Штембергер - Введение в Талмуд и мидраш

«Введение в Талмуд и мидраш» Гюнтера Штембергера занимает особое место среди пособий по классической раввинистической литературе: это одновременно введение, справочник, библиографический путеводитель и методологическое предостережение против слишком простых представлений о происхождении Мишны, Талмудов и мидрашей. Генетически книга восходит к знаменитому труду Германа Л. Штрака, однако степень переработки материала Штембергером настолько велика, что поздние редакции справедливо выходят уже под его именем. Именно эта история книги важна для понимания ее характера. Перед нами не популярное изложение «что написано в Талмуде» и тем более не конфессиональная апология раввинистической традиции. Штембергера интересует прежде всего литературно-историческая проблема: какие тексты составляют классическую раввинистическую литературу, каким образом они возникали и редактировались, как соотносятся между собой, насколько надежно они датируются и какими средствами современный исследователь вообще способен реконструировать стоящие за ними традиции.

Русское издание особенно существенно потому, что систематических русскоязычных справочников подобного масштаба немного. Редактор перевода справедливо обращает внимание на парадоксальное положение раввинистического корпуса: он является одним из фундаментальных источников для изучения истории иудаизма поздней античности и раннего Средневековья, но долго оставался периферийным для русскоязычной гуманитарной науки. Значение книги поэтому выходит за границы собственно иудаики. Для историка раннего христианства, исследователя Нового Завета, патролога или специалиста по истории библейской интерпретации знакомство с раввинистическими источниками необходимо уже потому, что христианство и раввинистический иудаизм формировались в частично общей позднеантичной культурной среде. При этом книга Штембергера полезна именно как средство против анахронизма: поздний талмудический текст нельзя автоматически превращать в прямое свидетельство об иудаизме I века, а высказывание, приписанное раннему учителю, нельзя без проверки датировать временем жизни этого учителя.

Первая часть создает историческую и методологическую инфраструктуру для всего последующего справочника. Штембергер начинает с политической истории, становления раввинистического движения и периодизации, но не пытается написать еще одну общую историю еврейского народа. Исторический материал выполняет функциональную задачу: читатель должен понимать среду, в которой возникли таннаитская и аморайская традиции, различие между Палестиной и Вавилонией и институциональные условия передачи знания. В этом контексте рассматриваются школы, образование, отношения между учителями и учениками. Важен сам сдвиг перспективы: раввинистическая литература предстает не как внезапно появившийся корпус готовых книг, а как результат продолжительного процесса преподавания, запоминания, повторения, интерпретации и переработки традиции внутри конкретных ученых сообществ.

Следующий необходимый уровень — раввинистическая герменевтика. Штембергер знакомит читателя с семью правилами Гиллеля, тринадцатью миддот рабби Ишмаэля и более пространной системой тридцати двух миддот. Это не просто перечень древних технических приемов. За ними находится принципиальная для раввинистической культуры установка: Писание является текстом, смысл которого продолжает раскрываться в интерпретации и способен регулировать ситуации, непосредственно в библейском тексте не описанные. Отсюда становится понятным, почему экзегеза, галаха и традиция оказываются тесно переплетенными. Читателю, знакомому преимущественно с христианской экзегезой, этот материал особенно полезен: он показывает, что древняя интерпретация Писания существовала внутри иных представлений о текстуальной аргументации, нежели современный историко-критический анализ.

Один из концептуально наиболее важных разделов посвящен соотношению устной и письменной традиции. Штембергер начинает с фундаментального положения: «Представление об “устной Торе” является одной из основополагающих концепций раввинистического иудаизма». Однако далее автор сразу усложняет эту формулу. Если признать существование Устной Торы, еще не следует, что весь относимый к ней материал веками передавался исключительно устно и лишь в определенный момент был впервые записан. Штембергер ставит точные вопросы: означает ли понятие Устной Торы способ передачи материала, отличие от канонического Писания или богословское представление о двух формах Синайского откровения? Источники дают свидетельства и против письменной фиксации, и в пользу фактического использования записей. Именно поэтому простая модель «сначала все было устным — затем было записано» оказывается недостаточной.

Характерен разбираемый в книге принцип: «То, что было дано устно, должно (передаваться) устно, то, что письменно, — письменно». Штембергер показывает, насколько опасно превращать подобную формулу в универсальное описание реальной практики. Нормативное высказывание может сообщать нам о том, как традицию считалось правильным передавать, но оно еще не доказывает, что исторически существовал абсолютный запрет на использование письменных материалов. Это различение нормативного дискурса и исторической практики проходит через всю книгу и представляет собой одну из ее сильнейших методологических сторон. Раввинистические тексты нельзя читать как прозрачный протокол событий, происходивших за несколько столетий до окончательной редакции документа.

Эта осторожность становится центральной в разделе о методологии изучения раввинистической литературы. Здесь сформулирован, пожалуй, важнейший исследовательский принцип всей книги: «Основным принципом изучения раввинистических текстов должно стать последовательное их включение в общую историю литературы». Но сразу за этим следует ограничение: исторический критерий применительно к этим текстам чрезвычайно проблематичен. Раввинистическое произведение обычно представляет собой сложную композицию, в которой окончательная редакция, отдельные традиции, приписываемые авторитетам высказывания и более поздние вставки могут принадлежать разным эпохам. Поэтому датировка целого текста не равнозначна датировке каждого содержащегося в нем предания.

Штембергер особенно предостерегает от персонализированной модели авторства, согласно которой Мишну можно просто считать произведением Иехуды ха-Наси, Тосефту — произведением рабби Хийи, а завершение двух Талмудов связать с конкретными именами и тем самым решить проблему происхождения текстов. Его формулировка принципиальна: «раввинистические труды имеют составную структуру, включающую в себя более ранние тексты, которые в процессе компиляции, как правило, претерпевают изменения». Для современного источниковедения это положение кажется почти очевидным, но его последствия весьма значительны. Изречение, помещенное редактором в уста раннего мудреца, может сохранять древнюю традицию, однако имя говорящего само по себе не является достаточным доказательством возраста формулировки. Отсюда необходимость истории форм, истории традиции и редакционной критики.

Раздел о законоучителях продолжает эту линию. Штембергер обсуждает источники сведений о раввинах, использование имен для датировки и проблему биографической реконструкции. В раввинистической литературе учитель существует не только как историческое лицо, но и как носитель традиции внутри литературной композиции. Поэтому составить современную биографию мудреца, просто соединив все рассказы о нем, методологически рискованно. Подобные рассказы могут выполнять дидактическую, полемическую или легитимирующую функцию. Для исследователя Нового Завета этот раздел имеет более широкое сравнительное значение: он приучает различать память сообщества, литературный образ и историческую реконструкцию.

Завершается общая часть обзором языков раввинистической литературы: мишнаитского и аморайского иврита, галилейского и вавилонского арамейского, а также иноязычных заимствований. Тем самым Штембергер напоминает, что «раввинистическая литература» — не единый языковой массив. Языковая стратификация становится одним из инструментов исследования происхождения и истории текстов, хотя и здесь автор избегает механических выводов. Для серьезного исследования Талмуда перевод является только входом в текст; филологические вопросы способны существенно менять исторические выводы.

Вторая часть переходит непосредственно к талмудической литературе и начинается с Мишны. Структура изложения становится почти справочной: значение названия, композиция и содержание, происхождение, рукописи, издания, комментарии. Но за библиографической плотностью сохраняется общая проблема книги — как из длительного процесса передачи традиции возникает литературный документ. Мишна рассматривается не просто как кодекс еврейского закона. Ее шесть порядков и трактаты систематизируют огромный круг религиозно-правовых вопросов, однако сам характер организации материала требует анализа. Штембергер знакомит читателя с дискуссиями о стадиях формирования текста, роли ранних собраний и деятельности редакторов, не сводя историю Мишны к одному акту «кодификации».

Тосефта закономерно следует за Мишной, поскольку ее невозможно адекватно рассматривать изолированно. Само соотношение двух корпусов создает сложную источниковедческую проблему. Параллельные традиции могут быть представлены в различных редакциях; формальная близость не всегда позволяет установить прямую литературную зависимость. Поэтому вопрос «что было раньше?» нередко требует анализа конкретного фрагмента, а не общего ответа для целых произведений. Особенно полезна справочная организация разделов: после обсуждения происхождения Штембергер дает сведения о текстовой традиции и комментариях, тем самым направляя читателя от вводного знания к самостоятельной работе с источниками.

Разбор Иерусалимского Талмуда показывает, насколько условным может быть привычное представление о Талмуде как о едином литературном жанре с двумя почти симметричными версиями. Автор рассматривает терминологию, структуру, традиционную картину происхождения, редакцию, текст и комментарии. Особое значение имеет редакционная проблема: содержащийся в корпусе материал не следует автоматически считать одновременным с окончательным формированием произведения. История традиции оказывается многослойной, а реконструкция редакционного процесса — вероятностной.

Еще масштабнее глава о Вавилонском Талмуде. Здесь анализируются его структура, традиционные представления о создании, редакционный процесс, текст, последующее приобретение им нормативного авторитета, комментарии и полемика вокруг Талмуда. Такое построение особенно удачно: Штембергер не смешивает происхождение текста с историей его рецепции. Авторитет Вавилонского Талмуда в последующем иудаизме — исторический результат, который необходимо отличать от вопроса о том, как складывался сам корпус. Это позволяет увидеть Талмуд одновременно как позднеантичный литературный документ и как текст, получивший совершенно исключительное значение в последующей еврейской интеллектуальной и религиозной традиции.

Раздел о неканонических, или малых, трактатах дополнительно разрушает упрощенное представление, будто раввинистическая литература исчерпывается Мишной и двумя Талмудами. Авот де-рабби Натан, Софрим, Эвель Раббати, Калла, Дерех Эрец Рабба и другие произведения показывают продолжение и разветвление литературного процесса. Их датировка, отношение к основным корпусам и внутренняя история часто спорны. Именно здесь особенно хорошо видна справочная ценность книги: Штембергер не просто сообщает содержание памятника, но ориентирует читателя в рукописях, изданиях, переводах и научной дискуссии.

Третья, чрезвычайно обширная часть посвящена мидрашу. Автор начинает с самого термина, восходящего к глаголу дараш — «искать», «спрашивать», «исследовать». Важно, что Штембергер не навязывает мидрашу одно жесткое определение. Он приводит характерное замечание: «мидраш нельзя точно определить, но можно только описать». Такая осторожность оправданна многообразием корпуса. Мидраш может обозначать процесс толкования, результат интерпретации или литературное произведение, построенное вокруг толкования Писания. При этом автор предостерегает от простого отождествления мидраша с небуквальным смыслом, противопоставленным пешату. Для ранней раввинистической традиции такое средневековое противопоставление оказывается слишком грубым.

Штембергер предлагает видеть существенный признак мидраша в отношении к авторитетному тексту Писания, но тут же уточняет, что мидраш нельзя редуцировать к «литературе о литературе»: отправной точкой может становиться не только конкретная цитата, но и библейский сюжет или комплекс традиций. Далее вводится различие между галахическими, экзегетическими и гомилетическими мидрашами, однако и оно не абсолютизируется. Автор прямо замечает, что точной границы между экзегетическим и гомилетическим типом провести невозможно: черты одного регулярно встречаются в другом. Классификация поэтому выполняет эвристическую, а не догматическую функцию.

Раздел о галахических мидрашах — Мехилте де-рабби Ишмаэль, Мехилте де-рабби Шимон б. Йохай, Сифре, Сифрей Бемидбар, Сифрей Деварим и других — показывает многообразие способов связи библейского текста с нормативной традицией. Особенно важна проблема так называемых школ рабби Ишмаэля и рабби Акивы. Штембергер использует традиционные критерии различения — терминологию, имена учителей, характер экзегетических приемов, — но сохраняет осторожность там, где текст оказывается неоднородным или позднее переработанным. Его замечание, что «датировка многих мидрашей (в особенности галахических) остается чрезвычайно ненадежной», можно считать одним из методологических лейтмотивов всей третьей части.

Древнейшие экзегетические мидраши представлены прежде всего Берешит Рабба и Эйха Рабба. На примере Берешит Рабба хорошо видно, насколько серьезно автор относится даже к проблеме названия произведения. Он рассматривает ранние свидетельства, варианты наименования, возможное происхождение эпитета rabba, композицию и характер толкования. Такая детализация демонстрирует метод книги: привычное название памятника не должно создавать иллюзию, будто его происхождение, границы и редакционная история очевидны.

Далее следуют гомилетические мидраши — Вайикра Рабба, Песикта де-рав Кахана, Песикта Раббати, корпус Танхума — Йеламдену и другие произведения. Здесь особенно заметна связь литературной формы с синагогальным чтением и проповедью. Рассмотренные ранее петиха и хатима перестают быть абстрактными терминами и становятся элементами реальной композиционной техники. Штембергер показывает, что мидраш нельзя изучать только как склад отдельных раввинских высказываний: форма произведения и способ соединения традиций сами являются исторически значимыми.

Мидраши на пять Мегиллот и другие экзегетические сочинения еще больше усложняют картину. На примере Мидраша Эстер автор показывает возможность соединения разновременных слоев внутри текста: различные части отличаются характером толкования, языком и использованием источников. Подобные наблюдения препятствуют привычке обращаться с названием произведения как с гарантией его литературного единства. Мидраш — это нередко не «книга» в современном авторском смысле, а результат истории передачи, дополнения и редакционного объединения материала.

Особенно интересен переход от собственно экзегетических мидрашей к другим агадическим сочинениям. Здесь появляются повествовательные, этические, эзотерические и мистические тексты. Граница раввинистической литературы расширяется, а вместе с ней становится очевидно, что ее нельзя описать только категориями закона и комментария. Нарратив, этическое наставление, легендарная история и мистическая спекуляция также принадлежат истории еврейской традиции. Это существенно и для христианского исследователя: сопоставление раннехристианских и раввинистических представлений требует знания не только нормативной галахи, но и агадического воображения соответствующей культуры.

Финальные разделы о компиляциях — Ялкут Шимони, Ялкут ха-Махири, Мидраш ха-Гадоль, Леках Тов, Сехель Тов и других произведениях — доводят историю материала до Средневековья. Благодаря этому читатель видит не только эпоху возникновения классических памятников, но и их Nachleben — дальнейшую переработку, цитирование и систематизацию. Средневековая компиляция способна сохранять фрагменты более ранних текстов, которые иначе не дошли до нас, но одновременно требует особой осторожности: наличие древнего материала внутри позднего сборника еще не делает весь сборник древним. В этом вновь проявляется главный методологический принцип Штембергера — необходимость различать возраст документа и возраст содержащихся в нем традиций.

Приложения превращают книгу в рабочий исследовательский инструмент. Список недельных чтений Торы помогает понимать литургический фон мидрашической литературы; система сокращений необходима для навигации по чрезвычайно насыщенному справочному аппарату; перечень источников и многочисленные указатели позволяют использовать книгу не только линейно, но и как энциклопедический справочник. Особенно важны библиографические разделы, сопровождающие практически каждый памятник. Они показывают, на каких рукописях основаны издания, какие переводы доступны и где проходили основные научные дискуссии.

Именно здесь обнаруживается одновременно сила и неизбежное ограничение русского издания. Научное ядро книги формировалось в конце XX века, а русский редактор прямо характеризует ее как обзор состояния исследований конца 1980-х — начала 1990-х годов. Это значит, что в 2026 году труд нельзя воспринимать как исчерпывающую библиографию современного состояния талмудистики. За прошедшие десятилетия появились новые исследования рукописей, цифровые корпуса, новые работы по редакционной критике, устности и письменности, истории Вавилонского Талмуда и поздней античности. Следовательно, библиография Штембергера сегодня представляет не последнюю точку исследования, а фундаментальную карту классической научной дискуссии. Для справочника такого типа это существенное ограничение, хотя оно не отменяет его ценности.

Другая особенность книги — ее плотность. Русский редактор точно говорит о «схематичности, некоторой сухости и лаконичности изложения». Название «Введение» способно ввести неподготовленного читателя в заблуждение: это не популярный первый курс иудаизма. Уже на ранних страницах предполагается способность ориентироваться в исторической периодизации, названиях трактатов, именах раввинов, филологической терминологии и библиографических сокращениях. Человек, впервые услышавший слова «Мишна», «Тосефта», «барайта» или «амораи», сможет пользоваться книгой, но чтение потребует значительного интеллектуального усилия. Зато для студента и исследователя именно эта концентрация материала является преимуществом.

Сильнейшая сторона Штембергера состоит в методологической дисциплине. Автор редко позволяет источнику сказать больше, чем тот действительно способен засвидетельствовать. Он последовательно различает дату окончательной редакции, возраст традиции и предполагаемое время описываемого события; отличает приписывание высказывания определенному мудрецу от доказанной датировки; не превращает традиционные рассказы о происхождении произведений в автоматически принимаемую историю. В области, где религиозная традиция, конфессиональная полемика и историческая реконструкция постоянно пересекаются, такая сдержанность имеет первостепенное значение.

Для библеиста книга особенно ценна как корректив к некритическому использованию раввинистических параллелей. Нередко талмудический или мидрашический материал привлекается для объяснения Нового Завета лишь потому, что он тематически напоминает евангельский или павловский текст. Штембергер показывает, почему одного сходства недостаточно. Необходимо установить дату документа, возможный возраст конкретной традиции, географическую среду, историю редакции и характер литературной формы. Поздняя раввинистическая параллель может быть чрезвычайно интересной для истории интерпретации, но не обязательно свидетельствует о том, что соответствующее представление существовало в Палестине времен Иисуса. Тем самым справочник фактически обучает исторической критике даже тогда, когда прямо не обсуждает Новый Завет.

Для богословского читателя существен и раздел об Устной Торе. Он позволяет увидеть раввинистический иудаизм не как религию, механически добавившую человеческие предания к Писанию, а как сложную традицию интерпретации, исходящую из убеждения, что божественное наставление должно быть применимо к новым историческим ситуациям. Это, разумеется, не снимает фундаментальных различий между иудейским и христианским пониманием откровения, Предания, канона и авторитета интерпретирующего сообщества. Но именно исторически точное описание делает богословское сравнение продуктивным: прежде чем сопоставлять раввинистическую Устную Тору с христианским Преданием, необходимо понять каждое явление в его собственной исторической системе координат.

Конструктивная критика книги поэтому относится скорее к жанру и возрасту справочника, чем к качеству проделанной работы. Читатель, ищущий синтетическую историю раввинистического богословия, может остаться неудовлетворенным: Штембергер гораздо больше интересуется текстами, их происхождением и библиографией, чем систематической реконструкцией представлений о Боге, человеке, грехе, спасении, мессианизме, воскресении или эсхатологии. Но требовать этого от книги означало бы требовать другого произведения. Аналогично сравнительно мало внимания уделяется тому, как сами тексты функционировали в жизни различных еврейских сообществ за пределами истории их литературного формирования. Современные культурно-исторические, антропологические и социально-исторические подходы способны дополнить представленную здесь преимущественно филологическую и литературно-историческую перспективу.

Определенное ограничение создается и самой архитектурой справочника. Огромное количество имен, датировок, сигл, изданий и гипотез делает отдельные страницы трудными для непрерывного чтения. Однако это оборотная сторона точности. Штембергер сознательно предпочитает карту сложного исследовательского поля эффектному нарративу. Там, где данные противоречивы, он показывает противоречие; где датировка ненадежна, говорит о ненадежности; где произведение неоднородно, не создает искусственного единства. Для академического введения такая интеллектуальная честность значительно важнее литературной легкости.

Наибольшую пользу книга принесет студентам и преподавателям иудаики, религиоведения, библеистики и истории поздней античности, а также исследователям раннего христианства, которым необходимо корректно работать с раввинистическими параллелями. Она будет полезна переводчикам и комментаторам древних текстов, поскольку дает систематическую ориентацию в корпусах, языках, изданиях и справочной литературе. Для богослова она представляет ценность как введение в одну из важнейших постбиблейских традиций интерпретации еврейского Писания. Для неподготовленного читателя книга труднее: оптимально пользоваться ею вместе с общей историей иудаизма Второго храма и раввинистического периода и постепенно возвращаться к отдельным разделам по мере знакомства с первоисточниками.

В конечном счете значение «Введения в Талмуд и мидраш» заключается не только в объеме собранных сведений. Гораздо важнее исследовательская привычка, которую книга формирует у внимательного читателя. Талмудическая и мидрашическая литература предстает здесь не монолитным «Талмудом» и не безликой совокупностью «раввинских преданий», а огромной исторически стратифицированной библиотекой, создававшейся, передававшейся и редактировавшейся на протяжении столетий. Мишна, Тосефта, Иерусалимский и Вавилонский Талмуды, галахические и гомилетические мидраши, поздние агадические произведения и средневековые компиляции требуют каждый собственной источниковедческой процедуры. Именно поэтому книга Штембергера остается фундаментальным введением: она не столько предлагает набор готовых ответов, сколько учит правильно ставить вопросы к раввинистическим источникам. Русское издание 2026 года делает этот классический научный инструмент значительно доступнее русскоязычному читателю и заполняет заметный пробел между популярными рассказами о Талмуде и специальными исследованиями отдельных текстов. Для серьезной работы его библиографию необходимо дополнять исследованиями последних десятилетий, но как систематическая карта классической раввинистической литературы и школа источниковедческой осторожности этот труд сохраняет высокую академическую ценность.