Поиск
Настройки
Тема

Безумие и его бог - Сборник

В. Ф. Отто, Э. Т. А. Гофман, Э. А. По, Гиде Мопассан, Г Ф. Лавкрафт - Безумие и его бог - Коллекция «Гарфанг»
Это обзор книги «Безумие и его бог - Сборник» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/sbornik-bezumie-i-ego-bog

Сборник «Безумие и его бог», выпущенный московским издательством «Эннеагон Пресс» в 2007 году в коллекции «Гарфанг», принадлежит к тем книгам, которые невозможно оценить, рассматривая по отдельности составляющие их тексты. Перед нами не антология «страшных рассказов» в привычном смысле и не научная публикация по истории греческой религии, а сознательно выстроенный манифест, в котором классическое исследование немецкого мифолога соседствует с прозой Гофмана, Эдгара По, Мопассана и Лавкрафта, а завершается всё пространным эссе составителя. Коллекцию, имеющую характерный подзаголовок «Литература беспокойного присутствия», вёл Евгений Головин, поэт, переводчик и эссеист, одна из самых своеобразных фигур московского неконформистского подполья второй половины прошлого века, человек, близкий к кругу Юрия Мамлеева, знаток западной герметической традиции, переводчик Рембо, Лотреамона и Рильке. Головину принадлежат составление, послесловие и часть переводов; остальные сделаны С. Жигалкиным, А. Морозовым, Э. Линецкой и К. Д. Бальмонтом. Аннотация прямо называет тему книги: это проблема сакрального безумия, а классические рассказы должны, по замыслу составителя, проиллюстрировать бесконечность человеческой психики, в которой разум оказывается лишь островком. Уже в этой формулировке звучит главный вызов, который книга бросает читателю, и прежде всего читателю христианскому: она предлагает усомниться в том, что разум есть норма, а безумие есть болезнь, и увидеть в безумии не расстройство, а форму откровения.

Интеллектуальный контекст этого вызова многослоен. С одной стороны, он восходит к Ницше с его противопоставлением аполлонического и дионисийского начал и к немецкой романтической традиции, для которой безумие было оборотной стороной гения. С другой стороны, он питается тем течением мысли XX века, которое принято называть традиционализмом, с его неприязнью к «современному миру», рационализму, позитивизму и техническому мировоззрению; имя Рене Генона в послесловии появляется не случайно. Краткое предисловие от редакции задаёт интонацию всего сборника: Дионис уничтожает монотонное время и размеренную повседневность, он бог ослепительного момента и метаморфоз, а разум с высоты дионисийского полёта оказывается всего лишь искусственным островком иллюзорной стабильности. Редакция ссылается на слова Ортеги-и-Гассета о нашей административной эпохе, в которой вместо Диониса говорят об алкоголизме, и продолжает эту мысль собственным выводом: священное безумие, открывающее качественно иные миры, мы называем душевной болезнью, и, по словам составителей, «вместо того чтобы идти в храм Диониса, идем к психиатру». Метод книги, таким образом, не аргументативный, а монтажный: составитель не доказывает тезис, а сталкивает научную феноменологию культа, романтическую новеллу, психологическую прозу, «космический ужас» и собственную эзотерическую публицистику, рассчитывая на «расширенное» восприятие читателя. Поэтому справедливый разбор должен идти от части к части, отмечая, где каждый текст служит общему замыслу, а где ему сопротивляется.

Центральное место в сборнике занимают обширные фрагменты книги Вальтера Ф. Отто «Дионис. Миф и культ», вышедшей во Франкфурте в 1933 году. Отто, профессор классической филологии и автор знаменитой книги о богах Греции, был одним из тех исследователей, кто решительно отказался рассматривать античную религию как собрание суеверий, исторических воспоминаний или ритуалов плодородия. Его исходная установка состоит в том, что бог должен быть понят из него самого, что миф есть не искажённое отражение событий, а первичная форма опыта, и что исследователь обязан относиться к культу всерьёз, как к свидетельству о реальности, которая в нём являлась. Публикуемые фрагменты начинаются с мифа о рождении Диониса. Сын Зевса и смертной Семелы, сгоревшей в пламени молний своего небесного возлюбленного, он был доношен в теле отца и потому назван дважды рождённым. Отто вступает здесь в подробную полемику с современной ему наукой, прежде всего с Кречмером, Нильсоном и Виламовицем, которые видели в Семеле изначально фрако-фригийскую богиню земли, позднее превращённую поэтами в дочь фиванского царя Кадма. Отто настаивает на обратном: смертность матери есть смысловое средоточие предания, без неё второе рождение теряет смысл, а бог противоречий должен, по его словам, иметь родовое отношение к людям. Столь же значима судьба Ино, сестры Семелы и приёмной матери бога, которая из смертной женщины становится морской богиней Левкотеей. Уже здесь обозначается главная мысль всего исследования: в Дионисе небесное и земное соединяются не гармонически, а в резком противоречии, и тяготы человеческой жизни не устраняются, а обнажаются рядом с сиянием божества.

Следующий раздел посвящён мифам о явлениях бога. Отто показывает, что Дионис встречается с людьми не так, как другие боги: внезапно, ослепительно, вызывая смятение и сопротивление. Дочери Миния, верные жёны и прилежные хозяйки, отказываются следовать его зову и оказываются поражены безумием; царь Пентей запрещает женщинам участвовать в оргиях и гибнет; Персей и Ликург преследуют бога и его спутниц. Историческая школа, представленная Эрвином Роде, видела в этих сказаниях память о трудном проникновении чужеземного культа в Грецию. Отто резко возражает: миф реальнее любых исторических эпизодов, он есть вневременная константа, и, цитируя Саллюстия, автор напоминает, что миф не вспоминается и не забывается, а существует всегда. Сопротивление Дионису вписано в саму его сущность, ибо его явление сопровождается насмешкой над человеческими порядками, и протест против него закономерен. Одновременно этот гонимый бог есть и победитель, прообраз всех триумфаторов, вступающий в далёкие страны как завоеватель. Затем Отто разбирает тему исчезновения и возвращения: Дионис внезапно пропадает, скрывается в морской пучине, что означает и сошествие в царство мёртвых, и его возвращение ожидают страстно, призывая то младенцем в колыбели на вершинах Парнаса, то диким быком, вырывающимся из тьмы. Подчёркнуто и то, что Дионис, в отличие от других богов, является телесно, а его бракосочетание с супругой архонта-басилевса на Анфестериях Отто толкует как вторжение бога в человеческий дом.

Далее исследование переходит к двум противоположным модусам дионисийского присутствия, которые Отто описывает с почти музыкальной чуткостью. Приближение бога возвещается грохотом, кимвалами, флейтами, криками «эвоэ», недаром одно из его имён означает «гулкий». Но обратная сторона этого шума есть мёртвое молчание: менады на вазах и в стихах римских поэтов застывают в немой отрешённости, бешеный вихрь каменеет. Отсюда мысль переходит к описанию очарованного мира, который раскрывается в присутствии Диониса. Из скал брызжут источники, из земли текут молоко, мёд и вино, вакханки кормят грудью волчат, оковы падают сами собой, а сам бог именуется Избавителем и пророком. Именно здесь Отто формулирует одно из самых сильных своих положений, подчёркивая, что речь идёт не о сновидении и не об обмане: «В бесконечном наслаждении, в бесконечном кошмаре мерцает истина страшнее всякого безумия». Показательно, что автор специально оговаривает: это не библейская сказка и не рай детского простодушия, а обнажение первобытных глубин бытия. Для христианского читателя особенно любопытны приводимые Отто свидетельства о чудесах вина: на Андросе в дни праздника из храма семь дней текло вино, причём Плиний указывает дату пятого января, канун Богоявления, с которым древняя Церковь связывала и чудо в Кане Галилейской; на Наксосе родниковая вода превращалась в вино, и это чудо впервые совершилось на свадьбе Диониса и Ариадны. Отто, верный своему методу, отказывается сводить эти рассказы к жреческим фокусам и видит в них подлинный для верующих знак присутствия бога.

Однако за ослепительной истиной волшебства, пишет Отто, поднимается иная, жестокая истина. Раздел о зловещем безумии составляет самую тяжёлую часть его текста. Культ Диониса знал ритуальное преследование женщин на празднике Агрионий, бичевания, человеческие жертвоприношения; мифы полны историй о матерях, растерзавших собственных детей, о дочерях Миния, пожравших сына одной из сестёр, о самом Пентее, разорванном родной матерью. Дионис оказывается не только тем, кто насылает ужас, но и его жертвой: в мифе о Загрее великий охотник сам становится затравленным зверем и растерзан титанами. Здесь Отто делает важное для истории религий замечание, которое нередко упускают популяризаторы: он отвергает модную в его время гипотезу о сакраментальном поедании плоти бога ради приобщения к его силе, указывая, что в традиции, связанной с Дионисом, нигде не говорится о таком усвоении божественных качеств. Жертвенное убийство телёнка в котурнах на Тенедосе он толкует иначе: кровавые деяния бога обращаются против него самого. Дионис, заключает Отто, страшнее всех остальных богов; его спутники среди зверей разделяются на символы плодовитости и символы кровавой страсти, прежде всего пантеру; он родствен эриниям и чудовищам тьмы, а свидетельство Гераклита о том, что Дионис и Аид одно и то же, раскрывает его истинную сферу, сферу смерти.

Кульминацией фрагментов становится раздел о безумном боге, где Отто переходит от описания к философскому истолкованию. Ссылаясь на Гегеля, Ницше, Платона с его учением о вакхической мании философа и Шеллинга, он утверждает, что определённый мир есть продолжение определённого бога, и безумный бог раскрывает суть безумного мира. Суть этого безумия состоит в двойственности: в нём горит творчество и восторг, но шаг дальше начинается помрачение. Тот, кто хочет зачать живое, должен спуститься в чёрные глубины, где жизнь и смерть неразделимы, а первичная тайна бытия названа у Отто безумием, лоном раздвоенности и единством раздвоения. Рождение и юность, по его мысли, всегда переживались древними как соприкосновение с бездной, и наука, лишённая мужества исследовать эти глубины, предпочитает объяснять древние обряды страхом перед призраками. Дионисийское, музыкальное и трагическое начала бросают человека на порог безумия, где необузданность, с трудом покорённая цивилизацией, вырывается наружу. Фрагменты завершаются словами Шеллинга об агрессивном безумии в центре каждой вещи, которое лишь проясняется светом высшего понимания. Так научное исследование незаметно превращается в метафизику, и именно эту метафизику составитель делает ключом ко всему последующему.

Первым литературным текстом сборника стал «Песочный человек» Гофмана, и выбор этот глубоко продуман. Новелла открывается письмами студента Натанаэля, который рассказывает, как в детстве няня пугала его Песочником, бросающим детям в глаза песок, а затем сказочный образ соединился в его сознании с отвратительным адвокатом Коппелиусом, по ночам занимавшимся с отцом какими-то тайными опытами у очага. Подглядев за ними, мальчик едва не лишается глаз, через год отец гибнет при взрыве, а встреча с продавцом барометров Копполой, в котором Натанаэль узнаёт Коппелиуса, пробуждает прежний ужас. Ответное письмо невесты Клары содержит, по существу, рационалистическую и вместе с тем нравственную программу: всё страшное произошло лишь в душе Натанаэля, тёмная сила может овладеть человеком, только приняв его собственный образ, и Клара прямо говорит ему: «Покуда ты в него веришь, он существует и оказывает на тебя свое действие, только твоя вера и составляет его могущество». Гофман, однако, не даёт читателю успокоиться на этом объяснении. Натанаэль погружается в мистическую мечтательность, утверждает, что человек лишь служит игре тёмных сил, называет трезвую Клару бездушным автоматом и влюбляется в Олимпию, дочь профессора Спаланцани, которую видит через подзорную трубу Копполы. Олимпия молчит, отвечает лишь вздохами, танцует в механическом такте, но именно поэтому оказывается идеальной слушательницей, в которой влюблённый поэт слышит собственный внутренний голос. Развязка известна: Олимпия оказывается куклой, лишённой глаз, Натанаэль сходит с ума, а после мнимого выздоровления, взглянув на Клару в ту же подзорную трубу, пытается сбросить её с башни и сам бросается вниз, увидев в толпе Коппелиуса. Новелла, которую позднее Фрейд положил в основу своего эссе о жутком, работает в сборнике как первая иллюстрация того, что безумие начинается с искажения зрения, с утраты способности видеть другого человека, а не собственную проекцию.

Два рассказа Эдгара По в переводе Бальмонта образуют следующий смысловой блок, и их соединение тоже не случайно. «Лигейя» открывается эпиграфом из Джозефа Гленвилла о том, что человек не уступил бы ангелам и не склонился бы перед смертью, если бы не слабость его воли. Рассказчик не помнит, где встретил Лигейю, не знает её фамилии, но подробно описывает её красоту, в которой была странность в соразмерности, её огромные глаза, тайну которых он не может постичь, её исполинскую учёность и такую же исполинскую волю. Лигейя ведёт мужа через метафизические изыскания к мудрости, которая слишком божественна, чтобы не быть запретной, а затем заболевает и с яростной страстью борется со смертью. Перед кончиной она велит прочитать свои стихи о театре, где серафимы смотрят на представление ничтожных кукол, завязка драмы есть грех, а героем трагедии под названием «Жизнь» оказывается Червь-Победитель. Выслушав, умирающая восклицает, обращаясь к Небесному Отцу: «Неужели этот победитель не будет когда-нибудь побежден?» Вдовец, ставший рабом опиума, вводит в мрачный брачный покой английского аббатства новую жену, белокурую Ровену, к которой питает почти демоническую ненависть. Ровена заболевает, в её бокал падают капли рубиновой жидкости, она умирает, а в ночь бдения у тела раз за разом оживает и вновь умирает, пока наконец не встаёт с ложа с чёрными волосами и глазами Лигейи. «Морэлла» строится на той же теме посмертного тождества, но в ещё более беспощадной форме. Учёная жена приобщает мужа к мистическим книгам, к пантеизму Фихте, к пифагорейской палингенезии и шеллинговой философии тождества, к вопросу о том, сохраняется ли личность в смерти; он постепенно начинает тяготиться ею и ждать её смерти. Умирая при родах, Морэлла обещает, что будет жить, и дочь вырастает её точным подобием. Когда отец, надеясь на освобождение от ужаса, несёт ребёнка к купели и, словно по наущению демона, нарекает его материнским именем, девочка отвечает, что это она, и падает мёртвой, а в склепе не обнаруживается никаких следов первой Морэллы. В контексте сборника эти рассказы показывают безумие, порождённое не божественным вторжением, а титанической волей к бессмертию, которая не хочет принимать смерть и потому превращает любовь в одержимость.

«Орля» Мопассана, опубликованная в форме дневника, переносит тему в совсем иной регистр, в мир трезвого буржуазного сознания конца XIX века, увлечённого гипнозом и физиологией нервной системы. Рассказчик, благополучный землевладелец с берегов Сены близ Руана, однажды утром приветствует поклоном проплывающий мимо бразильский трёхмачтовик, и вскоре его начинают мучить тоска и ночные кошмары: кто-то садится ему на грудь, душит и высасывает из него жизнь. Путешествие на гору Сен-Мишель приносит облегчение и разговор с монахом, который на вопрос о невидимых существах отвечает, что мы не видим и стотысячной доли существующего, ведь никто не видел ветра. Вернувшись, герой обнаруживает, что по ночам кто-то выпивает воду и молоко из его графинов, ставит опыты, обвязывает графины кисеёй, натирает губы графитом, но вода всё равно исчезает. В Париже ему кажется, что всё это порождение одиночества, однако сеанс гипноза у доктора Парана, который заодно объявляет веру в Бога порождением первобытного страха, показывает ему, как легко чужая воля подчиняет себе человека. Возвратившись домой, рассказчик видит, как невидимая рука срывает розу, и постепенно утрачивает свободу воли: он не может уехать, не может встать с кресла, вынужден идти в сад есть землянику. В записи четырнадцатого августа он признаётся: «Некто вселился в меня и правит моей душой», и тут же из глубины его отчаяния вырывается молитва к Богу, в существовании которого он не уверен. Узнав из научного журнала об эпидемии безумия в Бразилии, герой связывает её с тем самым кораблём и понимает, что пришло новое существо, Орля, преемник человека на земле, который сделает людей своими рабами и пищей так же, как человек поработил быка и коня. Он не видит своего отражения в зеркале, потому что существо стоит между ним и стеклом, запирает его в доме, поджигает дом, забыв о слугах, которые гибнут в огне, а затем приходит к мысли, что прозрачная плоть Орля, быть может, неуязвима, и ему остаётся только убить себя. Сам Мопассан вскоре впал в тяжёлое психическое расстройство и умер в лечебнице, но в замысле сборника важнее другое: безумие предстаёт здесь как одержимость в почти евангельском смысле, как утрата собственного «я» под властью чужой воли.

Три рассказа Лавкрафта завершают литературную часть, и составитель, очевидно, видел в нём наследника всей предшествующей линии. «Сущий во тьме», один из последних рассказов писателя, построен как реконструкция обстоятельств смерти молодого писателя и художника Роберта Блейка по его дневнику. Поселившись в Провиденсе, Блейк из окна наблюдает далёкий холм с чёрной заброшенной церковью, вокруг которой не летают птицы, отправляется туда, проникает внутрь через подвал и обнаруживает в ризнице запретные оккультные книги, а в башне каменный постамент со шкатулкой, в которой подвешен сияющий многогранный кристалл, и скелет репортёра, пропавшего за сорок лет до того. Записи репортёра излагают историю секты, основанной вернувшимся из Египта археологом, против которой, любопытно заметить, первым предостерёг баптистский проповедник. Кристалл служит окном в иные миры и позволяет вызвать существо, не выносящее света; при отключениях электричества итальянцы окрестного квартала окружают церковь кордоном свечей и распятий, а Блейк, всё теснее связанный с этим существом, связывает себе на ночь ноги, чтобы во сне не уйти в башню. В последнюю грозовую ночь свет гаснет, существо вырывается наружу, и Блейка находят мёртвым у окна; последние строки его дневника фиксируют, как его сознание сливается с сознанием твари из тьмы, как свет становится тьмой, а тьма светом. «Музыка Эриха Цанна» рассказывает о бедном студенте метафизики, поселившемся на загадочной улице, которую он потом не может найти ни на одной карте, и о немом старике-музыканте, по ночам играющем на виоле странные неземные мелодии. Постепенно выясняется, что музыка Цанна есть не столько искусство, сколько заслон против того, что находится за единственным окном мансарды, и в решающую ночь, когда Цанн в отчаянии играет всё неистовее, перед рассказчиком встают видения кружащихся сатиров, менад и вакханок, окно разбивается, и вместо огней города за ним открывается беспредельная тьма, полная движения и музыки, а сам музыкант оказывается мёртв, хотя его смычок продолжает двигаться. Наконец, «Потусторонний» в переводе самого Головина есть монолог существа, выросшего в тёмном замке без зеркал, без людей и без солнца, которое, поднявшись на башню в жажде света, выходит на землю, приходит к освещённому замку, где веселится общество, и вызывает у всех панический ужас. Увидев в проёме чудовищную, гниющую пародию на человеческий облик, рассказчик протягивает руку и касается холодной поверхности зеркала. Эта финальная сцена словно собирает воедино мотивы всей книги: глаза и оптику Гофмана, посмертное тождество По, отсутствующее отражение Мопассана.

Послесловие Головина, озаглавленное просто «Дионис», представляет собой самостоятельное эссе, задуманное, по словам автора, для расширения ассоциативного пространства основного текста Отто. Оно перемежается фрагментами, приписанными позднеантичным авторам и комментаторам Нонна, причём некоторые из этих источников, например сочинение об охоте титанов за Дионисом, приписанное неоплатонику Гиероклу, или «Дионисии» Валерия Флакка, известного по «Аргонавтике», не удаётся отождествить с известным корпусом античной литературы, и это заставляет видеть в них скорее литературную игру составителя, чем подлинные цитаты. Фрагменты эти подчёркнуто эротичны и гротескны. Собственная мысль Головина строится на учении о четырёх стихиях: современная эпоха, по его убеждению, находится под властью «земли», то есть холодного расчёта, геометрии, причинно-следственного мышления, тогда как мир Диониса есть мир «воды», текучих метаморфоз, сна и опьянения. Отсюда диагноз эпохи, который составитель формулирует без обиняков: современная коллективная «душа отравлена страхом и его производными — рацио, расчетом, отчуждением». Далее Головин развивает учение об эросе, опираясь на орфическую теогонию, Бахофена и герметическую символику, говорит о борьбе мужского и женского начал, об андрогинии, о «внутренней женщине» как противовесе земной женщине с её ценностями покоя, комфорта и карьеры, и отвергает аскетическое умерщвление плоти как путь к ещё более тяжкому рабству. Головин спорит и с самим Отто, который, по его мнению, остаётся в плену оппозиции жизни и смерти, легитимной лишь с точки зрения монотеизма, тогда как язычество не знало смерти как растворения в ничто; монотеистические учения о загробной жизни он называет неясными и противоречивыми, а мышление в категориях единого Бога и его Врага считает признаком диктатуры логоса. Завершая эссе, составитель признаёт, что персонажи собранных рассказов вовсе не похожи на античных героев: это скорее неврастенические романтики, и сама их способность называть происходящее «чудесным» выдаёт робость эпохи, признающей лишь нормативную реальность. В конце книги помещён сонет Эллиса «Безумие», завершающийся образом безумного лика отвергнутого Бога, и несколько фраз о литературе беспокойного присутствия, которая, подобно новой музыке у Стравинского, не обязана разрешать диссонанс в гармонию.

Книга полезна прежде всего тем, кто занимается историей религий и антиковедением, ибо фрагменты Отто, пусть и неполные, дают русскому читателю доступ к одной из классических работ о греческой религии, написанной с редким для науки уважением к предмету. Студенты богословия, изучающие религиозную среду раннего христианства, найдут здесь богатый и конкретный материал о дионисийском культе, без знания которого трудно понять многие страницы раннехристианской апологетики и полемики, а также споры XIX и XX веков о мнимом языческом происхождении христианских таинств. Литературоведам и любителям литературы сборник предлагает удачно подобранную линию европейской «ночной» прозы от романтизма до американского ужаса, причём в качественных переводах, среди которых бальмонтовские переводы По сами по себе являются памятником русского символизма. Пастырям и христианским педагогам, работающим с молодёжью, эта книга может пригодиться иначе: она с исключительной ясностью показывает, как устроена притягательность тьмы, почему культура ужаса, оккультизма и «расширенного сознания» обладает такой силой и какие философские предпосылки за ней стоят. Послесловие же Головина даёт из первых рук образец мировоззрения, которое сегодня нередко выдаёт себя за глубину и «традицию». Читателю неподготовленному, склонному к тревоге или к оккультизму, книгу стоит рекомендовать с осторожностью: её тон сознательно размывает границу между духовным опытом и разрушением личности.

Достоинства сборника несомненны, и главное из них есть текст Отто. Это исследование, при всей своей поэтичности, держится на огромном знании источников, от Гомера, Пиндара и Еврипида до орфических гимнов, Плутарха, Павсания и эпиграфики, и вместе с тем проникнуто последовательной методологической позицией. Отто убедительно показывает несостоятельность многих редукционистских объяснений, которые сводили бога к историческим миграциям культов или к магии плодородия, и настаивает, что религиозное явление надо понимать изнутри, из того, как оно переживалось верующими. Для богослова эта установка ценна: религия не сводится к проекции страхов, а серьёзность к чужому культу не означает его принятия. Особенно важно упомянутое выше трезвое возражение Отто против гипотезы о сакраментальном поедании бога, гипотезы, которую в начале XX века охотно переносили на христианскую Евхаристию. Второе достоинство книги есть продуманность композиции литературной части. Рассказы связаны не только общей темой безумия, но и сквозными мотивами: глаза и зеркала, двойники и посмертное тождество, подмена воли, музыка как граница миров, свет и тьма. Читатель, внимательно прошедший книгу от начала до конца, получает своего рода феноменологию распада личности, представленную в художественной форме. Вместе с тем у книги есть существенные слабости, и касаются они прежде всего не отдельных текстов, а замысла составителя. Первая слабость носит текстологический и научный характер. Фрагменты Отто даны без указания на то, что именно и в каком объёме опущено, без примечаний, позволяющих проверить ссылки, а перевод Головина, насыщенный латинизмами вроде фасцинации, эвокации, донатора и теистической функциональности, нередко окрашивает строгий немецкий текст в цвета собственной эссеистики переводчика. В послесловии же, как уже сказано, приводятся фрагменты, происхождение которых невозможно установить, и читатель, не знакомый с античной литературой, может принять литературную игру за свидетельство источников. Для издания, претендующего на квалифицированный анализ проблемы, это серьёзный изъян.

Вторая слабость глубже и касается внутреннего противоречия между тезисом составителя и материалом, которым он этот тезис иллюстрирует. Книга обещает показать сакральное безумие, открывающее качественно иные миры, но ни один из собранных рассказов не изображает безумия, которое освобождает или возвышает. Натанаэль погибает, разбившись о мостовую, герои По превращают любовь в одержимость и тлен, герой Мопассана сжигает своих слуг и приходит к мысли о самоубийстве, Блейк и Цанн умирают в ужасе, а «потусторонний» узнаёт в зеркале гниющего мертвеца. Сам Головин честно признаёт, что эти персонажи суть неврастенические романтики, а не дионисийские герои, но выход из противоречия ищет в упрёке современному читателю, который якобы трусливо держится за нормативную реальность. Между тем внимательное чтение подсказывает иной вывод: великие писатели, собранные в этой книге, вовсе не прославляют выход за пределы разума, а с огромной художественной силой свидетельствуют о его цене. Мопассан, давая слово доктору, объявившему Бога порождением страха, показывает, как его герой в отчаянии взывает к этому Богу. Лавкрафт, убеждённый материалист, заставляет героев искать спасения в свете, а защита от тьмы в «Сущем во тьме» исходит от простых людей со свечами и распятиями, хотя к их вере автор относится с иронией. Гофман устами Клары формулирует почти пастырскую мысль о том, что тёмная сила получает власть над человеком лишь тогда, когда он сам даёт ей место в своей душе. Литература оказывается мудрее составителя.

Третья линия критики связана с богословской оценкой, которую участники клуба вправе ожидать от рецензии. Книга явно предполагает, что читатель увидит в Дионисе архетип, по отношению к которому христианство есть лишь одна из поздних форм «диктатуры логоса». Параллели действительно существуют, и Отто приводит материал, который в XIX и XX веках многократно использовался для того, чтобы представить Христа очередным «умирающим и воскресающим богом»: дважды рождённый сын небесного отца и смертной матери, страдающий и растерзанный бог, сошествие в царство мёртвых ради спасения матери, превращение воды в вино, зимний праздник младенца в колыбели. Христианский читатель не должен ни бояться этих сходств, ни преувеличивать их. Древние апологеты, от Иустина Философа до Климента Александрийского, хорошо знали дионисийские мистерии, но важнее сходств различия, и именно текст Отто позволяет их ясно увидеть. Дионис, по описанию самого Отто, насылает безумие, разрывает узы брака, превращает добродетельных матерей в детоубийц, и его кровавые деяния обращаются против него самого; его страдание есть следствие собственной жестокости, вписанное в вечный круговорот жизни и смерти, наслаждения и кошмара. Страдание Христа есть добровольное, единократное и невинное самоприношение ради других, а Его воскресение не возвращает мир в цикл метаморфоз, а побеждает смерть как врага. В евангельской истории о гадаринском бесноватом исцелённый человек обнаруживается сидящим у ног Иисуса одетым и в здравом уме: Христос не похищает разум, а возвращает его. Чудо в Кане не опьяняет до исступления, а восстанавливает радость человеческого брачного пира, который Дионис, по Отто, как раз разрушает.

Особого внимания заслуживает тема, которую книга затрагивает, но не раскрывает, и которая для христианского читателя является центральной: тема безумия креста. Апостол Павел в первой главе Первого послания к Коринфянам говорит, что слово о кресте для погибающих есть юродство, а для спасаемых сила Божия, что Бог благоволил юродством проповеди спасти верующих и что немудрое Божие премудрее человеков. На первый взгляд, это близко к тезису составителей о безумии, превосходящем разум. На деле же речь идёт о противоположном. Павловское «безумие» не есть экстатическое разрушение сознания, а Премудрость Божия, которая кажется безумием гордому разуму, потому что открывается в немощи, позоре и смерти распятого Мессии. Это безумие не отменяет разума, а исцеляет и просвещает его; недаром тот же Павел перед Фестом, обвинившим его в сумасшествии от многой учёности, отвечает, что не безумствует, а произносит слова истины и здравого смысла, а в четырнадцатой главе того же послания к Коринфянам требует, чтобы духи пророческие были послушны пророкам, ибо Бог не есть Бог неустройства, но мира. Иными словами, христианство знает и восторг, и откровение, превосходящее рассудок, но никогда не отождествляет их с утратой личности и свободы. Именно эту утрату с беспощадной точностью изображают Мопассан и Лавкрафт, и в этом смысле их рассказы могут служить почти апофатическим свидетельством: где действует чужая воля, там человек становится рабом, тогда как, по слову апостола, где Дух Господень, там свобода.

С той же богословской точки зрения обращает на себя внимание, что многие тексты сборника неосознанно вращаются вокруг христианских образов, извращая или пародируя их. Лигейя в предсмертном вопле спрашивает, неужели Червь-Победитель никогда не будет побеждён, и для христианского читателя этот вопрос имеет ответ в том же Первом послании к Коринфянам, где говорится, что последний враг истребится смерть, и звучит торжествующее «смерть, где твое жало?». В «Морэлле» крещение, таинство нового рождения и имени, превращается в обряд вызова умершей, а червь, который не хочет умереть, отсылает к евангельскому образу геенны. В «Сущем во тьме» противостояние света и тьмы прямо напоминает пролог Евангелия от Иоанна, хотя для Лавкрафта свет есть лишь физическое явление, а не Тот, Кто просвещает всякого человека. Головин проходит мимо этих связей, ограничиваясь пренебрежительными замечаниями о монотеизме и искуплении. Его критика христианства опирается не на разбор действительного учения, а на представление о нём как о системе жёстких оппозиций, порождённых страхом и рассудочностью, представление, которое опровергается уже патристической традицией с её апофатикой, мистическим опытом и юродством Христа ради.

Наконец, нельзя не отметить моральный тон послесловия. Призыв разрушить свой дом и построить лодку, отказаться от долга и заботы о ближних как от проявлений «земной» несвободы, эстетизация жестокости и оргии есть не столько философская позиция, сколько программа, ведущая именно туда, куда приходят герои собранных рассказов. Читатель, прошедший с Натанаэлем, рассказчиком «Орля» и Робертом Блейком их путь до конца, вправе усомниться, что храм Диониса предложил бы им лучшее исцеление, чем психиатр. При всём этом книга остаётся честным и потому поучительным документом. Она с редкой отчётливостью показывает, что вопрос о безумии есть вопрос не только медицинский, но и духовный, что человек не может жить одним расчётом и что жажда иного мира, превосходящего плоский рационализм, глубоко укоренена в человеческой природе. Ошибка составителя не в том, что он поставил этот вопрос, а в том, что предложил на него ответ, который его собственные тексты опровергают. Для богословского клуба «Безумие и его бог» может стать хорошим поводом для серьёзного разговора о том, чем экстаз отличается от откровения, одержимость от вдохновения, а безумие мира от того безумия проповеди, которым, по слову апостола, Богу угодно было спасти верующих.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!