархата организацией, поддерживающей военную агрессию Российской Федерации, а также вызвавший эту реакцию «Наказ» XXV Всемирного Русского Народного Собора «Настоящее и будущее Русского мира». Но действительный предмет книги шире локального конфликта между государственными структурами Эстонии и Эстонской Православной Христианской Церковью. Прекупа интересует сама логика подмены: как этнокультурное, исторически сложное, многоголосое и в принципе мирное понятие «Русского мира» может быть захвачено политико-религиозной идеологией, претендующей на сакральное оправдание имперского проекта. Уже в издательской аннотации сформулирована ключевая развилка книги: термин «Русский мир» обозначает, с одной стороны, «объективное этнокультурное явление», то есть транснациональную общность людей, для которых значима русская культура, а с другой — парадигму мышления, одна из концепций которой «выродилась в идеологию, эксплуатирующую в т.ч. и религиозные символы и понятия» . В этом различении заключен метод всей работы: автор последовательно отделяет явление от его идеологической узурпации, Церковь от политических жестов ее отдельных представителей, культурную память от национального идолопоклонства, Святую Русь от геополитического мифа.

Исторический и богословский контекст книги определяется несколькими пересекающимися кризисами. Первый кризис — война России против Украины и попытки представить ее не как политическую агрессию, а как «священную войну» за некую цивилизационную и духовную целостность. Второй — кризис постсоветской идентичности, возникший после распада СССР, когда миллионы русскоязычных людей оказались за пределами Российской Федерации, а сама Россия стала искать новый образ себя между советским наследием, имперской памятью и православной символикой. Третий — кризис церковного свидетельства, вызванный тем, что язык православной традиции в публичном пространстве все чаще стал употребляться не для проповеди покаяния, святости и евхаристического единства, а для легитимации государства, войны и коллективной гордости. Четвертый — кризис светского правового государства, которое, защищаясь от реальных угроз идеологического влияния, может начать мыслить слишком обобщенно и переносить ответственность с конкретных субъектов на целые религиозные общины. Прекуп, будучи православным священнослужителем и одновременно граждански мыслящим автором, пытается удержать оба измерения: он резко отвергает идеологию «Русского мира» как подмену Евангелия, но столь же настойчиво отвергает юридически и нравственно опасное отождествление всего Московского патриархата, всей Русской Православной Церкви и тем более ее автономных зарубежных структур с политической линией Патриарха Кирилла, ВРНС или российского государства.

Во введении автор задает тон всей книге: его не устраивает ни пропагандистская апология «Русского мира», ни зеркальная антирелигиозная или антипатриархатная генерализация. В этом смысле книга начинается не с отвлеченной истории термина, а с правового и нравственного казуса. Прекуп подчеркивает, что ЭПХЦ и ее представители не раз указывали на отсутствие объективных оснований переносить ответственность за инструментализацию идеологии «Русского мира» на весь Московский патриархат. Для него принципиально важно, что в православной экклезиологии Церковь не сводится ни к Патриарху, ни к Синоду, ни к какому-либо административному центру. Тем самым автор сразу выстраивает канонический критерий, позволяющий критиковать церковных лидеров, не разрушая понятия Церкви как Тела Христова и не превращая миллионов верующих в заложников политических высказываний начальствующих лиц. Прекуп формулирует цель своей работы как «информацию к размышлению», которая должна помочь людям «ориентироваться в вопросах, связанных с влиянием идеологии РМ». Эта формула скромна только внешне: фактически он предлагает читателю интеллектуальную аскезу различения, без которой общество и Церковь легко становятся добычей манипуляции.

Раздел о РПЦ и ВРНС важен потому, что в нем автор устанавливает институциональные границы ответственности. Московский Патриархат и Русская Православная Церковь, напоминает он, являются двумя равнозначными наименованиями одной религиозной организации, тогда как Всемирный Русский Народный Собор — общественная, а не церковная структура. То, что председателем ВРНС по положению является Патриарх Московский и всея Руси, а в его работе участвуют представители духовенства, не превращает его решения в общецерковные постановления. На этом различении строится вся последующая критика эстонских политических решений: «Наказ» ВРНС может быть тревожным, опасным, идеологически насыщенным документом, но он не является актом Поместного или Архиерейского Собора Русской Православной Церкви. Здесь Прекуп выступает одновременно как канонист и правозащитник: он защищает не идеологию, а саму возможность правовой точности. Светское государство, по его мысли, вправе реагировать на угрозы, но не вправе принуждать церковную структуру к антиканоническим решениям, если вина этой структуры не доказана. Достоинство этого рассуждения в том, что автор не прячет проблему за формальностями: он признает, что содержание «Наказа», риторика «священной войны» и многолетнее продвижение концепции «Русского мира» Патриархом Кириллом действительно не могли не внушать тревоги. Но тревога, даже обоснованная, не равна доказанному основанию для ликвидационных или принудительных мер против всей церковной общины.

В разделе «Что это было?» Прекуп уточняет это различие между поводом и основанием. «Наказ» ВРНС был, по его мнению, серьезным поводом для встреч, обсуждений, публичной дискуссии, но не основанием для переноса ответственности на ЭПХЦ или весь Московский патриархат. Особенно значимой становится ссылка на послание Синода ЭПЦ МП от 2 апреля 2024 года, где итоговый документ ВРНС был назван не соответствующим «духу Евангельского учения», а идея «Русского мира» — подменяющей его. Автор видит в этом церковном заявлении не дипломатическую уловку, а принципиальное свидетельство, которое государство должно было принять всерьез. Здесь раскрывается одна из центральных интуиций книги: борьба с идеологической подменой невозможна через новую подмену, когда вместо анализа конкретных субъектов и текстов государство начинает мыслить образами угрозы и коллективной подозрительности. Для Прекупа это не только политическая ошибка, но и нравственная: пропаганда, даже антипропаганда, если она действует через страхи и стереотипы, воспроизводит ту же логику несвободы, против которой якобы борется.

Далее автор переходит к лингвистическому и историческому анализу различия между «русским» и «российским». Здесь книга приобретает более широкую культурно-историческую перспективу. Прекуп показывает, что «российский» указывает на государственную принадлежность, тогда как «русский» в современном массовом сознании все больше воспринимается как этническое понятие, хотя исторически оно было значительно сложнее. Он обращает внимание на необычность самого слова «русский» как этнонима: оно грамматически выглядит как прилагательное, как указание на принадлежность к некой реальности, а не просто как название племени. Характерная цитата, которую автор приводит через воспоминание об историке, звучит почти афористически: «„Русский“, — любил повторять один историк, мой старый добрый знакомый, — это имя прилагательное». Из этой языковой детали Прекуп разворачивает важный тезис: историческое слово «русьский» означало принадлежность к Руси как духовному, культурному, языковому и политическому единству, а не современный этнический национализм. Утрата этой глубины, по мысли автора, связана с советским периодом, когда великороссы были инструментализированы в проекте «советского народа», а духовные и культурные основы русской идентичности подверглись насильственному выкорчевыванию. В одном из наиболее сильных суждений книги он пишет: «Парадоксально, но факт: народ стал называться „русским“ именно в процессе выкорчевывания из него всего, что, собственно, делало его русским и веками объединяло народы „всея Руси“». Эта мысль задает нерв дальнейшего анализа: идеология, громче всех говорящая о «русскости», может оказаться глубоко антирусской по духу.

Исторический экскурс о происхождении Руси, варяжском племени русь, княжеской дружине, Киеве, древнерусской церковной и литературной общности, а затем разделении Киевской митрополии на московскую и литовско-галицкую линии нужен автору не ради антикварного интереса. Он показывает, что единство Руси было не этнически плоским и не московско-центристским, а многосоставным, церковно-культурным и киевоцентричным. Особенно важна для Прекупа мысль Дмитрия Лихачева о духовном значении Киева и о глубоком взаимопроникновении культур Северной и Южной Руси. Но автор выводит из этого не аргумент в пользу политического «собирания земель», а прямо противоположный вывод: духовное родство русских, украинцев и белорусов должно реализовываться через взаимоуважение национальных чувств, признание культур и государственного суверенитета. Именно поэтому идеология «Русского мира», паразитирующая на архетипах древнерусского единства, разрушает это единство сильнее, чем внешняя русофобия. Его резкое суждение о том, что никто не сделал так много для радикального отделения Украины от России, как те, кто последние двенадцать лет их «воссоединяют», является не публицистическим выпадом, а итогом историко-богословского рассуждения: насильственное восстановление единства уничтожает саму духовную основу единства.

Наиболее богословски насыщенной частью книги является раздел о Святой Руси. Здесь Прекуп переходит от истории понятий к догматическому анализу святости. Он начинает с основополагающего утверждения: святость есть исключительно Божие свойство, а все святое свято лишь причастностью Богу. Тем самым он разрушает возможность прямого сакрального переноса нации, государства или цивилизации в сферу божественного. Святая Русь для него не геополитическая территория, не имперская миссия и не этническое превосходство, а духовная реальность людей и культур, устремленных к святости во Христе. Автор подробно раскрывает библейский смысл святости через Ветхий и Новый Завет, через понятие отделенности от обычного порядка вещей и через призыв человека к обожению. В этом контексте он рассматривает крещение Руси князем Владимиром не как магическое освящение территории и не как национальный сертификат избранничества, а как начало формирования народа через приобщение ко Христу. Русь становится Святой не потому, что получает право господствовать, а потому, что в ней рождается духовная многопоколенная семья, объединенная идеей святости и культурой, выросшей из христианского призвания.

Отсюда вытекает решительная критика концепции «священной войны». Прекуп показывает, что апелляции к ветхозаветным образам войны и возмездия не могут быть механически перенесены в христианскую эпоху, потому что во Христе Закон раскрывается в полноте любви. Он напоминает эпизод, где ученики хотят низвести огонь на самарян, а Христос обличает их незнание духа, которому они принадлежат. Для автора это не периферийный евангельский сюжет, а герменевтический ключ: христианин не вправе оправдывать насилие сакральной риторикой, если эта риторика противоречит духу Нового Завета. Особенно сильна его формулировка о попытках «приплести в православно-христианское мировоззрение такие чуждые ему элементы, как „священная война“»: они, пишет он, «мало того, что неуместны, они невежественны и безнравственны». В этом месте книга достигает собственно богословской остроты: речь идет не просто о неправильной политической позиции, а о повреждении церковного сознания, когда Евангелие начинает обслуживать государственный культ.

Раздел «Мiру мир?» развивает эту мысль через различение мира как pax и мира как mundus, хотя в книге это различение связано также со старой русской орфографией. Для Прекупа важно, что «мир» как человеческая совокупность, культура, пространство и космос не может быть отделен от мира как примирения, ненасилия и евхаристической открытости. «Русский мiр» без мира становится не культурным пространством, а мобилизационным сообществом, определяющим себя через врага. Автор показывает, что христианство не знает святости, которая могла бы утверждаться через ненависть, гордость и культ силы. В этом контексте он привлекает архиепископа Иоанна Шаховского, чья мысль звучит как духовная антитеза идеологическому православию: «Православие должно побеждать только сиянием своим, как Сам Господь, а отнюдь не пушкой, равно стальной или словесной». Эта цитата, органично встроенная в аргументацию Прекупа, помогает понять главный критерий книги: православие перестает быть православием там, где оно начинает защищать себя язычески, через насилие, презрение и сакрализацию власти.

Затем автор вводит методологически важное различие: «Русский мир» как этнокультурная данность и «Русский мир» как совокупность концепций, идеологий и доктрин. Он считает неверным говорить об одной-единственной идее или одном цельном учении «Русского мира». Правильнее, по его мнению, говорить о парадигме, внутри которой существуют разные концепции. Это различение защищает автора от упрощения: он не хочет судить всю русскую культуру, всю диаспору, всех русскоязычных людей или все первоначальные проекты культурного взаимодействия по позднейшей шовинистической идеологии. В этом проявляется интеллектуальная честность книги. Прекуп признает объективное существование транснационального русскоязычного культурного пространства, но настаивает, что одна из концепций этого пространства была захвачена государственно-имперским воображением и превращена в инструмент войны.

Особенно интересен раздел «Ересь, идеология или?..», где автор вступает в дискуссию с теми, кто прямо называет «Русский мир» ересью. Он внимательно относится к «Декларации об учении о „Русском мире“» 2022 года и к позиции Константинопольского патриарха Варфоломея, связывающей эту идеологию с этнофилетизмом, но сам предпочитает более точную квалификацию. По Прекупу, «Русский мир» в его нынешнем агрессивном виде является идеологией, содержащей элементы ереси этнофилетизма, но не самостоятельной систематизированной ересью в строгом догматическом смысле. Это важный богословский нюанс. Автор не смягчает нравственную оценку; напротив, он называет оправдание постыдных действий правительства мерзостью. Но он не желает употреблять слово «ересь» как риторическую дубинку. Ересь для него — религиозное и внутрицерковное явление, «часть, выдающая себя за целое». «Русский мир» же, несмотря на сакральную оболочку, остается в значительной мере секулярной идеологией, где религиозные символы используются как средство придания геополитическим амбициям высшего смысла. Эта точность заслуживает высокой оценки, потому что богословская критика теряет силу, когда пренебрегает собственными понятиями.

Историография термина и идеи «Русского мира» занимает в книге значительное место. Прекуп обращается к Андрею Кордочкину, Андрею Десницкому, Марлен Ларюэль, Михаилу Гефтеру, Петру Щедровицкому, Глебу Павловскому и другим авторам, чтобы показать, что современная идеология не возникла из ничего. Термин встречается еще в древнерусском памятнике, затем возвращается в XIX веке в контексте споров о русской идее, славянофильстве, мессианстве и особом пути. Но новый виток начинается после 1991 года, когда распад СССР создает травму идентичности и проблему русскоязычных диаспор. Первоначальные проекты «Русского мира» в 1990-е годы, особенно в интерпретации Щедровицкого и Павловского, по Прекупу, не были этнонационалистическими или экспансионистскими в нынешнем смысле. Они мыслили Россию как один из миров в мире миров, как культурно-коммуникационное пространство, а не как военную стратегию «собирания земель». Но именно эта парадигма, оказавшаяся достаточно расплывчатой и удобной, впоследствии была политически использована.

Раздел «Мутация „Русского мира“» показывает переход от культурно-цивилизационного языка к реваншистской доктрине. Ключевым рубежом становится 2014 год. Прекуп анализирует «Декларацию русской идентичности» ВРНС, «Доктрину Русского мира» Изборского клуба и последующие формулировки, в которых все яснее проступает воля к восстановлению имперского пространства. Он особенно остро критикует подмену покаянной солидарности гордостью. В декларативных текстах, по его наблюдению, русская идентичность связывается прежде всего с гордостью за победы, тогда как христианская память должна включать покаяние, ответственность, скорбь о преступлениях и благодарное осознание Промысла Божия. Эта критика чрезвычайно важна для богословского клуба, потому что она вскрывает духовный корень идеологии: не любовь к культуре сама по себе опасна, а превращение коллективной памяти в культ гордости. Когда история становится топливом гордости, она перестает быть учительницей покаяния.

В разделе о «певцах и границах» «Русского мира» автор обращается к риторике Александра Проханова и близких ему мыслителей, где «Русский мир» уже почти полностью превращается в квазирелигиозный миф. Его границы становятся неопределенными: они могут включать этнос, суперэтнос, евразийское пространство, покров Богородицы, небесную империю, «русскую мечту» и едва ли не весь космос. Прекуп справедливо видит в этом не подлинное православное богословие, а синкретическую мифологию великодержавности. Особенно важен его анализ того, что православие у таких авторов оказывается не целью, а средством: оно ценно постольку, поскольку питает имперский образ, помогает говорить о миссии, справедливом мироустройстве и особом предназначении. Здесь книга приобретает черты литературной критики: Прекуп читает Проханова не только как политического автора, но как создателя мифа, насыщенного религиозной лексикой, но внутренне подчиненного не Христу, а империи. Он показывает, что из-под декларируемой «русской мечты» проступает именно то стремление к доминированию, которое сами идеологи приписывают Западу.

Раздел о законодательстве показывает практическое следствие идеологической мутации. Прекуп анализирует концепции гуманитарной и внешней политики Российской Федерации, где защита традиционных ценностей, продвижение русского языка, поддержка соотечественников и культура как «мягкая сила» встроены в государственную стратегию. Его мысль здесь особенно трагична: сами российские документы, написанные в контексте войны и имперских заявлений, делают русскую культуру подозрительной для соседних государств. Когда культура официально объявляется инструментом укрепления международного авторитета государства, ведущего агрессивную войну, она неизбежно начинает восприниматься как потенциальное средство влияния. Автор не одобряет «культуру отмены» и подозрительность к русскому языку как таковым, но показывает, что повод к ним часто создают сами идеологи и законодатели России. Это один из самых сильных практических выводов книги: идеология «Русского мира» не защищает русскую культуру за рубежом, а подставляет ее под удар.

Финальный вопрос «Так русский ли „Русский мир“?» получает у Прекупа отрицательный ответ. По его мнению, в идеологии, представленной ВРНС, Изборским клубом и прохановской мифологией, действует не русский патриотизм в христианском смысле, ориентированный на служение Богу и духовное единство, а западного типа национализм и этатизм, где государство становится высшей ценностью. Поэтому такой «Русский мир» не русский ни концептуально, ни феноменально: он псевдорусский, потому что использует русские символы против того духовного содержания, которое исторически делало русскую культуру великой. Заключение книги, однако, не сводится к окончательному проклятию самого термина. Прекуп считает, что первоначальный замысел парадигмы заслуживает бережной деконструкции и освобождения от псевдорусской идеологии. Но он одновременно признает, что сегодня словосочетание «Русский мир» стало триггером, связанным с кровью, разрушениями, военной экспансией и пропагандой. Поэтому всякая публичная попытка оправдывать этот феномен неизбежно будет восприниматься как поддержка войны. Это горький, но трезвый вывод: иногда слово должно быть временно законсервировано, потому что историческая реальность сделала его непригодным для спокойного употребления.

Сильнейшая сторона книги — ее способность соединять богословскую принципиальность с понятийной аккуратностью. Прекуп не идет легким путем лозунгов. Он не говорит просто: «Русский мир — зло», хотя его оценка нынешней идеологии предельно жесткая. Он спрашивает, какое именно зло, каким путем оно возникло, какие понятия захватило, какие церковные и культурные реальности дискредитировало. Он умеет различать степень ответственности, не оправдывая виновных и не обвиняя невиновных. Это особенно ценно в эпоху, когда публичная речь склонна к тотальным отождествлениям: Патриарх равен Патриархату, ВРНС равен Церкви, русский язык равен империи, русская культура равна войне, православие равно политической лояльности. Прекуп показывает, что такие отождествления не только несправедливы, но и богословски разрушительны. Его труд может быть полезен пастырям, потому что дает язык для различения Церкви и идеологии; студентам богословия, потому что демонстрирует применение догматических понятий к современному кризису; мирянам, ищущим интеллектуально честных ответов, потому что не требует от них выбирать между любовью к русской культуре и верностью Евангелию; общественным деятелям, потому что объясняет, почему правовая точность важна даже в условиях угрозы; специалистам по истории Церкви, потому что вводит современный конфликт в longue durée русской церковной и культурной истории.

Особенно убедительна богословская часть, посвященная святости и невозможности «священной войны» в новозаветном смысле. Здесь автор говорит не как политический комментатор, а как священник, для которого Евангелие является судом над всякой коллективной гордостью. Убедителен и анализ слова «русский», где филологическая деталь становится ключом к критике этнического сужения русской идентичности. Ценна также его критика гордости как ложной скрепы: для православной антропологии это не второстепенная тема, а вопрос о том, каким духом живет народная память. Наконец, сильна гражданская честность книги: Прекуп одновременно критикует российскую агрессивную идеологию и эстонские политические обобщения, не позволяя читателю укрыться в одном удобном лагере. Такая позиция может быть неприятна всем сторонам, но именно поэтому она заслуживает внимания.

Конструктивная критика книги, однако, тоже необходима. Во-первых, работа местами перегружена полемикой с эстонскими политиками и конкретными решениями МВД, что делает ее контекстуально ценной, но может несколько сужать восприятие для читателя, интересующегося прежде всего богословием «Русского мира». Иногда правовой спор с государством заслоняет собственно догматическую линию, хотя автор и старается удерживать связь между ними. Во-вторых, тезис о том, что «Русский мир» не следует называть ересью в строгом смысле, богословски аккуратен, но нуждается в дальнейшем развитии. Если идеология систематически подменяет Евангелие, сакрализует войну, обещает очищение через смерть на поле боя, смешивает Церковь с империей и фактически предлагает иной образ спасения через принадлежность к цивилизационной миссии, то вопрос о границе между «идеологией с элементами ереси» и «ересью» остается открытым. Прекуп прав, что слово «ересь» нельзя употреблять небрежно, но, возможно, недооценивает степень богословской системности этой подмены в церковно-пропагандистской среде. В-третьих, книге не хватает более развернутого положительного очерка того, какой могла бы быть православная русская культурная идентичность после деконструкции имперского мифа. Автор говорит о необходимости «законсервировать» тему «Русского мира», и это практически понятно, но богословски читатель может ждать большего: не только запрета на токсичное слово, но и образа исцеленной памяти, языка, культуры и церковности.

Можно также заметить, что авторская резкость, хотя часто оправданна, иногда приближает текст к публицистической интонации, особенно в оценках некоторых документов и фигур. Для широкого читателя это делает книгу живой и морально ясной; для академического богословского исследования такая интонация может казаться избыточной. Но этот недостаток связан с достоинством: Прекуп пишет не с безопасной дистанции архивного кабинета, а из ситуации, где ошибки понятий имеют немедленные последствия для церковных общин, верующих, русскоязычного образования, культурной жизни и свободы совести. Поэтому его текст не может быть бесстрастным, да и не должен им быть. Вопрос лишь в том, что дальнейшая академическая разработка темы потребует более строгого разграничения жанров: исторического исследования, богословского трактата, правового анализа и церковно-публицистического свидетельства.

В целом книга протоиерея Игоря Прекупа является одним из наиболее важных русскоязычных православных текстов о «Русском мире» именно потому, что она не довольствуется моральной декларацией, а разбирает механизм идеологического вырождения. Ее главный вклад состоит в возвращении читателя к христианскому искусству различения. Русская культура не равна идеологии «Русского мира». Русская Православная Церковь не равна ВРНС. Святая Русь не равна Российской Федерации. Святость не равна цивилизационной миссии. Память о победе не равна культу гордости. Забота о соотечественниках не равна геополитическому реваншу. Мир как культурная общность не может быть отделен от мира как примирения. И если эти различения не будут восстановлены, то ложная идеология продолжит разрушать именно то, что она якобы защищает: русскую культуру, православное свидетельство, духовное родство народов Руси и доверие к Церкви. Для богословского клуба эта книга ценна не только как анализ одной современной идеологии, но и как урок церковного мышления в эпоху пропаганды: там, где земная общность объявляет себя носителем высшей священной миссии, христианин обязан снова и снова возвращаться к Евангелию, в котором святость открывается не через господство, а через крестную любовь, смирение и правду.