Барановский - Иудаизм

Книга Виктора Александровича Барановского и Юрия Николаевича Иванова «Религии мира. Иудаизм», изданная в Минске издательством «Книжный дом» в 2009 году, представляет собой попытку дать русскоязычному читателю целостное введение в историю, вероучение и религиозную практику иудаизма. По жанру этот труд правильнее всего определить не как специальную академическую монографию по иудаике и не как строго конфессиональное изложение иудейской веры изнутри, а как популярно-религиоведческое пособие, написанное авторами, для которых библейское повествование обладает принципиальным богословским авторитетом. Эта особенность определяет почти все достоинства и слабости книги. Авторы стремятся показать иудаизм не просто как одну из исторических религий человечества, но как религию народа, чья история неразрывно связана с библейским откровением, заветом, Торой, пророческим словом и ожиданием исполнения Божьих обетований. Вместе с тем они смотрят на эту историю преимущественно глазами христианских толкователей Священного Писания, поэтому повествование постоянно движется между описанием того, как сам иудаизм понимает себя, и тем, как еврейскую религиозную традицию оценивает христианский автор. Уже это делает книгу интересным документом постсоветской христианской религиозной литературы: ее предметом является иудаизм, но ее герменевтическая точка наблюдения находится преимущественно за пределами собственно иудейской традиции.

Основной вопрос книги можно сформулировать следующим образом: каким образом религия древнего Израиля, основанная на завете Бога с Авраамом и Моисеем, храмовом культе и Торе, превратилась в многообразный современный иудаизм, способный существовать без Храма, жертвоприношений и собственного государства и при этом сохранять религиозную и национальную идентичность народа на протяжении тысячелетий? Авторы совершенно справедливо делают этот переход центральным для понимания иудаизма. Введение прямо предупреждает читателя: «современный иудаизм отличается от иудаизма Ветхого Завета». Эта мысль имеет принципиальное значение. Без нее христианский читатель легко совершает ошибку, отождествляя иудаизм времен Моисея, религию Второго Храма, раввинистический иудаизм поздней античности, средневековые традиции и современную ортодоксальную, консервативную или реформистскую практику. Барановский и Иванов понимают наличие этой проблемы и пытаются проследить преемственность между эпохами. Их метод при этом в основном историко-описательный: сначала реконструируется библейское основание, затем показывается развитие толкования Торы, после чего читатель знакомится с институциями, нормами повседневной жизни и праздниками. Однако библейской части уделено настолько много места, что книга постепенно превращается из общего обзора иудаизма в своеобразный комментарий к значительной части Ветхого Завета. Это обстоятельство необходимо учитывать при оценке всего труда.

Во введении авторы начинают историю иудаизма с Авраама, Исаака и Иакова, затем переходят к двенадцати коленам, египетскому рабству, Исходу, Синаю, монархии, разделению царства, ассирийскому и вавилонскому пленению. Смысл этой истории определяется понятием избрания. Израиль существует не сам для себя, а как народ, через который Бог действует в мире. Эта универсальная перспектива выражена чрезвычайно краткой и характерной для книги формулой: «Тора дана ему на благо всего человечества». Тем самым авторы стремятся избежать представления об иудаизме как исключительно этнической религии замкнутого народа. Израильская избранность понимается ими функционально: еврейский народ должен хранить откровение и свидетельствовать о Божьей воле. Особое место занимает мысль об этическом монотеизме: ветхозаветный Бог изображается не как одно из племенных божеств древности, а как всемогущий, личностный и нравственно совершенный Творец, связывающий истинное поклонение с требованиями праведности и справедливости. В этой части книга хорошо передает то, что завет и этика в Библии невозможно отделить друг от друга.

Одновременно введение объясняет превращение храмовой религии в раввинистическую. Вавилонское пленение, появление синагог, возвращение из плена, восстановление Храма и особенно его окончательное разрушение римлянами в 70 году н. э. представлены как этапы огромной трансформации. Когда жертвоприношение стало невозможным, религиозный центр постепенно переместился к молитве, изучению Торы и повседневному исполнению заповедей. Священническая функция уже не могла структурировать жизнь народа так, как прежде, и возрастающую роль получили раввины — учителя и толкователи Закона. Это одна из наиболее содержательных линий всей книги. Авторы правильно чувствуют, что тайна устойчивости иудаизма заключается не только в сохранении древних текстов, но и в способности превратить память о Храме, завете и святости в форму жизни, осуществимую практически в любой стране и исторической ситуации. Во введении также кратко рассматриваются ортодоксальный, реформистский и консервативный иудаизм, а отдельно упоминается Каббала. Уже здесь читатель получает представление, что современный иудаизм нельзя рассматривать как единый набор неизменных представлений и обрядов.

Первая глава, «Истоки иудаизма», развивает историческую схему более подробно. Авторы предлагают периодизацию, связывая возникновение иудаизма в более узком смысле с разрушением Первого Храма в 586 году до н. э., формирование раввинистического иудаизма — с эпохой после разрушения Второго Храма, его господство — приблизительно с VI по XVIII век, а современную эпоху — с возникновением различных форм иудаизма после европейской и американской политической и культурной эмансипации. При всех возможных возражениях против конкретных границ такая периодизация выполняет полезную функцию: она показывает, что религиозная жизнь Израиля времен Давида не идентична позднейшему раввинистическому иудаизму. Центральная формула главы звучит следующим образом: «Иудаизм — это вера израильтян в Бога». При этом Бог характеризуется как действующий Бог истории, сообщающий народу Свою волю, а Тора — как данное Им руководство к жизни. Отсюда возникает одна из основных идей книги: иудаизм следует понимать не столько как совокупность отвлеченных догматических утверждений, сколько как религию заветной жизни, в которой вера выражается через послушание.

Большую часть первой главы занимает рассмотрение состава и языка Священного Писания. Авторы объясняют различия между Торой, Пророками и Писаниями, говорят о каноне, Септуагинте, арамейских таргумах, масоретской традиции, церковнославянской и русской синодальной Библии. Тем самым уже на раннем этапе становится очевидна христианская перспектива книги. Авторы не ограничиваются вопросом о том, каким образом иудейская традиция понимает Танах, но рассматривают проблему передачи ветхозаветного текста с точки зрения истории христианской Библии. Само по себе это вполне допустимо для книги, предназначенной преимущественно христианскому читателю, однако здесь же проявляется один из серьезнейших недостатков труда: некоторые текстологические и исторические утверждения изложены слишком категорично и отражают устаревшие апологетические схемы. Особенно проблематично утверждение, будто масореты сознательно изменяли еврейский текст, чтобы ослабить мессианские пророчества, в частности Ис 7:14. Такое объяснение не соответствует современному состоянию текстологии Ветхого Завета. Не менее осторожно следовало бы обращаться с традиционной гипотезой о якобы окончательном установлении еврейского канона специальным собранием раввинов после разрушения Иерусалима. Для популярного издания подобные упрощения понятны, но для богословски подготовленного читателя они требуют серьезных оговорок.

Вторая глава, посвященная Торе, является безусловным центром и одновременно самой непропорционально большой частью книги. По существу авторы дают пространное последовательное толкование Пятикнижия. Бытие рассматривается как богословское основание Закона: повествования о сотворении, патриархах, обетовании Аврааму, Исааке, Иакове и Иосифе подготавливают возникновение народа завета. Важнейшая мысль состоит в том, что Бытие нельзя воспринимать как простую хронику: история здесь уже является богословски истолкованной историей, в которой Божье благословение, избрание, человеческая верность и неверность образуют единую линию. Затем в Исходе внимание сосредоточивается на избавлении из Египта и Синайском завете. Исход понимается как акт, посредством которого Бог не только спасает рабов, но создает заветный народ и учреждает особую форму его жизни. Искупление ведет к посвящению, а спасенный народ получает Закон не как средство создания собственного спасения, а как форму жизни уже принадлежащего Богу сообщества.

Именно здесь особенно ясно видна протестантская богословская оптика авторов. В конце рассмотрения Второзакония они утверждают: «Моисей никогда не учил евреев, что они могут быть оправданы через послушание Закону». Далее Авраам и Быт 15:6 связываются с оправданием верой, а послушание Закону рассматривается как путь жизни уже верующего народа. Для евангельского читателя эта конструкция узнаваема и богословски значима: авторы стремятся опровергнуть карикатуру, будто Ветхий Завет учит спасению человеческими заслугами, а Новый — благодати. В этом смысле их интуиция заслуживает положительной оценки. Завет действительно предшествует множеству конкретных постановлений, а Исход предшествует Синаю: Бог сначала освобождает Израиль и только затем дает ему Закон. Однако терминология «оправдания», перенесенная непосредственно из позднейших христианских дискуссий в изложение Моисеева Закона, требует осторожности. Авторы не всегда достаточно различают то, что текст Торы говорит в собственном древнеизраильском контексте, и то, как этот текст позднее прочитывается через Павла и протестантскую сотериологию.

Рассмотрение книги Левит выстраивается вокруг святости, жертвоприношений и богослужебного порядка. Подробно описываются различные жертвы, служение священников, чистота, День искупления, закон святости, праздники, субботний и юбилейный годы. Здесь особенно хорошо показано, что библейская святость не сводится к внутреннему благочестивому чувству. Она охватывает тело, пищу, календарь, экономические отношения, землепользование, поклонение и общественную справедливость. Авторы стремятся увидеть богословский смысл даже в тех предписаниях, которые современному читателю могут казаться архаическими. Юбилейный год, например, рассматривается в свете того, что земля в конечном счете принадлежит Богу и поэтому не должна становиться инструментом окончательного социального порабощения. Подобное внимание к целостному характеру Торы является существенным достоинством книги.

В разборе Чисел читатель проходит через устройство стана, служение левитов, назорейство, восстание Корея, подтверждение священнического статуса Аарона, очищение, ропот народа, события странствования и подготовку нового поколения к вхождению в землю. Здесь авторы постоянно возвращаются к теме послушания и последствий неверия. Второзаконие завершает огромную главу повторным провозглашением завета и применением его принципов к будущей жизни Израиля в земле. Рассматриваются любовь к Господу, единство святилища, отношение к идолопоклонству, десятины, освобождение должников, праздники паломничества, суд, царская власть, пророчество, война, семья, брак, наследование, социальная ответственность и публичное чтение Закона. Само количество конкретных тем хорошо показывает авторскую концепцию Торы: Бог не ограничивается культом, а претендует на все пространство человеческого существования. В этом смысле вторая глава помогает читателю понять, почему понятие Торы стало настолько фундаментальным для последующего иудаизма.

Однако именно объем этой главы обнаруживает композиционную проблему книги. Подробное комментирование едва ли не каждого значительного эпизода Пятикнижия занимает гораздо больше места, чем изложение двух тысячелетий раввинистического иудаизма. В результате книга под названием «Иудаизм» временами выглядит скорее как популярный христианский комментарий к Торе с добавленными главами о еврейской религиозной практике. Если целью читателя является изучение Ветхого Завета, это преимущество. Если же он желает получить сбалансированное введение в иудаизм, пропорция вызывает вопросы. История Второго Храма, фарисейское движение, Мишна, Талмуд, средневековая философия, Маймонид, ашкеназская и сефардская традиции, хасидизм, Гаскала и современная иудейская мысль несопоставимо сложнее того объема, который им отведен.

Третья глава, «Пророки и Писания», возвращает книгу к структуре Танаха. Пророчество определяется прежде всего не как предсказание будущего, а как провозглашение и истолкование Божьей воли. Это важное и богословски верное наблюдение. Авторы рассматривают Иисуса Навина, Судей и книги Царств как пророческую интерпретацию истории: события оцениваются в свете завета. Период судей изображается как череда отступничества, наказания и избавления, монархия — как новая форма посреднического Божьего управления, а Давид становится образцом царя, которому последующие правители соответствуют лишь частично. Отсюда авторы переходят к пророческой критике Израиля и Иудеи и развитию мессианского ожидания. Именно здесь христианская позиция проявляется наиболее открыто: еврейское ожидание Мессии сопоставляется с исповеданием Иисуса Мессией, а мессианские иудеи упоминаются как особая пограничная группа между иудаизмом и христианством.

Далее авторы обращаются к Писаниям, особенно к Псалтири и книге Руфь. Руфи уделено неожиданно значительное внимание. На фоне нравственного хаоса эпохи Судей ее верность и милость Вооза изображаются как свидетельство действия Божьего провидения. Вооз как родственник-искупитель естественным образом получает в христианском прочтении типологическое измерение. Эта часть показывает сильную сторону авторского метода: они не довольствуются каталогизацией библейских книг, а стремятся находить в них единую богословскую линию заветной верности. Завершается глава кратким переходом к мидрашу и непрерывному процессу толкования Писания, что подготавливает читателя к раввинистической традиции.

Четвертая глава о Талмуде — одна из наиболее важных для понимания собственно постбиблейского иудаизма. Авторы объясняют различие письменной и устной Торы, вводят понятия Мишны, Гемары, таннаев, амораев, Галахи и Агады, говорят о Гиллеле, Шаммае, Акиве и Йоханане бен Заккае. После огромной библейской главы этот переход особенно существен: читатель наконец видит, каким образом текст Пятикнижия превращается в живую традицию интерпретации. Устная Тора предстает не как произвольное добавление к Библии, а как попытка применять неизменный текст к изменяющимся условиям жизни. Авторы удачно показывают, почему разрушение Храма сделало такую работу жизненно необходимой. Если прежде святость народа в значительной мере концентрировалась вокруг Храма и жертвенника, теперь она должна была быть реализована в повседневности — в доме, трапезе, молитве, отношениях, календаре и соблюдении заповедей.

Пожалуй, одно из наиболее уважительных высказываний авторов о раввинистическом наследии звучит так: «Талмуд представляет собой вершину толкования письменной Библии». Для христианской популярной книги подобное признание особенно важно. Талмуд не изображается просто как собрание человеческих преданий, заслонивших Писание. Авторы замечают его дискуссионную структуру, гуманистические мотивы Мишны и стремление освятить обыденную жизнь. Вместе с тем здесь не хватает более ясного различения между авторитетом Талмуда в различных направлениях иудаизма и реальной сложностью формирования двух Талмудов. Некоторые датировки и институциональные формулировки чрезмерно схематичны. Тем не менее для начинающего читателя глава успешно выполняет основную задачу: после нее становится понятным, почему иудаизм нельзя изучать только по Ветхому Завету.

Пятая глава посвящена синагоге. Авторы начинают с самого простого и правильного определения: синагога — это дом собрания, молитвы и изучения. Затем описываются ковчег со свитками Торы, бима, порядок чтения, различия между ортодоксальными и реформистскими общинами, роль хазана и раввина. Особенно выразительно передано благоговейное отношение к свитку Торы: рукописное изготовление, торжественное вынесение, чтение на иврите, использование указки и процессия вокруг общины. Эта глава ценна тем, что дает читателю возможность увидеть иудаизм не как систему древних идей, а как продолжающееся богослужебное сообщество. Важен и акцент на раввине не как на аналоге христианского священника, совершающего таинства, а прежде всего как на учителе и знатоке Торы, способном применять ее к жизни общины. Правда, некоторые описания роли раввина, устройства богослужения и различий между направлениями иудаизма слишком обобщены и создают впечатление большей унифицированности, чем существует на практике.

Шестая глава, «Пища — компонент святости», развивает одну из лучших концептуальных тем книги: превращение повседневности в пространство богослужения. Кашрут рассматривается не как система древней гигиены и не как набор произвольных запретов, а как дисциплина святости. Очень удачно выражена мысль: «Стол, за которым обедают иудеи, священное место». В этой фразе фактически заключена целая богословская антропология раввинистического иудаизма. После разрушения Храма религиозная жизнь не исчезает: дом и стол приобретают функции, напоминающие о храмовой святости. Авторы рассказывают о чистых и нечистых животных, шхите, удалении крови, разделении мясной и молочной пищи, пасхальных ограничениях и различных подходах ортодоксов и реформаторов. В итоге еда предстает как постоянная тренировка памяти: человек принадлежит Богу даже тогда, когда совершает самое естественное действие.

При всей полезности этой главы некоторые бытовые детали представлены чрезмерно категорично. Утверждения о конкретном времени ожидания между молочной и мясной пищей, обязательности двух раковин определенного цвета или универсальности некоторых правил отражают лишь отдельные практики и не должны приниматься за неизменную норму всего ортодоксального мира. Сам иудаизм содержит множество локальных и общинных традиций. Однако главная богословская мысль главы остается убедительной: кашрут помогает понять иудейскую идею святости как дисциплинированной принадлежности, затрагивающей не только мышление, но и тело.

Седьмая глава посвящена Каббале и резко отличается по тону от предыдущих. Авторы объясняют значение «Сефер Йецира», «Зогара», гематрии, нотарикона, темуры, десяти сефирот, Эйн Соф и Древа Жизни. Каббалистическая система представлена как попытка преодолеть дистанцию между трансцендентным Богом и сотворенным миром посредством учения об эманациях и мистическом восхождении. Однако здесь описательность постепенно уступает место полемике. Каббала называется основой различных оккультных течений, подчеркивается ее связь с эзотеризмом и магией, а методы истолкования Писания объявляются субъективными. При этом авторы все же признают: «Каббала — весьма впечатляющая мистическая система». Такая двойственность хорошо передает их отношение: интеллектуальная сложность каббалистической традиции вызывает интерес, но ее герменевтические предпосылки воспринимаются как несовместимые с нормативным библейским богословием.

Именно эта глава особенно нуждается в критической оговорке. Еврейскую Каббалу нельзя без остатка отождествлять с позднейшим европейским оккультизмом, христианской каббалистикой эпохи Возрождения или современной эзотерикой. Кроме того, символический язык «Зогара», учение о Шехине, сефирот и мистическом смысле заповедей значительно сложнее, чем это видно из книги. Называя каббалистическое толкование просто произвольным манипулированием буквами, авторы оценивают его с позиции иной герменевтики, но почти не пытаются понять его внутреннюю логику. Поэтому глава полезна как начальная карта терминов, но недостаточна как академическое введение в еврейскую мистику.

Последняя большая глава объединяет субботу и праздники. Здесь книга снова становится особенно сильной, потому что показывает религию как переживание времени. Суббота определяется как «высшая точка сотворения мира в книге Бытие». Ее смысл не исчерпывается запретом на труд: это память о Творце, знак завета, опыт освобождения от власти повседневной необходимости и предвкушение окончательного спасения. Авторы описывают приготовление к субботе, зажигание свечей, домашнюю трапезу, синагогальное богослужение и завершение дня. Хорошо показано, что многочисленные ограничения имеют положительную цель: освободить пространство и время для Бога, семьи, общины и покоя. В этом отношении суббота предстает не бременем Закона, а даром, структурирующим всю неделю.

Далее рассматривается еврейский праздничный календарь: Песах, Шавуот, Суккот, Рош ха-Шана, Йом-Киппур, Ханука, Пурим и современные израильские памятные даты. Особенно удачно раскрыта связь праздника с исторической памятью. Исход не просто вспоминается как событие далекого прошлого: через мацу, пасхальную трапезу и литургические действия он становится событием, в котором последующие поколения символически участвуют. Аналогично Суккот возвращает к странствованию в пустыне, а Шавуот связывается с дарованием Торы. При описании Дня искупления авторы подчеркивают покаяние, исповедание, необходимость примирения с ближним и мысль о том, что религиозный обряд не заменяет нравственного исправления. В этом отношении книга успешно разрушает поверхностное христианское представление о раввинистическом иудаизме как исключительно внешней религии ритуала. Внутреннее раскаяние, ответственность, милосердие и возвращение к Богу занимают здесь очевидное место.

Послесловие подводит итог в необычно уважительном и почти исповедальном тоне. Авторы называют иудаизм «удивительной религией одного народа» и видят историческую миссию евреев прежде всего в сохранении и передаче Божьего Слова. Для христианского читателя такая концовка существенна: несмотря на богословские разногласия, книга не строится на презрении к иудаизму и не изображает его простой религиозной ошибкой. Напротив, судьба Израиля осмысливается в контексте Божьего провидения. Однако заключительная мысль о том, что Создатель дал каждому народу собственную задачу, остается богословски неопределенной. Она звучит миролюбиво, но требует более ясного соотношения с теми исключительными притязаниями библейского откровения, которые сами авторы последовательно защищают на протяжении книги.

Главным достоинством труда следует признать способность показать внутреннюю связь между заветом, Торой и повседневной жизнью. Читатель видит, почему для иудея вера не сводится к согласию с перечнем доктрин. Вера принимает форму календаря, пищи, молитвы, семьи, изучения текста, праздника и общинной памяти. Особенно полезно то, что святость раскрывается не как уход из мира, а как освящение обычного существования. С этой точки зрения главы о Талмуде, кашруте, субботе и праздниках являются, возможно, наиболее удачными в книге. Хорош и постоянный акцент на исторической памяти: иудаизм живет потому, что библейские события не превращаются в музейное прошлое, а воспроизводятся в литургии, образовании и семейной практике.

Сильной стороной является и попытка показать преемственность при радикальном историческом разрыве. Разрушение Храма могло бы означать катастрофу всей религиозной системы, построенной вокруг жертвенника и священства. Но раввинистический иудаизм сумел перевести категории храмовой святости в пространство текста, дома и общины. Авторы замечают этот процесс и делают его понятным неспециалисту. Для христианина подобное наблюдение особенно полезно, потому что позволяет увидеть в раввинистической традиции не случайное нагромождение дополнительных правил, а исторический ответ религиозного сообщества на вопрос: как оставаться народом завета, когда центральный институт библейского богослужения утрачен?

Одновременно книга имеет серьезные ограничения как академическое пособие. Библиография чрезвычайно мала и включает всего несколько изданий, поэтому огромный массив материала фактически не обеспечен современной исследовательской базой. Авторы почти не взаимодействуют с еврейскими академическими источниками и мало дают читателю возможность услышать крупные фигуры иудаизма непосредственно. Маймонид, Иуда Галеви, Саадия Гаон, Нахманид, Раши, Баал-Шем-Тов, Мартин Бубер, Франц Розенцвейг и другие мыслители, без которых интеллектуальная история иудаизма оказывается трудно представимой, либо отсутствуют, либо практически не определяют повествование. В результате особенно слабо выглядит огромный промежуток между эпохой Талмуда и современными направлениями иудаизма.

Не менее важно различать религиоведческое описание и христианскую богословскую оценку. Авторы регулярно переходят от одного к другому без явного обозначения смены перспективы. Когда, например, говорится, что Иисус исполнил мессианские ожидания Израиля, это христианское исповедание, а не нейтральное описание иудаизма. Когда Моисеев Закон объясняется через категорию оправдания верой, перед нами христианская систематизация ветхозаветного материала. Когда Каббала оценивается как искусственная конструкция, навязанная Писанию, это богословский приговор, а не только исторический анализ. Все эти суждения имеют право находиться в христианской книге, но методологически было бы значительно яснее прямо отделить вопрос «во что верит иудаизм?» от вопроса «как это оценивается в христианской перспективе?».

Особенно осторожно необходимо пользоваться книгой в вопросах библейского канона и текстологии. Некоторые сведения здесь не просто упрощены, а отражают старые конфессионально-полемические схемы. Сведение истории еврейского канона к одному решающему раввинскому собранию, представление о сознательном антимессианском искажении масоретами Ис 7:14 и противопоставление Септуагинты еврейскому тексту как заведомо более надежного источника нельзя принимать без серьезной проверки. Аналогичные неточности встречаются в датах и отдельных исторических деталях. Это существенно потому, что книга часто говорит уверенным справочным тоном, из-за чего начинающий читатель не всегда способен отличить общепринятый факт от спорной реконструкции.

Отдельного внимания заслуживает отношение книги к Закону. С одной стороны, авторы успешно показывают Тору не как бездушный кодекс, а как форму заветной жизни, насыщенную категориями благодати, памяти, справедливости и святости. С другой стороны, время от времени повествование возвращается к знакомой христианской схеме противопоставления внутренней веры и внешнего исполнения. Сам материал книги фактически опровергает столь простое противопоставление. Талмудическая дискуссия о милосердии, Йом-Киппур с его требованием искреннего покаяния, суббота как радость и кашрут как самодисциплина показывают, что даже чрезвычайно детальная нормативная религия может обладать развитой внутренней духовностью. Именно поэтому книга наиболее плодотворна там, где позволяет иудаизму говорить через его собственную практику, и менее убедительна там, где заранее укладывает эту практику в христианские полемические категории.

Наибольшую пользу труд Барановского и Иванова принесет читателю-христианину, который хорошо знаком с Ветхим Заветом, но плохо представляет себе, что произошло с еврейской религиозной традицией после библейской эпохи. Для студентов начальных богословских программ книга может служить первым ориентиром в понятиях Торы, Мишны, Талмуда, Галахи, Агады, синагоги, кашрута, Каббалы и еврейского календаря. Пастырям и преподавателям она может помочь избежать хотя бы наиболее примитивного отождествления современного иудаизма с религиозной ситуацией Нового Завета. Мирянам будет полезно знакомство с бытовой стороной иудейской религиозности, особенно с тем, как вера пронизывает пищу, время, семейный уклад и общинную жизнь. Но студентам и специалистам по иудаике книгу нельзя рекомендовать как самостоятельный или итоговый источник: ее необходимо читать параллельно с современными историческими исследованиями и, что особенно важно, с произведениями самих еврейских авторов.

В конечном счете «Религии мира. Иудаизм» оставляет двойственное, но продуктивное впечатление. Это книга, превосходящая поверхностный справочник, потому что ее авторов интересует не только то, что делают иудеи, но и богословская логика их жизни: завет, избрание, святость, память, послушание и надежда. Она помогает увидеть, что иудаизм является цивилизацией текста и толкования, религией исторической памяти и одновременно религией чрезвычайно конкретного повседневного действия. Авторы убедительно показывают, каким образом Тора становится не просто древней книгой, но организующим принципом религиозного существования, а потеря Храма не приводит к исчезновению святости, а заставляет искать новые пространства ее воплощения. Именно это составляет наиболее ценное содержание труда.

Однако серьезный читатель должен читать эту книгу критически. Перед ним не беспристрастная история иудаизма и не изложение еврейской традиции изнутри, а христиански ориентированная популяризация, вобравшая вместе с содержательными наблюдениями ряд устаревших исторических представлений, текстологических спорностей и конфессиональных оценок. Ее лучше воспринимать не как последнее слово об иудаизме, а как первый разговор о нем. И если книга побудит читателя после знакомства с Торой перейти к Мишне и Талмуду, после главы о Каббале — обратиться к истории еврейской мистики, после описания праздников — увидеть в них не экзотический фольклор, а форму богословской памяти, а после христианских оценок — внимательно услышать, как сам иудаизм говорит о себе, то она выполнит чрезвычайно важную образовательную задачу. В этом и заключается ее наиболее устойчивое достоинство: при всех недостатках она заставляет увидеть в иудаизме не застывший реликт ветхозаветной эпохи, а многовековую живую традицию, возникшую вокруг библейского завета, пережившую разрушение двух Храмов, изгнание, культурные перемены и внутренние реформы и до настоящего времени строящую религиозную жизнь вокруг Слова, памяти и стремления освятить перед Богом человеческое существование.