Руткевич - Психоанализ

Учебное пособие Алексея Михайловича Руткевича занимает особое место среди русскоязычных введений в психоанализ, поскольку оно написано не как популярная апология Фрейда, не как клиническое руководство и не как краткий пересказ школьных понятий, а как историко-философское исследование происхождения психоаналитического способа мышления. Уже в предисловии автор определяет собственную перспективу: «Психоанализ принадлежит не только истории психотерапии», но также истории идей и западной культуры. Эта исходная установка задает тон всей книге. Руткевич интересуется не только тем, какие именно понятия ввел Фрейд, но и тем, почему они стали возможны именно в определенной культурной ситуации, каким образом они были приняты, мифологизированы, институционализированы и превращены в язык, на котором современный человек говорит о себе. Поэтому книга оказывается одновременно учебником по истории психоанализа, введением в философские проблемы личности и культуры, очерком интеллектуальной биографии Фрейда и критическим разбором той легенды, которая была создана вокруг основателя психоаналитического движения.

Исторический контекст книги связан с необходимостью освободить разговор о психоанализе от двух противоположных упрощений. С одной стороны, психоанализ часто воспринимается как почти пророческое откровение о скрытых глубинах души, совершенное одиноким гением, который вопреки враждебной научной и общественной среде открыл бессознательное. С другой стороны, его нередко отвергают как псевдонаучную мифологию, буржуазную идеологию или интеллектуальную моду, лишенную серьезного значения. Руткевич избегает обеих крайностей. Он достаточно благожелателен к психоанализу, чтобы признать масштаб Фрейда и плодотворность открытого им поля, но достаточно критичен, чтобы не принимать ни фрейдистскую ортодоксию, ни житийную традицию психоаналитических биографий. Важный методологический тезис книги состоит в том, что психоанализ следует изучать не изолированно, а в ряду европейских способов самопонимания человека: наряду с философской антропологией, историей медицины, психиатрией, романтической герменевтикой, религиозной исповедальностью, культурной критикой и социологией модерна.

Первая глава, «Призрак индивидуальной тотальности», открывает книгу не столько биографией Фрейда, сколько критикой самого биографического соблазна. Автор начинает с хронологии ранней жизни Фрейда, но почти сразу показывает, что набор дат, публикаций, болезней, знакомств, семейных событий и интеллектуальных влияний не способен сам по себе объяснить возникновение психоанализа. Между фактами всегда остается зазор, а историческое повествование неизбежно выбирает, группирует и осмысляет материал. Руткевич выступает против того типа биографизма, который пытается вывести мысль из детских комплексов, семейных конфликтов или случайных интимных эпизодов. Его формула звучит резко и принципиально: «История мысли должна заниматься мышлением», а не подменять анализ идей психобиографическими догадками. Тем самым он сразу обозначает дистанцию от самого психоаналитического искушения объяснять любое произведение, теорию или поступок скрытым конфликтом автора.

Вторая глава, «Миф о герое», развивает эту критику на материале фрейдовской легенды. Руткевич показывает, что вокруг Фрейда был создан устойчивый миф одинокого первооткрывателя, отвергнутого академической средой, страдавшего от антисемитизма, непонимания и интеллектуальной изоляции. Автор не отрицает трудностей, с которыми сталкивался Фрейд, но подробно демонстрирует, что картина героического изгнания часто строилась путем ретроспективного отбора и преувеличения. Психоаналитическое движение, по его мнению, во многом унаследовало черты секты: культ основателя, нетерпимость к ереси, склонность превращать теоретическое расхождение в диагноз оппонента. Особенно важен здесь анализ биографий Фрейда, художественных произведений и сценариев, где исторические лица становятся персонажами заранее заданной драмы. Руткевич не стремится «развенчать» Фрейда ради самого разоблачения; скорее он очищает историческое поле от легенд, чтобы собственно интеллектуальное значение Фрейда стало видно без агиографической дымки.

Глава «Биографическая иллюзия» переходит от внешнего мифа к более тонкой проблеме: как психоанализ соотносится с рассказом человека о собственной жизни. Отталкиваясь от фрейдовской фразы «Биографической истины не существует», Руткевич показывает парадокс: терапия строится на реконструкции жизненной истории пациента, но такая история никогда не является простым восстановлением фактов. Аналитик помогает пациенту создать связное повествование, в которое входят вытесненные желания, травматические сцены, символы и аффекты, но это повествование уже является интерпретацией. Автор сопоставляет психоаналитическую биографию с религиозной исповедью, романтической герменевтикой и современным стремлением человека большого города получить рациональный ответ на вопрос о себе. Психоанализ оказывается особенно привлекательным потому, что предлагает язык самоописания, позволяющий объяснить тревогу, вину, желание, скуку, страх и внутренние противоречия без обращения к богословию и без сведения человека к физиологическому механизму.

В главе «Стиль мышления» Руткевич подчеркивает, что Фрейд был ученым XIX века, воспитанным в атмосфере натурализма, физиологии, эволюционизма и веры в науку. Это важно, поскольку позднейшие интерпретаторы часто превращают его либо в мифолога бессознательного, либо в пророка иррациональности. Напротив, Фрейд мыслил себя наследником научного рационализма и Просвещения. Его интерес к сновидениям, симптомам, оговоркам и фантазиям не означал капитуляции перед хаосом души; он хотел показать, что в этом хаосе есть закономерность. Отсюда его энергетические метафоры, стремление объяснять психику как аппарат, представление о либидо, вытеснении, сопротивлении, переносе и психической причинности. Руткевич отмечает силу этой установки, но одновременно показывает ее ограниченность: фрейдовская метапсихология несет на себе печать физики и биологии своего времени, а потому многие ее категории позднее стали выглядеть архаично.

Глава «Место и время» расширяет перспективу до культурной истории Австро-Венгрии и Вены рубежа веков. Автор отвергает простое объяснение, будто психоанализ возник потому, что Вена была особенно развратным или особенно лицемерным городом. Однако он показывает, что венская среда действительно оставила глубокий след в психоанализе. Австро-Венгрия предстает как пространство противоречий: либеральное и клерикальное, бюрократическое и националистическое, модернизирующееся и архаичное, рациональное и насыщенное оккультными остатками. В этой культуре слова часто скрывают больше, чем выражают; социальные роли дробятся; человек живет между имперской наднациональностью, этническими конфликтами, буржуазными правилами приличия и внутренними желаниями. Именно здесь психоанализ получил шанс стать языком скрытого. Одна из сильнейших формул автора — «Каждая культура имеет те неврозы, которых она заслуживает» — точно выражает его подход: психические конфликты не существуют вне исторически заданных форм жизни.

В главе «Евреи, антисемиты и психоанализ» Руткевич рассматривает одну из самых сложных тем фрейдовской историографии. Он предостерегает от анахронизма, при котором вся история европейского антисемитизма читается сквозь последующий ужас нацизма. Автор показывает многообразие еврейских идентичностей в Австро-Венгрии, роль ассимилированных евреев в немецкоязычной культуре, их связь с либерализмом, имперским патриотизмом, пангерманскими симпатиями и одновременно их уязвимость перед растущим расовым антисемитизмом. Фрейд и его окружение были людьми, во многом оторванными от религиозной традиции и потому особенно характерными для модерного еврейского интеллигента, который не имел прочной национальной почвы и одновременно не был полностью принят культурой, к которой стремился принадлежать. Руткевич не сводит психоанализ к еврейству, но показывает, что положение ассимилированного еврея в кризисной империи помогало сформировать особый взгляд на личность, культуру, запрет, закон, отцовскую власть и амбивалентность идентичности.

«Психоанализ на сцене истории» связывает возникновение фрейдовского учения с более широкими процессами модернизации. Здесь автор показывает, что объект психоанализа — внутренне раздвоенный, рефлексирующий, подавляющий свои аффекты и одновременно ищущий подлинности индивид — сам является историческим продуктом. Ссылаясь на исследования цивилизационного процесса, Руткевич говорит о постепенной рационализации поведения, росте самоконтроля, формировании «внутреннего пространства» и усложнении эмоциональной жизни. Психоанализ оказывается «буржуазным» не в грубо-идеологическом смысле, а потому, что он предполагает определенный тип общества: частную жизнь, индивидуальную ответственность, рынок услуг, частную терапевтическую практику, культуру исповеди и самонаблюдения. Он стал популярен потому, что дал человеку среднего класса язык для прежде табуированного опыта, прежде всего в сфере сексуальности, семьи и воспитания.

Одна из самых содержательных глав книги — «Предшественники». Руткевич показывает, что Фрейд не возник из пустоты и не «открыл» бессознательное в абсолютном смысле. До него существовали античные практики врачевания души, стоическая работа со страстями, христианская исповедь, аскеза, экзорцизм, мистические техники самонаблюдения, философские учения о страстях у Гоббса, Спинозы, Лейбница, романтическая психология, магнетизм, гипноз, исследования истерии, работы Жане, Майерса, Бинэ, Шарко и Брейера. Но значение Фрейда состояло не в простом повторении этих мотивов, а в создании новой исследовательской программы, где бессознательное стало динамической силой, симптомы получили смысл, а лечение оказалось связано с интерпретацией. Автор особенно удачно показывает двойственную природу психоанализа: он одновременно наследует научной психиатрии и древним практикам духовного врачевания. Его инсайт сродни обращению или исповедальному просветлению, но он оформлен на языке науки.

Глава «Открытие» посвящена переходу от гипноза и катарсического метода к собственно психоанализу. Здесь Руткевич подробно рассматривает ранние работы Фрейда, его сотрудничество с Брейером, историю Анны О., проблему ложной памяти, сопротивления, вытеснения и свободных ассоциаций. Автор не избегает неприятных для фрейдистской традиции деталей: случай Анны О. представлен не как безусловный триумф катарсического метода, а как один из элементов последующего мифотворчества. Однако за критикой легенды не теряется главное: Фрейд действительно меняет саму постановку вопроса. Невроз перестает быть случайным следствием травмы у слабого индивида и становится итогом всей истории жизни, внутреннего конфликта, вытесненных желаний и защитных механизмов. Именно здесь возникает психоаналитический взгляд, способный распространиться не только на клинику, но и на культуру, религию, искусство, политику и повседневность.

Глава «Бессознательное» является концептуальным центром книги. Руткевич различает простое описательное бессознательное — все, что не осознается в данный момент, — и систематическое, динамическое бессознательное Фрейда. Новизна Фрейда, по его мнению, не в том, что он заметил неосознаваемые процессы, а в том, что увидел в них силу, сопротивляющуюся сознанию и организующую симптомы. Автор излагает первую топику Фрейда, различение сознательного, предсознательного и бессознательного, затем вторую топику с «Я», «Оно» и «Сверх-Я». Формула «Там, где было Оно, должно стать Я» выступает у Руткевича как выражение просветительской надежды Фрейда: человек должен овладеть собственными иррациональными побуждениями через знание. Но эта надежда осложняется тем, что «Я» зависит не только от природы влечений, но и от «Сверх-Я», от усвоенных запретов, родительских образов, культуры и чувства вины. В этой главе особенно ясно видно, что автор не сводит психоанализ к сексуальности: его интересует вся драма формирования личности.

«Толкование сновидений» рассматривается как ключевой текст психоанализа. Руткевич называет эту книгу своего рода Библией аналитиков и показывает, почему сам Фрейд считал ее главным открытием своей жизни. В центре анализа находятся тезис о сновидении как исполнении желания, различение явного и скрытого содержания, работа сна, сгущение, смещение, символизация, дневные остатки и цензура. Автор признает эвристическую силу фрейдовского открытия: сновидение перестает быть бессмысленным хаосом и становится текстом, который можно читать. Но он одновременно критикует универсализацию фрейдовского ключа. Сновидение не является просто языком влечений, а толкование не является механическим переводом с одного языка на другой. Любая интерпретация зависит от контекста, доверия между аналитиком и пациентом, культурного кода, а также от того, какие вопросы задает сам толкователь. Поэтому психоаналитическое объяснение часто имеет характер ретроспективного прояснения, а не строгого предсказания.

Глава «Сексуальность» показывает, почему именно сексуальная теория Фрейда вызвала столь сильный резонанс. Руткевич помещает ее в контекст уже существовавшей сексопатологии, работ Краффт-Эбинга, Хиршфельда, Блоха, Молля и Хэвлока Эллиса. Фрейд не был единственным, кто писал о сексуальных отклонениях, детской сексуальности или роли половой жизни в неврозах, но он радикально расширил понятие сексуальности. Отсюда обвинения в «пансексуализме», которые автор считает отчасти понятными, особенно применительно к ранним фрейдовским объяснениям неврозов. Руткевич последовательно разбирает либидо, инфантильную сексуальность, эрогенные зоны, аутоэротизм, оральную, анальную и фаллическую стадии, эдипов комплекс, страх кастрации, женскую сексуальность, перверсии и проблему культурной обусловленности сексуальных форм. Его критика здесь особенно существенна: Фрейд нередко представлял исторически и культурно изменчивые формы семьи, пола и желания как универсальные природные механизмы.

В главе «Движение и расколы» психоанализ предстает уже не только как теория, но как социальная организация. Руткевич прослеживает путь от небольшой группы вокруг Фрейда к международному движению, ассоциациям, институтам, правилам подготовки аналитиков, тайному комитету, борьбе за ортодоксию и многочисленным расколам. Особенно важны фигуры Адлера и Юнга. Адлер, с его вниманием к чувству неполноценности, власти, социальной среде и воспитанию, оказывается в книге не просто еретиком, а мыслителем, чье исключение сузило поле фрейдовской ортодоксии. Юнг, напротив, важен как представитель швейцарского центра, который помог психоанализу выйти за пределы венского круга, но затем был отвергнут из-за расхождения в понимании либидо, религии, символа и коллективного бессознательного. Итог главы горько-трезв: «Движения... уже давно не существует»; на его месте возник институт, сохранивший культ основателя и часть догматизма, но включенный в нормальную конкуренцию терапевтических школ.

Глава «Общество» посвящена социальной мысли Фрейда и ее последующему развитию. Руткевич начинает с тезиса о том, что цивилизация держится на подавлении влечений. Культура требует от человека отказа, сублимации, перенаправления энергии, а потому производит не только порядок, но и недовольство, неврозы, вину. Автор рассматривает «Тотем и табу», миф об убийстве первоотца, происхождение религии, морали и социального запрета, затем переходит к проблеме масс, лидерства, идентификации и авторитарной личности. Здесь он показывает, как психоанализ вошел в социальную психологию XX века: через Фромма, Адорно, Франкфуртскую школу, исследования авторитаризма, концепцию идентичности Эриксона и анализ нарциссической культуры. Сила психоанализа в этой области заключается в умении видеть скрытые эмоциональные связи между индивидом и группой; слабость — в соблазне объяснять сложные исторические и политические процессы через семейную драму или инфантильную зависимость от вождя.

В «Философии культуры» Руткевич обращается к фрейдовскому пониманию религии, искусства и цивилизации. Он помещает Фрейда в длинную традицию противопоставления природы и культуры, от античности до Руссо, Ницше и модерной культурной критики. Фрейд наследует этой традиции, но объясняет культуру через отказ от непосредственного удовлетворения, сублимацию и символическое преобразование влечений. Религия для него оказывается иллюзией, проекцией отцовского образа и исполнением желания; искусство — формой сублимированного удовлетворения; мораль — следствием интериоризированного запрета. Руткевич признает разоблачительную силу такого подхода: психоанализ действительно помогает увидеть механизмы проекции, самообмана, идолопоклонства и скрытых мотивов. Но он возражает против превращения этого метода в универсальную отмычку. Не всякое искусство является замаскированным сновидением, не всякая религия — неврозом, не всякая культура — только прикрытием архаического желания. В этом пункте критика автора выходит за рамки психологии и приобретает философско-богословское значение.

Заключительная глава, «Психоанализ, мировоззрение, идеология», подводит итог всей книге. Руткевич начинает с фрейдовского признания: «психоанализ не способен создать свое особое мировоззрение». Для Фрейда он является частью науки, но на практике психоанализ часто выходил за пределы науки и становился способом спасительного знания, языком тотального объяснения человека и культуры. Автор сравнивает его с марксизмом и другими эмансипативными учениями модерна: все они обещают раскрыть скрытую истину, разоблачить иллюзии и освободить человека. Однако именно здесь возникает опасность идеологии. Там, где всякий факт заранее подгоняется под схему, где несогласие объявляется сопротивлением, а критик получает диагноз, знание перестает быть открытым поиском истины. Руткевич не отрицает научных и терапевтических достижений психоанализа, но требует отделить их от метапсихологических догм, институциональных интересов и культурной моды.

Наибольшую пользу эта книга принесет студентам философии, психологии, культурологии, религиоведения и социологии, а также преподавателям гуманитарных дисциплин, которым необходимо показать психоанализ не в виде набора школьных терминов, а как крупный феномен европейской интеллектуальной истории. Она будет полезна и пастырям, богословам, церковным консультантам, поскольку помогает понять, почему психоанализ занял в современной культуре место, ранее принадлежавшее исповеди, духовному наставничеству и религиозному языку вины, желания, исцеления и надежды. Мирянам, интересующимся психологией, книга даст трезвую защиту от популярного фрейдизма, где вся человеческая жизнь объясняется несколькими комплексами. Практикующим психологам она поможет увидеть историческую условность собственных понятий и не превращать терапевтический язык в универсальную антропологию. Исследователям истории идей труд Руткевича ценен как пример того, как следует писать о психоанализе без апологетики и без поверхностного разоблачительства.

Сильнейшая сторона книги — масштаб контекста. Руткевич свободно соединяет историю психиатрии, философию науки, социологию знания, культурную историю Вены, античную этику, христианскую исповедь, мистические практики, Франкфуртскую школу, философию культуры и современную критику идеологии. Благодаря этому психоанализ предстает не случайной теорией одного венского врача, а узловым пунктом модерной культуры. Вторая сильная сторона — демифологизация. Автор показывает, что уважение к Фрейду не требует веры в легенду о непогрешимом герое; напротив, реальная интеллектуальная величина виднее тогда, когда убраны житийные украшения. Третья сильная сторона — методологическая осторожность. Руткевич постоянно различает описание и объяснение, терапевтический опыт и доказательство, историческую реконструкцию и миф, символическое толкование и произвольную проекцию. Поэтому книга воспитывает не только знания о психоанализе, но и культуру гуманитарного мышления.

Конструктивная критика книги должна учитывать ее жанр: это учебное пособие, выросшее из лекционного курса, а не исчерпывающая монография. Автор сам признает, что не стремится к полному научному аппарату и почти не рассматривает развитие психоанализа после смерти Фрейда. Поэтому читатель, ожидающий подробного анализа Кляйн, Лакана, Винникотта, Биона, современной нейропсихоаналитической дискуссии или актуальной клинической практики, найдет здесь лишь предварительные указания. Кроме того, полемическая энергия Руткевича иногда делает его критику фрейдистской ортодоксии более резкой, чем этого требует учебный формат. Богословскому читателю может не хватить более развернутого положительного анализа религии: автор убедительно показывает ограниченность фрейдовской редукции веры к инфантильной потребности, но не строит собственной богословской альтернативы. Тем не менее эти ограничения не снижают ценности книги. Напротив, они ясно показывают ее назначение: не заменить чтение Фрейда и его критиков, а дать интеллектуальную карту, без которой это чтение легко превращается либо в поклонение основателю, либо в поспешное отрицание.