Ранк - За пределами психологии

«За пределами психологии» занимает особое место не только в наследии Отто Ранка, но и в истории психоаналитической мысли XX века. Это поздний, итоговый труд автора, который начинал как один из ближайших сотрудников Зигмунда Фрейда, принимал непосредственное участие в становлении психоаналитического движения, а затем постепенно пересмотрел ряд его фундаментальных предпосылок. К моменту работы над этой книгой Ранка уже значительно меньше интересовало построение ещё одной теории бессознательного или объяснение человеческого поведения через универсальный набор влечений. Его центральной проблемой становится сам способ, которым человек создаёт себя, общество и культуру перед лицом собственной конечности.

Поэтому заглавие книги необходимо понимать буквально. Ранк действительно пытается выйти «за пределы психологии», но не в смысле отказа от психологического анализа. Напротив, он показывает пределы психологизма — убеждения, будто человека можно исчерпывающе объяснить посредством его индивидуальной психики. Биологическое существование, социальная организация, религиозные представления, любовь, сексуальность, искусство, государство, власть и представления о бессмертии образуют у него единую систему. Личность возникает не внутри изолированного сознания, а в постоянном взаимодействии индивида с исторически созданным миром смыслов.

Для понимания этой книги существенно учитывать путь самого Ранка. Его ранние исследования мифа, героя, художника и творчества первоначально развивались внутри фрейдовского психоанализа. Однако уже там проявлялся интерес, отличавший Ранка от ортодоксального фрейдизма: его занимало не только происхождение симптома из подавленного желания, но и способность человека создавать символические формы, позволяющие переносить ограниченность индивидуального существования. В «Травме рождения» эта проблема получила форму темы отделения: рождение становится первичным опытом разрыва с первоначальным единством. Позднее Ранк всё больше связывал психологическое развитие с волей, самостоятельностью и творческим самоутверждением личности.

«За пределами психологии» радикализирует этот поворот. Здесь Ранк уже не пытается вывести человеческое существование преимущественно из сексуального влечения или семейной ситуации раннего детства. Более фундаментальной становится проблема смертности. Человек знает, что умрёт, но одновременно психологически противится собственному исчезновению. Из этого противоречия Ранк выводит огромное количество культурных форм: представления о душе, двойнике и загробном существовании, религиозные системы, героизм, социальную власть, продолжение рода, творчество и любовь.

Именно поэтому первая глава, посвящённая психологии и социальным изменениям, имеет программный характер. Ранк начинает с кризиса современной ему цивилизации. Научный рационализм, политические идеологии и психологические системы обещали объяснить человека, но, по его мнению, не сумели разрешить фундаментальные противоречия человеческого существования. Более того, современная культура разрушила значительную часть традиционных коллективных верований, не предложив функционально равноценной замены.

Психология возникает в такой ситуации не только как наука, но и как симптом культуры. Чем слабее традиционная религиозная система определяет место человека в мире, тем сильнее человек обращается к исследованию самого себя. В этом отношении психологизация культуры для Ранка двойственна. Она увеличивает самосознание индивида, но одновременно может запирать его внутри собственного Я.

Ранк сопротивляется рационалистическому допущению, будто иррациональные стороны человеческого поведения представляют собой только ошибку, недостаток образования или патологию. Именно иррациональное, символическое и трансцендирующее начало оказывается для него одним из основных двигателей культуры. Религия, миф и искусство нельзя объяснить только тем, что древний человек недостаточно хорошо понимал устройство природы. Они удовлетворяют фундаментальную человеческую потребность связать конечное существование с чем-то превосходящим отдельного человека.

Это положение определяет всю дальнейшую композицию книги. Вместо индивидуальной психологии Ранк постепенно конструирует историческую антропологию человеческого Я. Его интересует не только то, что человек думает о себе, но и то, каким образом само понятие индивидуального Я стало возможным.

Вторая глава — «Двойник как бессмертное Я» — возвращает Ранка к теме, которой он занимался значительно раньше. Однако в поздней книге образ двойника получает гораздо более широкое антропологическое значение. Двойник первоначально не является зловещей копией человека в современном литературном смысле. Напротив, он связан с надеждой на сохранение существования после телесной смерти.

Тень, отражение, изображение, имя, душа и различные формы духовного двойника становятся средствами символического продления человека. Собственная конечность биологически неизбежна, но культура производит формы, позволяющие человеку вообразить часть себя как неподвластную смерти. Отсюда огромная историческая роль представлений о душе.

Особенно интересно, что Ранк связывает последующее превращение двойника из защитника бессмертия в источник страха с изменением самого человеческого самосознания. По мере усиления индивидуальности двойник начинает символизировать уже не бессмертную часть Я, а его смертность. То, что прежде защищало человека от ужаса небытия, становится напоминанием о смерти.

Здесь видно характерное для Ранка соединение психологии с историей культуры. Он не выводит мифологические конструкции исключительно из внутренних психических механизмов. Напротив, психология личности и символические структуры культуры взаимно формируют друг друга. История образа двойника становится одновременно историей человеческой индивидуализации.

Это один из важнейших методологических тезисов книги. Фрейдовская традиция часто двигалась от индивидуальной психики к культуре: общественные институты интерпретировались как увеличенные или преобразованные версии внутрипсихических конфликтов. Ранк значительно сильнее подчёркивает обратное движение. Сам индивидуальный субъект является историческим продуктом определённой культуры.

Третья глава — «Возникновение социального Я» — развивает этот переход от индивидуального к коллективному. Ранк рассматривает ранние общества, магию, участие индивида в группе, власть правителя, сакральность царя и формы социальной идентификации. Личность первоначально не существует как автономное существо в современном западном понимании. Человек включён в род, племя, культ и коллективную символическую систему.

Отсюда особое внимание Ранка к явлениям магического участия. Для современного рационального сознания они могут казаться свидетельством примитивности, но Ранк предлагает увидеть в них иную структуру отношений между Я и миром. Индивид ещё не противопоставляет себя окружающей реальности так резко, как позднейший человек. Граница между личным и коллективным, внутренним и внешним, человеческим и сверхъестественным остаётся проницаемой.

Возникновение индивидуальности поэтому имеет цену. Человек приобретает самостоятельность, но одновременно утрачивает первоначальное чувство включённости в коллективный мир. Чем сильнее индивидуальное Я, тем интенсивнее переживается его отдельность и, следовательно, смертность.

В этом отношении ранковская модель принципиально амбивалентна. Индивидуализация является великим культурным достижением, потому что создаёт возможность личной свободы и творчества. Но именно индивидуальность производит особый тип экзистенциальной тревоги: если я являюсь уникальным и отдельным существом, то моя смерть означает исчезновение именно этой уникальности.

Социальные структуры пытаются компенсировать данную тревогу. Группа предлагает человеку участие в чём-то более долговечном, чем он сам. Государство, религия, нация, род и культурная традиция способны выполнять функцию символического бессмертия. Индивид умирает, коллектив продолжает существовать.

Однако Ранк не идеализирует коллективность. То, что освобождает человека от тревоги индивидуального существования, одновременно способно подавлять его самостоятельность. Поэтому между индивидуальным и социальным Я возникает фундаментальное напряжение, которое невозможно окончательно устранить.

Четвёртая глава, «Создание личности», переводит эту проблему на уровень собственно индивидуальности. Само слово «создание» здесь существенно. Личность не просто обнаруживается как заранее существующая психологическая сущность. Она формируется посредством сложного исторического и индивидуального процесса отделения от коллективного.

Эта идея непосредственно связана с ранковской концепцией творческой воли. Зрелый человек не просто адаптируется к обществу и не только подчиняется собственным влечениям. Он способен участвовать в создании самого себя. Именно способность принимать собственную отдельность отличает творческую личность от человека, полностью определяемого коллективными нормами.

Ранк тем самым постепенно перемещает центр психологической теории с детерминизма к творчеству. Если классический психоанализ преимущественно спрашивал, какими прошлыми причинами определяется настоящее поведение человека, то позднего Ранка всё больше интересует способность индивида создавать новые формы существования.

Это не означает отрицания бессознательного или раннего опыта. Речь идёт об изменении акцента. Человек не сводится к истории того, что с ним произошло. Он обладает способностью занимать отношение к этой истории и создавать из неё собственную жизнь.

Именно здесь особенно заметна связь Ранка с последующим развитием экзистенциальной и гуманистической психологии. Его влияние на американскую психотерапевтическую традицию, включая некоторые идеи Карла Роджерса и Ролло Мэя, сегодня рассматривается значительно серьёзнее, чем в период господства классического фрейдизма. Современные исследования Ранка подчёркивают его вклад в разработку терапевтических отношений, индивидуальности, творческой воли и принятия различия.

Пятая глава, «Два вида любви», является одним из концептуальных центров книги. Ранк противопоставляет и одновременно связывает Эрос и Агапе. Речь идёт не просто о сексуальной и духовной любви. За этими двумя моделями стоят различные способы отношения человека к другому и к самому себе.

Эрос связан со стремлением к индивидуальному объекту, желанием, различием и личным выбором. Агапе направлена на преодоление индивидуальной замкнутости посредством более универсальной формы любви и участия. В исторической перспективе Ранк рассматривает эти формы как ответы на конфликт между индивидуальностью и потребностью в единстве.

Любовь поэтому становится одновременно угрозой и спасением индивидуального Я. Она позволяет человеку выйти за собственные границы, но требует некоторой степени отказа от абсолютной автономии. Любящий должен признать другого не продолжением собственного Я, а самостоятельным существом.

Эта проблема непосредственно связана с одной из фундаментальных идей Ранка — проблемой различия. Человеческая зрелость заключается не в уничтожении различий между людьми, а в способности сохранять связь, не превращая другого в копию самого себя.

В поздней ранковской мысли этот принцип имеет не только психологическое, но и этическое значение. Сообщество не должно основываться на уничтожении индивидуальности. Подлинное равенство предполагает право людей быть различными.

Именно поэтому идея любви у Ранка оказывается тесно связана с проблемой свободы. Человек испытывает соблазн либо раствориться в другом, избегая одиночества индивидуальности, либо защитить автономию настолько радикально, что близость становится невозможной. Любовь должна выдерживать обе стороны этого конфликта.

Шестая глава — «Создание сексуального Я» — показывает, насколько далеко Ранк отошёл от классического психоаналитического биологизма. Сексуальность для него не является просто природным инстинктом, который затем сталкивается с культурными запретами. Даже переживание собственной сексуальности формируется внутри исторически определённой символической системы.

Мужчина и женщина не просто обладают биологическими различиями. Общество наделяет эти различия ценностями, ожиданиями и ролями. Поэтому сексуальное Я создаётся на пересечении тела, индивидуальной психологии и социальной идеологии.

Это важное методологическое расширение. Ранк не отрицает биологию, но отказывается объяснять ею всё многообразие психологических отношений полов. Сексуальное поведение человека слишком тесно связано с институтами брака, наследования, семьи, собственности, религии и власти, чтобы его можно было понять исключительно через либидо.

Институт брака занимает здесь особенно важное место. Исторически он выполняет значительно больше функций, чем регулирование эротической связи двух индивидов. Через него общество организует родство, происхождение, имущество, продолжение рода и социальную стабильность. Поэтому конфликт между личной любовью и социальным институтом брака оказывается частью более общей напряжённости между индивидуальностью и коллективом.

Ранк показывает, что современный человек ожидает от личной любви чрезвычайно многого. Отношения должны одновременно давать эмоциональную близость, сексуальное удовлетворение, индивидуальное признание и почти религиозное чувство преодоления одиночества. Тем самым любовь принимает на себя функции, которые прежде распределялись между различными социальными и религиозными институтами.

Седьмая глава, «Женская психология и мужская идеология», принадлежит к наиболее исторически интересным и одновременно наиболее спорным разделам книги. Ранк подвергает критике психологические теории женщины, созданные преимущественно мужчинами и превращавшие собственную мужскую перспективу в универсальную норму человеческой психики.

Это особенно заметный разрыв с некоторыми положениями фрейдовского психоанализа. Ранк ставит под вопрос подход, в котором женская психология описывается через отсутствие или недостаток относительно мужской модели. Сам способ постановки проблемы, по его мнению, уже может быть продуктом мужской идеологии.

Проблема поэтому заключается не только в том, верна или неверна конкретная теория сексуального развития. Необходимо спросить, кто создаёт психологическую норму и из какой позиции эта норма конструируется.

Для 1940-х годов подобный вопрос был весьма значительным. Ранк различает психологическую реальность женщины и культурные конструкции женственности. Он показывает, что под названием «женской психологии» нередко описываются формы поведения, созданные социальным положением женщины.

Однако современный читатель должен одновременно учитывать исторические ограничения самого Ранка. Его анализ остаётся связанным с бинарными представлениями о половых ролях своей эпохи и иногда оперирует весьма широкими историческими и антропологическими обобщениями. Поэтому книгу нельзя механически переносить в современные дискуссии о гендере.

Тем не менее принципиальная постановка вопроса сохраняет значение: психологическая теория способна принимать исторически сформированную норму за естественный факт. Для академической психологии это важное методологическое предупреждение.

Финальная глава, «Психология за пределами Я», собирает основные линии исследования. Человек не может быть понят исключительно изнутри индивидуального сознания. Само Я формируется через отношения с другими людьми, культурой, историей и символическими системами.

Ранк возвращается здесь к центральному парадоксу: индивидуальность необходима человеку, но одновременно переживается как бремя. Чтобы стать личностью, необходимо отделиться. Однако полное отделение означает одиночество и усиливает переживание собственной смертности. Поэтому человек постоянно создаёт способы выхода за границы Я.

Религия является одним из таких способов. Любовь — другим. Творчество — третьим. Участие в обществе и культуре — ещё одним. Все они позволяют индивидуальному существованию соединиться с чем-то превосходящим продолжительность отдельной жизни.

Однако Ранк не предлагает возврата к дорефлексивному коллективизму или традиционной религии как универсального решения. Современное самосознание невозможно просто отменить. Человек, однажды ставший индивидуальным субъектом, не способен полностью вернуться к прежней форме коллективного существования.

Поэтому задача состоит не в ликвидации индивидуальности, а в её преодолении без уничтожения. Это и означает движение «за пределы Я». Личность должна обладать достаточной автономией, чтобы быть собой, и одновременно достаточной открытостью, чтобы участвовать в отношениях и культуре.

Смерть остаётся горизонтом всей конструкции. Ранк не рассматривает страх смерти как один симптом среди других. Сознание конечности является структурным условием человеческой культуры. Человек создаёт значения именно потому, что его физическое существование ограничено.

Здесь поздний Ранк особенно сильно предвосхищает Эрнеста Беккера, который позднее сделает проблему отрицания смерти центральной для собственной культурной антропологии. Исследователи истории психологии прямо связывают ранковскую концепцию стремления к бессмертию с этим последующим направлением мысли.

Творчество в этой системе занимает исключительное положение. Произведение искусства, идея, религиозный символ, общественный институт или созданная человеком форма жизни переживают непосредственный момент существования своего создателя. Через творение индивид способен символически участвовать в более продолжительном временном порядке.

Однако творчество важно не только как попытка бессмертия. Оно демонстрирует способность человека производить новое. Именно поэтому поздняя теория Ранка значительно менее детерминистична, чем классический психоанализ.

Фрейдовская модель часто реконструирует настоящее через прошлое. Симптом имеет причину, фантазия является преобразованием вытесненного желания, культура связана с ограничением влечений. Ранк не отказывается полностью от подобных объяснений, но добавляет другой вектор — возможность возникновения того, чего прежде не существовало.

Этим объясняется центральность воли. Воля у Ранка — не просто сознательное решение в бытовом смысле. Это способность индивида утверждать форму собственного существования. Но творческая воля неизбежно сталкивается с чувством вины, поскольку стать собой означает отличиться от других и в некоторой степени отвергнуть навязанную идентичность.

Так формируется одна из наиболее оригинальных ранковских идей: человек боится не только смерти, но и жизни. Полноценная индивидуальность требует принятия собственной отдельности, ответственности и неповторимости. Гораздо проще укрыться в коллективной идентичности, авторитете или готовой идеологии.

Поэтому психологическая проблема современности для Ранка не сводится к чрезмерному подавлению инстинктов. Она также заключается в неспособности выдерживать свободу собственного становления.

Здесь можно увидеть непосредственный переход от психоанализа к экзистенциальной психологии. В центре оказываются конечность, свобода, отдельность, ответственность, творчество, вина и способность к отношению с другим человеком.

Одной из сильнейших сторон «За пределами психологии» является именно масштаб этой конструкции. Ранк пытается связать индивидуальное развитие с историей религии, социальной организацией, антропологией, сексуальностью и культурой. Благодаря этому книга значительно шире обычного психологического трактата.

Не менее существенна его критика редукционизма. Ранк показывает ограниченность любого объяснения, которое пытается свести человеческое существование к одному фактору — сексуальности, биологии, рациональному интересу или социальной адаптации. Человек существует одновременно в нескольких измерениях, и каждое из них способно изменить значение остальных.

Сильной стороной книги является и анализ коллективных систем бессмертия. Религиозная вера, потомство, национальная принадлежность, власть, творчество и любовь рассматриваются как разные способы преодоления конечности. Эта идея позволяет увидеть внутреннее родство явлений, которые обычно изучаются разными дисциплинами.

Значителен и тезис о различии. Ранк не видит психологическую зрелость в максимальном приспособлении человека к группе. Напротив, нормальное развитие предполагает способность выдерживать собственную непохожесть на других.

Но книга имеет и очевидные ограничения. Прежде всего её историко-антропологическая аргументация принадлежит первой половине XX века. Ранк широко использует сравнительный материал и нередко строит большие эволюционные схемы развития религии, общества и личности. Современная антропология значительно осторожнее относится к моделям, в которых множество различных культур располагаются вдоль единой линии развития от «примитивного» сознания к современной индивидуальности.

Это не делает наблюдения Ранка бесполезными, но требует отделять его психологические идеи от исторических схем, на которых они иногда основываются.

Второе ограничение связано с масштабом понятий. Такие категории, как «мужская идеология», «женская психология», «коллективное Я» или «иррациональное», иногда используются слишком широко. Они позволяют Ранку строить впечатляющий синтез, но уменьшают возможность точной эмпирической проверки.

Именно поэтому «За пределами психологии» правильнее читать не как современное эмпирическое исследование, а как произведение философской и глубинно-психологической антропологии.

Третье ограничение связано с отношением к религии. Ранк чрезвычайно убедительно показывает психологическую функцию религиозных систем, но функциональное объяснение не решает вопрос об истинности религиозных утверждений. То, что вера обеспечивает символическое преодоление смерти, ещё не доказывает, что вера возникла только ради этой функции.

Это различие особенно важно для религиоведения и философии религии. Психологическое происхождение убеждения и его эпистемологическая истинность являются разными вопросами.

Однако Ранк здесь значительно менее редукционистичен, чем многие его современники. Он не относится к религии только как к инфантильной иллюзии, от которой рациональный человек должен избавиться. Напротив, его поздняя мысль всё сильнее признаёт трансцендирующий опыт как фундаментальную составляющую человеческого существования.

По этой причине название книги выражает не просто теоретический протест против определённой школы психологии. «За пределами психологии» означает признание того, что психологическое объяснение имеет предел.

Сам человек всегда оказывается больше объясняющей его схемы.

Это особенно заметно в отношении творчества. Психология может реконструировать биографические предпосылки произведения искусства, объяснить конфликт художника или исследовать мотивацию творческой деятельности. Но она не исчерпывает событие возникновения нового произведения. В творчестве остаётся момент, который нельзя полностью вывести из предшествующих причин.

Именно здесь пересекаются воля, индивидуальность и проблема бессмертия. Творец оставляет в культуре форму, способную существовать независимо от его физической жизни. Однако её значение не исчерпывается защитой от смерти — она расширяет сам мир человеческих возможностей.

Практическая ценность книги поэтому отличается от ценности обычного руководства по психотерапии. Ранк не предлагает системы упражнений или пошагового метода личностного развития. Польза книги заключается в изменении перспективы.

Она заставляет задавать вопросы: насколько моя идентичность действительно моя, а насколько она получена от группы? Способен ли я принимать отличие другого человека? Не использую ли отношения для уничтожения собственной отдельности? Какие формы символического бессмертия определяют мои решения? Насколько мой страх потери принадлежности ограничивает способность создавать собственную жизнь?

В этом смысле работа сохраняет актуальность спустя десятилетия после её написания. Современная культура ещё сильнее, чем культура времени Ранка, подчёркивает индивидуальность, одновременно производя новые формы массовой идентичности. Человек получает огромную свободу самоконструирования, но вместе с ней — тревогу, связанную с необходимостью постоянно определять себя.

Социальные сети, публичные идентичности и современная экономика внимания можно было бы анализировать с ранковских позиций как новые способы одновременно утверждать индивидуальность и искать подтверждение своего существования в коллективе. Конечно, это уже применение его модели к явлениям, которых сам автор не знал, но структурный конфликт остаётся узнаваемым.

Для истории психологии «За пределами психологии» важна также как документ альтернативной линии развития психоанализа. В популярном изложении история глубинной психологии нередко сводится к Фрейду, Юнгу и Адлеру. Ранк оказывается на периферии, хотя ряд его поздних идей оказался чрезвычайно влиятельным.

Он раньше многих поставил в центр терапевтической и философской психологии проблемы отношений, настоящего опыта, творческой воли, конечности и индивидуального становления. Позднейшие гуманистические и экзистенциальные направления развивали сходную проблематику уже в другой терминологии.

В то же время сводить Ранка к «предшественнику гуманистической психологии» также было бы ошибкой. Его мышление значительно темнее и трагичнее. Индивидуальность у него не является автоматически гармоничным процессом самоактуализации. Она связана с отделением, тревогой, виной и знанием о смерти.

Именно это придаёт книге особую интеллектуальную напряжённость. Ранк не обещает окончательного психологического примирения. Человеческое существование структурно противоречиво: мы хотим быть самостоятельными и принадлежать другим; желаем уникальности и признания; боимся смерти и не способны действительно представить собственное небытие; стремимся к любви и одновременно защищаем границы своего Я.

Культура не устраняет эти противоречия. Она создаёт формы, позволяющие человеку их переносить.

В этом состоит наиболее существенное отличие позднего Ранка от терапевтических систем, которые рассматривают психологическое здоровье как устранение внутреннего конфликта. Некоторые конфликты не являются патологией. Они составляют саму структуру человеческой жизни.

Поэтому зрелость определяется не отсутствием противоречия, а способностью жить внутри него творчески.

Именно здесь сходятся все восемь глав книги. Двойник представляет древнюю попытку сохранить Я от смерти. Социальное Я обеспечивает участие в коллективном бессмертии. Личность возникает благодаря отделению от коллектива. Любовь пытается соединить отдельные существа, не уничтожая их различия. Сексуальное Я формируется на пересечении тела и культуры. Гендерные идеологии превращают исторические отношения в психологические нормы. Наконец, движение «за пределы Я» возвращает индивида к миру, но уже не посредством растворения в коллективе, а посредством сознательного отношения, творчества и участия.

Таким образом, композиция книги значительно строже, чем может показаться из-за огромного количества антропологических, религиоведческих и исторических отступлений. Ранк фактически описывает длительный процесс возникновения автономной личности и затем показывает пределы самой автономии.

Человек должен отделиться, чтобы стать собой.

Но он не может остаться только собой.

Этот парадокс составляет философское ядро «За пределами психологии».

Для современного читателя книга требует медленного чтения. Ранк пишет плотной концептуальной прозой, часто переходит от индивидуального уровня к историческому и обратно, соединяет психологию с антропологией, мифологией и историей религий. Некоторые аргументы легче понять, если заранее знакомы основные идеи Фрейда, ранняя история психоанализа и концепция самого Ранка о травме рождения и воле.

Однако подготовка специалиста не обязательна. Центральная проблема книги — каким образом человеку быть отдельным существом и одновременно частью мира — универсальна.

Наиболее значимым итогом труда является отказ Ранка выбирать между индивидуализмом и коллективизмом. Абсолютный коллективизм уничтожает уникальность человека. Абсолютная автономия превращает индивидуальность в изоляцию. Психологическая и культурная задача состоит в создании форм связи, допускающих различие.

Отсюда значение любви, творчества и подлинного отношения. Они позволяют выйти за пределы Я, не уничтожая его.

В этом смысле «За пределами психологии» действительно представляет итог позднего Ранка. От изучения невроза он приходит к проблеме человеческого существования; от прошлого — к творческой способности формировать настоящее; от психоаналитического детерминизма — к воле; от индивидуальной психологии — к культуре; от исследования страха — к вопросу о том, каким образом человек способен принять собственную конечность и всё же творчески утверждать жизнь.

Книга остаётся важной именно потому, что не предлагает законченной системы. Это попытка показать границы любой системы, претендующей на полное объяснение человека. Ранк оставляет психологию там, где она наиболее продуктивна, но отказывается превращать её в универсальную метафизику.

Человек рождается внутри биологической реальности, становится личностью внутри культуры и умирает как отдельное существо. Между этими двумя пределами он создаёт символы, отношения, социальные формы и произведения, посредством которых пытается превзойти собственную конечность. Для Ранка именно эта способность к творческому выходу за непосредственные границы собственного Я и составляет один из наиболее существенных признаков человеческого существования.