Рубцов - Петр Мамонов – Путь к Господу

Книга Ивана Рубцова «Петр Мамонов: путь к Господу» построена вокруг биографии человека, чья публичная судьба сама по себе располагает к символическому прочтению. Петр Мамонов вошел в культурную историю позднесоветской и постсоветской России как лидер «Звуков Му», радикально своеобразный поэт и музыкант, артист андеграунда, актер «Такси-блюза», театральный экспериментатор, а позднее — исполнитель роли монаха Анатолия в «Острове». Однако Рубцова интересует не столько каталог творческих достижений Мамонова, сколько внутренняя линия, соединяющая внешне почти несовместимые этапы его жизни. Именно поэтому подзаголовочное по существу определение «путь к Господу» становится главным герменевтическим принципом всей книги. Биография рассматривается как история человека, который долго и разрушительно искал полноту жизни там, где ее невозможно было обрести, а затем истолковал собственное прошлое в категориях христианского покаяния.

Эту установку сразу формулирует предисловие Владимира Легойды. Для него Мамонов важен не только как культурная фигура, но как человек, чья жизнь стала свидетельством веры. Легойда подчеркивает необычное соединение в нем внутренней сосредоточенности и отсутствия самодовольства, публичности и человеческой простоты. Особенно существенна предложенная им параллель между жизнью Мамонова и его экранными образами: движение от потерянного саксофониста в «Такси-блюзе» к кающемуся монаху в «Острове» превращается в образ самого жизненного пути артиста. Рубцов принимает эту перспективу и последовательно организует вокруг нее материал. Поэтому книга не является нейтральной академической биографией в строгом историческом смысле. Это духовно-просветительная биография, в которой факты, свидетельства современников и слова самого героя собираются в повествование о падении, поиске, обращении и покаянии.

Вступление задает центральный парадокс личности Мамонова. Он предстает человеком чрезвычайной жизненной интенсивности, стремившимся испытать реальность до предела. Молодой Мамонов не удовлетворяется нормативной жизнью и ищет то, что сам позднее называл «кайфом», то есть переживание полноты, счастья и почти абсолютной свободы. Но ретроспективно он уже истолковывает эту жажду в богословских категориях. Желание блаженства, которое прежде направлялось на алкоголь, наркотики, сексуальные отношения, творчество и экстатические состояния, понимается им как искаженная жажда Бога. В зрелости Мамонов говорит: «Царство Божие — это общение с живым Богом!» Эта мысль чрезвычайно важна для композиции всей книги: автор не изображает обращение как возникновение совершенно нового человека из ничего. Скорее речь идет о радикальном перенаправлении той же энергии поиска.

Первая часть книги поэтому необходима Рубцову не просто как биографическая экспозиция. Он начинает с семейной истории Мамонова, вводя фигуры его предков — священнослужителей, ученых, врачей, государственных служащих. Особое символическое значение приобретает прапрадед Николай Надеждин, служивший настоятелем Покровского собора на Рву, более известного как храм Василия Блаженного. Автор не пытается вывести позднейшее обращение Мамонова непосредственно из родословной, однако помещение сведений о церковной линии семьи в самое начало повествования создает мотив возвращения к духовному наследию, о котором сам герой долгое время практически не знал.

Детские главы заметно отличаются от последующих драматических эпизодов. Перед читателем появляется подвижный, своевольный, лидерски настроенный мальчик, выросший между московской интеллигентской средой и деревенским бытом. Рубцов внимательно собирает бытовые детали и семейные воспоминания, благодаря чему будущий эксцентричный артист не возникает внезапно в эпоху рок-культуры: его независимость, артистизм, тяга к приключению и нежелание подчиняться заданным формам обнаруживаются значительно раньше. Такая ретроспективная организация материала иногда рискует превратить детские особенности в предзнаменования будущей судьбы, но одновременно делает биографическое повествование цельным.

По мере взросления Мамонова эта энергия принимает все более разрушительные формы. Город, улица, отношения, случайные работы, музыка, алкоголь, драки становятся пространством почти непрерывного эксперимента над собственной жизнью. Книга не романтизирует алкоголизм Мамонова, хотя культурный миф о рок-музыканте-бунтаре мог бы к этому располагать. Напротив, воспоминания близких показывают алкоголь как рабство. Сам Мамонов позднее говорил о своей молодости с отвращением и хотел бы этот период «вообще из своей жизни вычеркнуть». Особенно существенен здесь мотив раздвоенности: окружающие видели в нем человека, которого одновременно тянули разрушение и созидание. Эта борьба затем получит религиозное объяснение, но Рубцов показывает, что субъективно она существовала задолго до сознательного обращения.

На этом фоне главы о музыке и «Звуках Му» приобретают двойственное значение. С одной стороны, творчество становится формой спасительного выхода из хаоса. Мамонов оказывается человеком с совершенно оригинальным чувством языка, ритма, телесного жеста и сценического присутствия. С другой стороны, искусство само по себе не разрешает его экзистенциальной проблемы. История «Звуков Му» показана достаточно подробно: возникновение группы, необычное происхождение ее названия, квартирники, запись «Простых вещей», телевизионные появления, гастроли, сотрудничество с западной музыкальной средой. Особенно показательно объяснение Ольги Мамоновой: «Звуки Му» были не столько обычной группой, сколько личной творческой концепцией Петра — все, что он создавал, могло входить в пространство этого имени.

Рубцов хорошо показывает культурный контекст позднесоветского андеграунда. Выход «Звуков Му» на государственное телевидение в 1988 году выглядел почти культурным взрывом. Затем появились гастроли по стране, зарубежные контакты, сотрудничество с Брайаном Ино, американские и европейские выступления. Музыка Мамонова сопротивлялась простой жанровой классификации: рок, минимализм, абсурд, бытовая речь, гротеск, танец и театральность соединялись в единый перформативный язык. Именно здесь обнаруживается одна из наиболее интересных, хотя не вполне теоретически разработанных тем книги: позднейший религиозный Мамонов не является отрицанием раннего художника. Его способность превращать собственное существование в художественное высказывание сохраняется, но постепенно меняется содержание этого высказывания.

Кино и театр усиливают эту линию. Мамонов оказывается актером без классической актерской школы, которому именно отсутствие нормативной техники позволяет существовать на сцене предельно индивидуально. В воспоминаниях коллег постоянно возникает мысль, что традиционные театральные правила к нему плохо применимы. Он способен держать зал не потому, что безупречно следует драматической системе, а потому, что приносит на сцену собственную «драму жизни». Эта формула принципиальна и для понимания будущего «Острова». Мамонов практически никогда не существует как актер, полностью отделенный от собственной личности. Он не столько скрывается внутри роли, сколько пропускает ее через свой жизненный опыт.

Перелом начинается не с фильма «Остров», а значительно раньше. Вторая часть книги переносит центр тяжести из пространства искусства в пространство духовной биографии. После очередного тяжелого запоя и реанимации семье советуют изменить среду. Так возникает переезд в Ефаново. Деревня становится не декоративным фоном обращения, а иной антропологической средой: тишина, физический труд, природа, дистанция от московского ритма. Мамонов строит дом, причем, по воспоминаниям Ольги, мечтает создать место, где в старости могли бы жить несчастные творческие люди, в том числе алкоголики и наркозависимые. Эта деталь особенно важна: опыт собственной разрушенности постепенно превращается в способность видеть разрушенность другого.

Обращение к Церкви описано без попытки создать эффект мгновенного чудесного преображения. На рынке в Верее Мамонов замечает крестики, лампады, Псалтирь, Библию, начинает читать, приходит в храм. Но алкоголизм не исчезает автоматически. Один из самых сильных эпизодов книги связан с протоиереем Владимиром Плешинцом. Мамонов стыдится идти в церковь пьяным и считает, что его следует отлучить, тогда как священник, напротив, призывает его приходить именно таким, не уходить от Церкви из-за своего падения. Постепенно храм, чтение и молитва становятся для Мамонова не символической принадлежностью, а жизненной необходимостью. Его позднейшее сожаление сформулировано резко: «Сколько я пробегал впустую, сколько времени потрачено зря... Выкинуто на помойку!»

Здесь книга особенно убедительна, поскольку не подменяет покаяние мгновенным моральным совершенством. Борьба продолжается. Воспоминания Ольги неоднократно подчеркивают, насколько мучительным был этот процесс. Она воспринимала пьяного Петра и человека, которым он мог быть, почти как две конфликтующие реальности. Позднее эта борьба осмысляется в традиционном православном аскетическом языке страстей, греха и освобождения. Мамонов начинает читать святоотеческую литературу, особенно Исаака Сирина и Иоанна Златоуста, постоянно возвращается к Евангелию. Для человека, привыкшего «глубоко рыть», христианство оказывается не системой запретов, а источником ответов на вопросы, которые раньше он пытался разрешить другими способами.

Очень выразителен и мотив сострадания. Ольга вспоминает, как в деревне Мамонов подбирал раненых и искалеченных животных; после его смерти осталось семнадцать котов и собака. В структуре книги эта бытовая подробность становится нравственным индикатором изменения человека: тот, кто прежде был поглощен собственными страстями, постепенно учится жалеть другое живое существо. Рубцов вообще предпочитает показывать христианизацию Мамонова не через абстрактное усвоение догматики, а через изменение практики жизни — отношение к жене, окружающим, животным, деньгам, славе, собственным ошибкам.

Кульминацией общественного восприятия этого преображения становится «Остров» Павла Лунгина. Было бы слишком просто утверждать, будто Мамонов сыграл самого себя, и книга избегает полного отождествления актера с отцом Анатолием. Иеромонах Косма (Афанасьев) точно формулирует различие: Мамонов «не был отцом Анатолием, он просто стремился к святости». Тем не менее жизненный опыт актера придал роли ту степень внутренней достоверности, которую трудно свести к профессиональной технике. Тема греха, который невозможно отменить, но можно оплакать; покаяния как продолжающегося состояния; невозможности оправдать самого себя; зависимости человека от Божией милости — все это уже существовало в личной религиозной рефлексии Мамонова.

Поэтому «Остров» в книге предстает не просто вершиной актерской карьеры, отмеченной «Золотым орлом» и «Никой». Это место встречи художественной биографии и духовной биографии. Публичный образ Мамонова резко меняется: человек, воспринимавшийся как символ радикального андеграунда, для огромной аудитории становится связан с образом покаяния. Здесь возникает и определенная опасность, которую книга сама отчасти осознает: зритель может начать смешивать актера, персонажа и реального христианина. Рубцов противостоит этому посредством свидетельств людей, знавших Мамонова лично. Они не канонизируют его и неоднократно говорят о борьбе, слабостях, тяжелом характере и долгом процессе внутреннего изменения.

Материал о фильме «Царь», о дальнейшей жизни Мамонова и особенно об Ольге Ивановне расширяет картину. Важнейшим человеком книги фактически оказывается именно Ольга. Без ее свидетельств биография могла бы превратиться в историю одинокого духовного героя. Вместо этого читатель видит, какую цену платил близкий человек за разрушительные периоды Мамонова, как сопровождал его творческие проекты, болезни, переезды, запои и постепенное воцерковление. Благодаря этому тема покаяния получает необходимое межличностное измерение: грех никогда не остается частным делом одного человека, как и его изменение затрагивает тех, кто десятилетиями находился рядом.

Главы «Чистяк» и «Сазан в кляре» особенно интересны своим бытовым материалом. Поздний Мамонов не превращается в отвлеченного религиозного проповедника. Он остается эксцентричным, остроумным, иногда резким человеком, сохраняющим художественный темперамент. Его христианство существует внутри конкретного быта. Это существенно для авторской концепции: духовное преображение не уничтожает личность, не делает Мамонова безликим носителем назидательных формул. Напротив, тот же человек, который раньше искал абсолютную интенсивность в искусстве и разрушительных состояниях, теперь с не меньшей интенсивностью ищет Бога.

Фраза «Счастлив я только с Господом Богом», которую приводит Ольга, подводит итог второй части. Она противопоставляет два типа счастья. Первый Мамонов десятилетиями пытался получить посредством экстатического потребления жизни; второй обнаружил как состояние отношения с Богом. Показательно, что книга не изображает поздний период как безоблачное благополучие. Речь идет не об устранении страдания, а об изменении его смысла. Мамонов остается человеком борьбы, но эта борьба получает направление.

«Вместо эпилога» сообщает о смерти Петра Мамонова 15 июля 2021 года после осложнений коронавирусной инфекции. Перед смертью он успел пособороваться и причаститься. Особенно соответствует всей логике книги его просьба: «Молитесь, ребята, за меня, потому что я прожил очень всякую жизнь!» В этой фразе отсутствует самоканонизация. Человек, десятилетиями бывший объектом восхищения, в конце жизни не предъявляет духовного результата как собственного достижения, а просит молитвы. Именно такой финал позволяет Рубцову удержать повествование в православной категории покаяния, а не в секулярной модели self-made man, который благодаря силе воли исправил собственную жизнь.

Однако книга на этом не заканчивается. Третья часть меняет жанровый принцип и представляет тематически организованные высказывания Мамонова. Благодаря этому читатель получает возможность услышать не только интерпретацию биографа и воспоминания современников, но и голос самого героя. Разделы о смысле жизни, Боге, ближнем, молитве, осуждении, смерти, любви, грехе, Причастии, рае и аде образуют своего рода неформальный духовный словарь Мамонова.

Его богословский язык принципиально неакадемичен. Он мыслит притчами, бытовыми ситуациями, резкими аналогиями. В разделе о смысле жизни Мамонов предлагает оценивать человеческое существование по его плодам, обращаясь к апостольскому перечню любви, радости, мира, долготерпения, веры, кротости, милосердия, благости и воздержания. Практический критерий он формулирует еще проще: «Я прожил сегодняшний день — кому-нибудь от этого было хорошо?» За разговорной формой стоит вполне традиционная христианская этика: духовная жизнь проверяется не интенсивностью религиозного переживания и не объемом сказанного о Боге, а плодами отношения к ближнему.

То же обнаруживается в его понимании молитвы. Мамонов говорит о благодарении за сам факт жизни и о просьбе Божией помощи, но не об «удаче и успехе». Особенно характерна история поездки в автобусе с двумя пьяными демобилизованными солдатами. Первоначальное раздражение он пытается заменить внимательным размышлением об их судьбе: где они выросли, что видели, чему их научили, сделал ли он сам что-нибудь для таких людей. Осуждение сменяется состраданием. Этот пример показывает важную особенность его духовной мысли: христианство для него становится практикой перенаправления внимания с чужого греха на собственную ответственность.

Центральное место занимает притча о блудном сыне. Мамонов прямо узнавал в ней себя. Для него решающим оказывается не столько образ ушедшего сына, растратившего наследство, сколько бегущий ему навстречу отец. Бог здесь мыслится прежде всего как Тот, Кто принимает возвращающегося человека. В контексте биографии понятно, почему именно эта евангельская притча оказалась для Мамонова экзистенциально убедительной: она позволяла осмыслить прошлое без его оправдания и одновременно без отчаяния. Человек действительно может признать, что потерял годы, и все же движение к Отцу остается возможным.

Особенно показателен раздел «Что такое христианство». Мамонов утверждает, что христианство нельзя понять исключительно посредством рассказа о нем, как нельзя узнать вкус ананаса, не попробовав его. «Попробовать» означает примириться с человеком, уступить, прекратить многолетнюю вражду. Это опытное понимание веры сближает его речь с аскетической традицией, на которую он сам ссылается через Исаака Сирина: слово должно подтверждаться деятельностью. Отсюда его четыре практических источника духовной жизни: Писание, добрые дела во имя Бога, молитва и Святое Причащение. Для Мамонова это не факультативные элементы религиозной культуры, а средства преображения человека.

Не менее важна эсхатологическая перспектива поздних высказываний. В семьдесят лет Мамонов спрашивает себя, каким человеком он станет перед вечностью. Ад в его речи описывается не столько через внешние картины наказания, сколько как окончательное закрепление страсти: раздражение, осуждение, зависимость, неспособность любить. Поэтому время земной жизни получает огромную ответственность — здесь человек формирует то состояние души, с которым войдет в вечность. Эта мысль выражена разговорно, иногда почти нарочито грубо, но структурно принадлежит классической православной аскетической антропологии.

Один из самых лаконичных и сильных фрагментов посвящен человеческой душе: «Наши добрые дела Богу не нужны, это средства для изменения наших душ». Мамонов снимает возможное моралистическое понимание христианства. Добродетель нужна не потому, что Бог испытывает недостаток в человеческих поступках, а потому, что через поступок изменяется сам человек. В таком понимании становится ясна и его постоянная сосредоточенность на малых делах, примирении, неосуждении, благодарности, терпении.

Сильнейшая сторона книги Рубцова — полифоничность документального материала. Биографический рассказ постоянно дополняют жена, родственники, священнослужители, музыканты, актеры, друзья. Благодаря этому Мамонов не сводится ни к собственной поздней автобиографической интерпретации, ни к авторской схеме. Особенно ценны свидетельства Ольги Мамоновой, позволяющие увидеть то, чего публичный образ неизбежно скрывает. Не менее удачно включение третьей части: после рассказа о человеке читатель получает возможность сопоставить его жизненный путь с теми выводами, к которым он пришел.

Есть у книги и методологические ограничения. Рубцов сознательно пишет духовно-просветительный, а не критико-академический труд. Поэтому центральная схема «от глубин греха до познания Бога» временами слишком сильно организует разнородный биографический материал. Некоторые эпизоды прошлого приобретают значение прежде всего потому, что ведут к будущему обращению. Историку культуры могло бы недоставать более подробного анализа позднесоветского андеграунда, эстетики «Звуков Му», места Мамонова в истории русского перформанса и театра, характера его отношений с другими представителями музыкальной сцены. Богослову, в свою очередь, можно было бы пожелать более строгого различения между яркими частными формулировками Мамонова и нормативным церковным учением. Рубцов преимущественно дает словам героя говорить самим за себя.

Но именно здесь находится и достоинство избранного метода. Автор не пытается искусственно превратить Мамонова в систематического богослова. Его значение иное. Он свидетельствует из опыта. Его речь воздействовала на слушателей потому, что слова о зависимости, грехе, покаянии, молитве и надежде исходили от человека, публичная биография которого делала невозможной позу безупречного наставника. Он говорил не с позиции того, кто никогда не падал, а с позиции того, кто слишком хорошо знает разрушительную сторону собственной свободы.

Финальные слова Мамонова о жизненных итогах звучат поэтому без эффектной завершенности: «Что я понял к своим семидесяти годам? Жизнь, конечно, великолепна. Но это очень ответственная вещь». В этой формуле сходятся основные линии книги. Жизнь для Мамонова не перестает быть великолепной после отказа от прежнего бунта; напротив, именно религиозное измерение возвращает ей полноту. Но полнота соединяется с ответственностью. Свобода оказывается не правом бесконечно испытывать себя, а возможностью изменять душу.

«Петр Мамонов: путь к Господу» ценен поэтому сразу для нескольких аудиторий. Поклоннику «Звуков Му» и русского рока он показывает малоизвестную внутреннюю сторону знакомой культурной фигуры. Читателю, интересующемуся историей позднесоветской и постсоветской культуры, предлагает множество свидетельств людей, непосредственно участвовавших в этой истории. Православному читателю книга дает современную историю обращения без искусственного устранения противоречий прошлого. Наконец, человеку, далекому от церковной среды, она позволяет увидеть, почему христианство стало для Мамонова не декоративной частью позднего публичного образа, а ответом на вопрос, который он фактически задавал себе всю жизнь.

Главный результат книги состоит не в создании благочестивой легенды о бывшем рок-музыканте. В наиболее сильных эпизодах Рубцов показывает не замену одного Мамонова другим, а мучительное преобразование одной и той же личности. Энергия, радикальность, неприятие фальши, стремление проживать все до конца остаются. Меняется предмет поиска. Поэтому ранний бунтарь и поздний человек, читающий ночью Исаака Сирина и Евангелие, оказываются не двумя несвязанными биографиями. Между ними проходит сложная линия опыта, поражений, зависимости, творчества, любви близких, встречи с Церковью и многолетнего покаяния. Именно эта линия и составляет настоящий предмет книги Ивана Рубцова — не житие безгрешного человека и не историю знаменитости, неожиданно ставшей религиозной, а свидетельство о возможности изменения человека, который до конца жизни помнит, откуда он пришел и почему ему необходима милость Божия.