Шарон - Иудея под римским владычеством

Монография Надава Шарона «Иудея под римским владычеством. Первое поколение безгосударственности и его наследие» посвящена короткому по хронологическим меркам, но исключительно насыщенному тридцатилетию между смертью царицы Александры Саломеи в 67 году до н. э. и завоеванием Иерусалима Иродом и римским полководцем Соссием в 37 году до н. э. Уже выбор этого периода является исследовательским тезисом. Историография эпохи Второго Храма традиционно значительно больше внимания уделяла восстанию Маккавеев, зрелому Хасмонейскому государству, царствованию Ирода, I веку н. э., Великому восстанию 66–70 годов и разрушению Второго Храма. Промежуток между поздними Хасмонеями и Иродом нередко превращался в переходный фон. Шарон, напротив, ставит его в центр исследования и утверждает, что именно здесь произошло изменение, значение которого нельзя сводить к подготовке более известных событий: в 63 году до н. э. Помпей подчинил Иудею Риму, и существовавшее около восьмидесяти лет суверенное Хасмонейское государство фактически прекратило существование.

Из этой постановки проблемы вытекает двухчастная архитектура книги. Первая часть представляет историческую реконструкцию 67–37 годов до н. э.; вторая исследует последствия произошедшего для иудейского общества, религиозного сознания и отношений с Римом. Тем самым Шарон соединяет политическую историю с историей религии. Его интересует не только последовательность гражданских войн, римских интервенций, династических конфликтов и назначений, но и то, каким образом потеря собственного государства могла изменить формы коллективной идентичности, представления об иностранной власти, эсхатологические ожидания и институты иудаизма. Такой переход от Ereignisgeschichte к истории долговременных последствий является главным методологическим достоинством книги.

Автор начинает с историографического парадокса. Иосиф Флавий описывает рассматриваемое тридцатилетие довольно подробно: ему посвящена значительная часть первой книги «Иудейской войны» и практически вся четырнадцатая книга «Иудейских древностей». Тем не менее специальное изучение эпохи значительно отставало от исследования соседних периодов. Шарон связывает это с несколькими факторами. Катастрофа 70 года естественно затмила более раннюю утрату суверенитета; флавианская пропаганда представляла победу Веспасиана и Тита так, словно Иудея только тогда была покорена Римом; христианская историографическая традиция сделала разрушение Храма событием особого богословского значения; в еврейской памяти религиозная катастрофа уничтожения Храма также оказалась заметнее политического перелома 63 года; наконец, современная сионистская память была значительно сильнее заинтересована в возникновении Хасмонейского государства, чем в обстоятельствах его падения. Это не означает, что Шарон объявляет всю предшествующую историографию ошибочной. Его аргумент тоньше: привычная периодизация сама способна направлять исследовательское внимание и тем самым скрывать процессы, которые не укладываются в установленные водоразделы.

Особое значение поэтому получает методика работы с источниками. Главным непрерывным повествованием остаётся Иосиф Флавий, но Шарон категорически отказывается как от наивного доверия ему, так и от радикального скептицизма, при котором восстановление событий объявляется невозможным. Автор подробно рассматривает историю изучения Иосифа — от Quellenkritik XIX–начала XX века, стремившейся за каждой фразой обнаружить источник, до композиционной критики, подчёркивающей творческую роль самого историка. Собственную позицию Шарон формулирует хорошо выверенной фразой: «Таким образом, вопрос не в том, можем ли мы изучать историю по древним источникам, а в том, насколько обширны знания по истории, которые мы можем получить». Историческая реконструкция для него возможна, но лишь после анализа происхождения свидетельств, интересов авторов, противоречий между версиями и способов литературной переработки материала.

Важнейшим источником Иосифа для рассматриваемой эпохи Шарон считает Николая Дамасского — придворного историка, друга и советника Ирода. Это объясняет огромную информативность повествования и одновременно его потенциальную тенденциозность. Николай был заинтересован в семье Антипатра и особенно в Ироде; следовательно, реконструкция конфликтов последних Хасмонеев неизбежно требует учитывать проиродианскую перспективу. Однако Иосиф не просто копировал Николая. В «Иудейских древностях» он привлекает дополнительные еврейские традиции, Страбона, римские документы и другие материалы, иногда изменяет композицию и привносит собственную перспективу. Шарон постоянно использует различия между «Иудейской войной» и «Иудейскими древностями» как исторический инструмент, а не как повод механически предпочесть одну версию другой.

Объём введения оправдан сложностью материала. Помимо Иосифа и Николая рассматриваются Диодор Сицилийский, Цицерон, Страбон, Ливий, Аппиан, Кассий Дион, Псалмы Соломона, Кумранские свитки, раввинистические параллели и греко-римские документы, сохранённые Иосифом. Особенно показателен анализ документального корпуса четырнадцатой книги «Древностей». Шарон признаёт апологетическую заинтересованность Иосифа в демонстрации римской благосклонности к иудеям, но вслед за Мириам Пуччи Бен Зеев считает основную часть документов подлинной. Ошибки, несогласованности и повреждения он объясняет сложной историей копирования, переводов и архивной передачи. Таким образом, введение служит не формальной справкой об источниках, а методологическим обоснованием всей последующей реконструкции.

Первая глава начинает рассказ со смерти Александры Саломеи. Наследственный спор между её сыновьями Гирканом II и Аристобулом II быстро перерастает в гражданскую войну. В конфликт вмешивается Антипатр Идумеянин, поддержавший Гиркана и добившийся помощи набатейского царя Ареты III. Внутренняя борьба создаёт ситуацию, в которой Рим получает возможность выступить арбитром. Шарон особенно внимательно исследует последовательность контактов с римскими представителями — Скавром, а затем Помпеем — и конкурирующие делегации, пытавшиеся привлечь империю на свою сторону. Важен его анализ свидетельства о третьей делегации, которая якобы отвергала обоих Хасмонеев и требовала восстановления прежнего устройства под властью первосвященника. Вместо буквального принятия сообщения как свидетельства народного неприятия монархии Шарон рассматривает возможность того, что подобная картина могла отвечать римской или проиродианской легитимации вмешательства.

Кульминацией становится осада Иерусалима Помпеем в 63 году до н. э. Для Шарона это не просто смена внешнеполитического положения. Помпей вошёл в храмовое святилище, восстановил Гиркана как первосвященника, но не вернул ему царский титул, резко сократил территорию Иудеи и подчинил её римскому контролю. Ключевой свидетель — сам Иосиф Флавий, резюмирующий происходящее как утрату свободы и переход в подданство Риму. С этого момента Шарон и отсчитывает «первое поколение безгосударственности».

Дальнейшие события подтверждают, насколько нестабильным оказалось новое устройство. Александр, сын Аристобула, поднимает вооружённое сопротивление; сам Аристобул пытается вернуться к власти; Габиний реорганизует территорию и политические структуры; римские военные вмешательства становятся повторяющимся элементом иудейской жизни. Поход Красса и разграбление храмовых сокровищ перед его парфянской кампанией добавляют к политическому подчинению религиозное унижение. После поражения Красса при Каррах регион вступает в ещё более сложную фазу борьбы Рима и Парфии. Шарон показывает, что иудейская политика теперь постоянно определяется внешними конфликтами сверхдержав.

Вторая глава переносит повествование в эпоху Цезаря. После гибели Помпея происходит новое перераспределение лояльностей. Антипатр и Гиркан оказывают помощь Цезарю в Александрийской войне, хотя источники по-разному распределяют заслуги между ними. Шарон снова выявляет вероятную проантипатровскую тенденцию Николая Дамасского и сопоставляет её с документальными свидетельствами. Цезарь подтверждает положение Гиркана как первосвященника и этнарха, предоставляет иудеям ряд привилегий, а Антипатр усиливает своё фактическое влияние. Именно в этой среде начинается стремительное возвышение его сына Ирода.

Эпизод с деятельностью Ирода в Галилее особенно важен, поскольку непосредственно связан с более широкой проблемой книги: кем были люди, называемые источниками λῃσταί — обычными разбойниками или политическими мятежниками? Уже здесь Шарон показывает, что привычный перевод «бандиты» способен скрывать политический характер сопротивления. Суд над Иродом, вмешательство римского наместника, убийство Цезаря, тяжёлые поборы Кассия, убийство Антипатра и месть Ирода разворачиваются на фоне непрерывной зависимости внутренней политики от римских гражданских войн.

Парфянское вторжение 40 года до н. э. становится решающим поворотом. Антигон Маттафий, сын Аристобула, при парфянской поддержке получает царскую власть; Гиркан лишается возможности оставаться первосвященником после физического увечья; Фазаил погибает, а Ирод бежит. Однако именно внешняя зависимость, которая позволила Антигону стать царём, становится основанием для возвышения его противника: в Риме сенат объявляет Ирода царём Иудеи. В кампании 39–37 годов Ирод возвращается при римской поддержке и после тяжёлой осады совместно с Соссием берёт Иерусалим. Антигон казнён по приказу Антония. Последняя политическая попытка восстановления Хасмонейской монархии завершается, а Ирод в последующие годы методично устраняет представителей династии. Первая часть, таким образом, показывает не одномоментное исчезновение независимости, а тридцатилетний процесс, внутри которого Рим постепенно становится высшим источником легитимности.

Третья глава открывает вторую, интерпретационную половину книги и обращается к Кумрану. Для Шарона кумранская литература особенно ценна потому, что позволяет увидеть римское завоевание не только глазами позднейшего историка, но и через тексты религиозного сообщества, существовавшего внутри самого кризиса. Центральным становится вопрос о киттимах. В Пешере на Аввакума и Пешере на Наума их отождествление с римлянами практически несомненно; значительно больше дискуссий вызывает военная литература Кумрана. Шарон полемизирует с датировками и реконструкциями, которые относят её киттимов к более ранним эллинистическим державам, и последовательно защищает римскую идентификацию.

Это позволяет ему оспорить модель постепенного перехода Кумранской общины от нейтрального или даже благожелательного отношения к Риму к поздней ненависти. Он подчёркивает различие жанров: пешер интерпретирует определённый пророческий текст, тогда как «Свиток войны» строит значительно более свободный эсхатологический сценарий. Поэтому различия в выражениях не обязательно свидетельствуют о смене политических взглядов. Двойственное отношение к Риму может существовать одновременно: римляне оказываются Божьим средством наказания нечестивых правителей Иудеи и вместе с тем сами остаются нечестивой империей, которой предстоит суд. Шарон точно резюмирует эту структуру: «они являются орудием гнева Божьего и сами являются объектом гнева Божьего».

Такой анализ имеет значение значительно большее, чем вопрос о датировке свитков. Римское завоевание становится событием, которое требует от секты переосмыслить собственную священную историю. Падение Хасмонеев могло подтверждать убеждение кумранцев, что успех официального иерусалимского руководства был ложным и временным; одновременно появление Рима в роли нового господина страны заставляло включить империю в эсхатологическую картину. Историческая катастрофа, таким образом, не просто иллюстрирует уже готовое богословие, но воздействует на способы прочтения пророческих текстов.

Четвёртая глава исследует противоположный аспект наследия первого поколения римского владычества — формирование конфликтной модели иудейско-римских отношений. На протяжении 67–37 годов источники постоянно сообщают о восстаниях, вооружённых отрядах, осадах, казнях и римских военных операциях. Но интерпретация этой нестабильности далеко не очевидна. Можно воспринимать её преимущественно как продолжение внутридинастической гражданской войны, в которой претенденты на власть лишь используют Рим и его противников. Шарон утверждает, что такая модель недостаточна.

Особенно важна здесь его критика источниковой перспективы. Николай Дамасский был связан с Иродом, а Ирод — с римской системой власти; Иосиф Флавий писал после собственного участия в восстании 66 года и имел причины объяснять катастрофу внутренней распрей, а не неизбежной несовместимостью иудейского общества с имперским господством. Поэтому терминология источников может деполитизировать противников, представляя их как разбойников или нарушителей порядка. Шарон не утверждает, что любое насилие было сознательной национально-освободительной борьбой. Он показывает более осторожно, что множество выступлений были направлены против римлян или поставленных ими правителей, пользовались заметной поддержкой и взаимодействовали с противниками Рима, прежде всего с Парфией. Мотивы династических лидеров и мотивы их последователей также могли различаться.

В этом контексте 63 год становится началом накопленной памяти о завоевании, территориальных потерях, налоговом подчинении, вторжении в священное пространство и внешнем контроле над местной политикой. Великая война 66 года не выводится из одного события столетней давности и не объясняется существованием непрерывной организованной «партии сопротивления». Сильная сторона Шарона именно в отказе от такой механической генеалогии. Он предлагает говорить о сформировавшейся модели отношений, внутри которой иностранное господство неоднократно порождало вооружённый ответ, а римская сторона отвечала репрессией и дальнейшим ограничением автономии. Поэтому события 66–70 годов получают более глубокую предысторию, чем обычно допускает фокус на непосредственных причинах восстания.

Пятая глава содержит наиболее оригинальную и одновременно наиболее дискуссионную часть монографии. Шарон спрашивает, какие институциональные и религиозные изменения могли возникнуть именно вследствие утраты суверенитета. Его основная категория — «полудиаспора». Иудеи продолжали жить на своей земле, Иерусалим и Храм существовали, но верховная политическая власть находилась вне их сообщества. В этом смысле положение жителей Иудеи стало структурно приближаться к положению евреев диаспоры. Автор формулирует это максимально ясно: «Иными словами, в этот период в самой Иудее наблюдалась практически полная диаспорная реальность».

Одно из главных последствий — более чёткое разделение религиозной и политической власти. Хасмонейские правители объединяли первосвященство с государственным управлением; после Помпея Гиркан сохраняет первосвященство, но высшая политическая власть фактически принадлежит Риму и его представителям. Шарон обращает особое внимание на титул этнарха, который Цезарь подтверждает за Гирканом. Такой титул хорошо соответствует управлению народом как этническим сообществом без полноценного суверенитета и имеет параллели в диаспоре. Сходным образом рассматривается синедрион. Автор осторожно выступает против безусловного перенесения позднейшего образа единого верховного Синедриона на раннеримскую эпоху, но считает знаменательным появление и закрепление самого институционального языка советов в условиях нового политического порядка.

Следующий шаг аргументации касается Храма. Шарон не утверждает, что в I веке до н. э. он перестал быть центром иудаизма — подобное утверждение противоречило бы источникам. Речь идёт о начале процессов, ослаблявших его исключительность как единственного организационного центра жизни. Помпей вторгается в Святое святых, Красс изымает сокровища, первосвященство оказывается зависимым от внешней власти, а политическая жизнь всё меньше совпадает с храмовым руководством. Параллельно возрастает значение таких форм организации религиозной жизни, которые способны существовать вне суверенного государства и даже вне Иерусалима.

В этом контексте Шарон обсуждает синагогу как институт, давно знакомый диаспоре и постепенно укореняющийся в самой Иудее. Более интенсивное включение страны в единое римско-средиземноморское пространство облегчает взаимное влияние между Иудеей и диаспорными общинами. Сходным образом рассматривается возможное возвышение фарисеев: их акцент на образе жизни, интерпретации Торы и формах религиозности, менее зависимых от прямого политического контроля над государством и Храмом, потенциально лучше соответствовал новой реальности, чем прежняя связь саддукейских элит со священнической властью. Здесь аргументация становится заметно более гипотетической, и сам характер источников не позволяет достичь той же степени уверенности, что в реконструкции кампаний Помпея или Ирода.

К этому же комплексу изменений Шарон относит усиление мессианских ожиданий, прежде всего давидической модели. Псалом Соломона 17 с ожиданием праведного Давидова царя появляется именно в мире, где реальная Хасмонейская монархия рушится под иностранной властью. Кумранские тексты также демонстрируют интенсивную мессианскую рефлексию. Автор осторожно предполагает, что утрата собственного царства могла стимулировать перенос надежды на будущего идеального правителя. В итоговой перспективе эта линия оказывается значимой и для истории раннего христианства: если римское господство и безгосударственность способствовали развитию мессианского дискурса, то они составляют важную часть исторической среды, в которой позднее возникает движение Иисуса. Однако книга только намечает этот вывод; специального исследования происхождения христианства она не предпринимает.

Итоговая глава сводит две линии наследия 67–37 годов. Первая ведёт к катастрофе: начало римского господства создаёт модель конфликтных отношений, которая в последующие поколения будет неоднократно воспроизводиться и в конце концов приведёт к большим войнам. Вторая ведёт к адаптации: именно существование без собственного суверенного государства стимулирует формы идентичности и организации, способные функционировать при иностранной власти. Шарон подводит итог: «Этот период, по сути, стал началом (полу)диаспорных условий и диаспорных институтов в Иудее». В такой конструкции особенно важно, что одна и та же историческая трансформация одновременно производит сопротивление и приспособление. Иудаизм не реагирует на империю каким-то одним способом.

Отсюда следует наиболее провокационный итог монографии: «63 год до н.э. следует рассматривать как переломный момент в еврейской истории, не менее значимый, чем 70 год н.э.». Эту фразу не стоит понимать так, будто Шарон отрицает уникальное значение разрушения Второго Храма. Его задача — исправить историографический дисбаланс. 70 год был катастрофой Храма и войны, но утрата государственной самостоятельности произошла более чем столетием раньше. Поэтому некоторые формы жизни, которые позволили иудейскому обществу продолжить существование после 70 года, не возникли внезапно из руин Иерусалима, а могли иметь продолжительную предысторию в первом столетии римского владычества.

Восемь приложений существенно усиливают исследование. Это не склад побочных материалов, а техническое продолжение основной аргументации. В приложении A сопоставляются повествования Иосифа об осаде Гирканом сторонников Аристобула с раввинистическими параллелями и исследуется развитие предания. Приложение B разбирает вопрос, чеканил ли Гиркан II собственную монету, и показывает, насколько опасно строить политическую реконструкцию на аргументе от отсутствия нумизматического материала. Приложение C возвращается к термину λῃσταί и подробно проверяет, насколько оправдан его нейтральный перевод как «бандиты»; вывод поддерживает основной тезис главы 4 о том, что в ряде случаев речь идёт о политических повстанцах.

Приложение D анализирует предание о суде над Иродом. Приложения E и F посвящены хронологии завоевания Иерусалима Иродом и Соссием и вопросу о сообщениях о взятии города в «день поста». Шарон показывает, что традиционное отбрасывание свидетельства о Йом-Киппуре как хронологически невозможного менее убедительно, чем иногда предполагается. В приложении G он предлагает увидеть в одном из фрагментов Пешера Исаии отражение первой неудачной попытки Ирода овладеть Иерусалимом в 39 году до н. э., что одновременно подкрепляет римскую идентификацию киттимов. Наконец, приложение H критически рассматривает попытку связать известное погребение из Гиват-ха-Мивтар с Антигоном, последним Хасмонейским царём. Вместе приложения демонстрируют широту методического инструментария автора: филология, источниковедение, сравнительная традиция, хронология, нумизматика и археология работают как взаимная проверка исторических выводов.

Сильнейшей стороной книги является именно источниковедческая дисциплина. Шарон редко удовлетворяется единичным сообщением и постоянно задаёт вопрос, откуда оно могло происходить, чьи интересы представляет, насколько оно согласуется с другими версиями и что может объяснить расхождение. При этом он не превращает критику источников в самоцель. Детальный анализ необходим ему для более широкой исторической гипотезы. Поэтому книга способна заинтересовать одновременно специалиста по Иосифу Флавию, исследователя Кумрана и историка римского Востока.

Второе важное достоинство — преодоление искусственного разделения политической и религиозной истории. Шарон убедительно показывает, что для эпохи Второго Храма государственное устройство, храм, первосвященство, этническая принадлежность, имперское господство и эсхатологические ожидания нельзя рассматривать как автономные сферы. Завоевание Помпея было политическим событием, но его значение проявлялось также в сакральном пространстве Храма и в религиозном языке последующих текстов. В свою очередь, Кумранская эсхатология не является закрытой системой идей, безразличной к происходящему вокруг: изменение имперской реальности влияет на способы прочтения пророков.

Не менее существенна историографическая продуктивность переноса водораздела к 63 году до н. э. Даже если читатель не согласится с формулой о равнозначности 63 и 70 годов, Шарон убедительно доказывает необходимость различать потерю суверенитета и разрушение Храма. Это два разных процесса, разделённых более чем столетием. Такое различение особенно полезно для исследований раннего иудаизма и новозаветного контекста, поскольку общество времён Иисуса уже несколько поколений существовало в мире, где собственная религиозная традиция сочеталась с отсутствием полной политической независимости.

Однако именно наиболее оригинальная часть тезиса требует и наибольшей осторожности. Категории «государство», «суверенитет», «безгосударственность», «национализм» и особенно «полудиаспора» неизбежно несут современный концептуальный багаж. Шарон осознаёт проблему и специально защищает использование таких терминов как исторического «перевода» реалий прошлого. Это снимает обвинение в бессознательном анахронизме, но не полностью устраняет методологический риск. Хасмонейская Иудея не была национальным государством современного типа, а зависимость от Рима могла принимать разные формы клиентской монархии, этнархии и косвенного управления. Поэтому термин «безгосударственность» полезен как аналитическое сокращение, но его нельзя читать слишком буквально.

С этим связана и формула о 63 годе как переломе «не менее значимом», чем 70-й. Она продуктивна как историографическая коррекция, но два события трудно измерить по одной шкале. В 63 году сохраняются Храм, культ, первосвященство, Иерусалим и значительная часть прежних социальных структур; в 70 году уничтожение Храма радикально меняет саму институциональную конфигурацию палестинского иудаизма. Достижение Шарона состоит не в доказательстве того, что две катастрофы идентичны по масштабам, а в гораздо более обоснованном тезисе: потерю политического суверенитета нельзя ретроспективно растворять в последующей храмовой катастрофе.

Наиболее дискуссионны отдельные причинные связи пятой главы. Появление или укрепление этнархии и синедриона действительно хорошо соответствует ситуации иностранного господства. Значительно сложнее доказать, что именно утрата суверенитета непосредственно содействовала распространению синагоги, ослаблению исключительной храмовой ориентации, возвышению фарисеев или развитию определённого типа мессианизма. Здесь источники позволяют говорить скорее о вероятности, взаимном соответствии процессов и благоприятной среде, чем о строгой причинности. Сам переход от хорошо документированной политической реконструкции первых двух глав к истории социальных и религиозных трансформаций неизбежно увеличивает долю гипотез.

Сходная проблема возникает в четвёртой главе при определении мотивов сопротивления. Шарон убедительно показывает, что терминология Иосифа и Николая может деполитизировать противников Рима и Ирода. Но обратная реконструкция также требует осторожности. Вооружённая группа могла одновременно выражать династическую лояльность Хасмонеям, локальные социальные интересы, неприятие налогов, личную преданность лидеру и сопротивление иностранной власти. Категории «бандит» и «повстанец» не всегда взаимоисключающи в условиях древнего общества. Сильная сторона автора состоит в том, что он в основном признаёт эту множественность, хотя общий тезис книги естественно склоняет интерпретацию к антиримскому измерению.

Гипотеза о киттимах тоже зависит от сложной датировки Кумранского корпуса. Аргумент Шарона о римской идентификации хорошо проработан и особенно убедителен для пешаримов, но более широкий перенос на всю военную литературу связан с реконструкцией последовательности редакционных слоёв и исторических аллюзий, которая остаётся предметом научной дискуссии. Это не слабость исследования в строгом смысле; скорее, граница материала, где даже хорошая аргументация не может дать такой же степени уверенности, как датированный римский документ.

Наконец, заключительная связь с происхождением раннего христианства имеет характер перспективы дальнейшего исследования. Книга действительно показывает среду, в которой иностранная власть, память о национальном царстве и давидические ожидания образовывали значимый комплекс. Но от этого ещё далеко до доказательства конкретной генеалогии мессианского движения Иисуса. Сам Шарон не делает раннее христианство самостоятельным объектом монографии, поэтому правильнее воспринимать заключительные замечания как указание на значение его результатов для новозаветных исследований, а не как завершённую теорию происхождения христианской мессианологии.

Книга рассчитана прежде всего на подготовленного читателя. Огромное количество ссылок на Иосифа Флавия, греко-римскую историографию, Кумранские рукописи, раввинистические тексты и современную научную литературу делает её значительно более требовательной, чем обычная история Иудеи эпохи Второго Храма. Особенно полезна она будет историкам древнего иудаизма, исследователям Иосифа Флавия и свитков Мёртвого моря, библеистам, специалистам по римскому Востоку и историкам раннего христианства. Для студента богословия или религиоведения она может стать образцом того, как политический контекст реконструируется не по одному авторитетному рассказу, а через критическое сопоставление множества зависимых и независимых свидетельств.

В конечном счёте Шарон предлагает существенно пересмотреть хронологическую карту позднего периода Второго Храма. Его вывод сформулирован недвусмысленно: «три десятилетия между 67 и 37 годами до н.э. были не только очень насыщенными событиями, но и представляли собой чрезвычайно важный период для эволюции иудаизма». Сила монографии состоит не столько в попытке заменить один традиционный водораздел другим, сколько в демонстрации длительности самой трансформации. Иудаизм после 70 года не возник из исторического вакуума. Более столетия до разрушения Храма иудейское общество уже училось существовать без полноценного суверенитета, интерпретировать господство мировой империи, сопротивляться ему, сотрудничать с ним, перераспределять политические и религиозные функции и выражать надежду на будущее языком Писания и мессианских ожиданий. Именно это соединение тщательной реконструкции тридцатилетия с анализом его долговременного наследия делает «Иудею под римским владычеством» значительным исследованием истории позднего иудаизма Второго Храма и важным фоном для понимания того мира, в котором впоследствии формировались раввинистический иудаизм и раннее христианство.