Страница книги на сайте: https://esxatos.com/shwarc-bibleyskie-issledovaniya
Сборник «Библейские исследования», составленный профессором Еврейского университета в Иерусалиме Барухом Шварцем и выпущенный в Москве в 1997 году первым выпуском Академической серии «Сэфер», принадлежит к тем изданиям, значение которых трудно оценить вне обстоятельств их появления. Середина девяностых годов была временем, когда русскоязычный читатель, десятилетиями отрезанный от мировой библеистики, вдруг получил доступ к целым пластам научной литературы, о существовании которых прежде знал лишь понаслышке. Сам составитель в кратком слове «От составителя» объясняет замысел просто: в бывшем Советском Союзе резко вырос интерес к иудаике, а историко-критической библеистики на русском языке почти нет. Книга задумана как первая русская подборка историко-критических исследований Еврейской Библии, принадлежащих перу еврейских и нееврейских учёных, причём Шварц сразу оговаривает, что не претендует на полноту и сознательно опускает историю Израиля и библейский язык. В «Сведениях об авторах» сообщается, что сам он читал лекции в Москве ещё в 1979 году подпольно, а в 1993 году уже официально, в стенах РГГУ, так что сборник оказывается плодом многолетнего просветительского труда. Для евангельского читателя, воспитанного на доверии к Писанию как к богодухновенному слову, эта книга представляет особый интерес и особый вызов одновременно: она вводит его в мир академической науки о Ветхом Завете, и прежде всего в мир израильской, «иерусалимской» библеистики, которая во многом спорила с немецкой протестантской критикой, но при этом не отказывалась от её основных предпосылок.
Главная проблема, которую решает сборник, не сводится к одной богословской теме; это проблема метода. Как читать древний текст, если смотреть на него не только как на Священное Писание общины, но и как на исторический документ, возникший в определённой среде, вобравший в себя наследие соседних культур и прошедший долгий путь редактирования? Шварц не скрывает своей позиции и формулирует её с программной откровенностью: из представленных работ читатель уяснит, что Тора описывает не тот период, о котором она рассказывает, а скорее эпоху Первого Иерусалимского Храма. Это заявление задаёт рамку всего тома. Вместе с тем подбор авторов показывает, что составитель стремился представить не одну школу, а палитру подходов: классическую формкритику, сравнительное изучение ближневосточной литературы, правовой и культовый анализ, «теологию истории» немецкой школы и, наконец, синхронное «тотальное» прочтение, ставшее визитной карточкой израильской литературной библеистики семидесятых и восьмидесятых годов. Основной метод аргументации, объединяющий большинство статей, можно описать как постоянное двойное движение: сначала библейский текст помещается в контекст месопотамских, ханаанских, хеттских и египетских параллелей, а затем показывается, как Израиль радикально переосмыслил заимствованный материал, демифологизировал его, морализировал и подчинил единому Богу. В этом смысле сборник, при всей своей академической отстранённости, оказывается своеобразной апологией уникальности израильской веры, выполненной средствами светской науки.
Ключ к пониманию тома даёт статья М. Г. Селезнева, помещённая под скромным заголовком «Вместо предисловия». Это, пожалуй, лучший в книге очерк истории библеистики, написанный с русской перспективы. Селезнев начинает с горького описания советской эпохи, когда библеистика считалась враждебной идеологией, выжило лишь кумрановедение, а Церкви, загнанной в гетто, было не до изучения еврейского Ветхого Завета; редким исключением назван о. Александр Мень. Затем автор прослеживает рождение историко-критического метода в протестантской Германии, связывая его с реформационным стремлением прорваться к подлинным словам сквозь «искажённые» традиции, излагает гипотезу Велльгаузена с её датировками источников и показывает, что за этой гипотезой стояла целая философия истории еврейской религии, переходящей от юной естественности к «сухому законничеству». Далее следуют анализ жанров Гункеля, анализ традиций фон Рада и Нота, история редакции, а затем распад научного консенсуса в шестидесятые и восьмидесятые годы, когда Ван Сетерс, Шмитт и Рендторф передатировали источники, а амфиктиония и священная война рисковали превратиться в историческую беллетристику. Особенно ценно наблюдение Селезнева о том, что датировки зависят от мировоззрения учёного: Велльгаузен связывал расцвет литературы с политическим могуществом, тогда как поздние исследователи видят его в эпохе плена и унижения. Отдельный раздел посвящён еврейской библеистике, которая шла особым путём, поскольку велльгаузеновская оценка Закона как позднего и мелочного объяснялась лютеранским отношением к закону и культу, а сами еврейские учёные назвали «высшую критику» высшей формой антисемитизма. Завершает Селезнев выводом, который стоит запомнить каждому, кто привык благоговеть перед словом «наука»: «Такого последнего слова нет. Есть драматичная и извилистая история попыток понять - и каждая из этих попыток движима духом, запросами, психологическими травмами конкретной культуры и конкретного времени».
Собственно научная часть открывается главой из «Религии Израиля» Иехезкеля Кауфмана, фигуры, без которой невозможно понять всю израильскую школу, представленную в сборнике. Кауфман ставит вопрос о сущности израильского монотеизма и отвечает на него, вступая в открытый спор с эволюционизмом велльгаузеновской школы: монотеизм Израиля не вырос постепенно из язычества, а был изначальной народной интуицией, не систематизированной догматически, но выраженной символически. Базисная идея этой веры состоит в том, что Бог превыше всего и над Ним нет никакой области, которая ограничивала бы Его власть. Отсюда вытекает отсутствие в Библии мифа в строгом смысле: у Бога нет теогонии, родословной, пола, смерти и воскресения, а битвы Яхве с Раавом и Левиафаном, восходящие к ханаанскому наследию, переосмыслены как борьба Творца с собственными восставшими тварями, а не как теомахия за власть. Особенно глубоко Кауфман пишет о демонологии: отвергнутые боги не превратились в демонов, сатана находится при Божьем дворе, а зло выводится не из первобытного начала, но из греха. Он формулирует это так: «Поэтому вероучение это с упорством переводит зло из метафизической области в сферу нравственности, в зону греха». Далее Кауфман рассматривает космогонию, признавая, что творение из ничего в Библии выражено не с окончательной ясностью, но всё же с достаточной отчётливостью, затем отношения Бога с миром, материей и судьбой, показывая, что в Израиле нет ни рока, ни магических предметов, ни «личной жизни» божества. Самая острая часть статьи посвящена Богу и нравственности: перечисляя трудные тексты от ожесточения фараона до херема хананеев, Кауфман утверждает, что монотеизм возвёл мораль в высший закон, но абсолютная воля Бога содержит момент сверхморальности, и прямо нападает на христианское учение о предопределении, усматривая в нём сближение монотеизма с язычеством. Завершают главу разделы о мудрости, человеке и магии, где показано, что чудо в Израиле совершает Бог, а не жезл или заклинание, и что новизна библейской веры состоит в чуде-знамении, удостоверяющем пророческую миссию.
Статья итальянского протестантского библеиста Дж. Альберто Соджина о долитературной стадии библейской традиции написана в жанре учебника и вводит читателя в формкритику Гункеля. Соджин помещает Израиль в западносемитский мир, где еврейский, финикийский и моавитский были диалектами одного языка, но подчёркивает, что в религии Израиль представлял исключение. Он подробно говорит об устном предании, которое веками предшествовало письменной фиксации, происходившей обычно в кризисные эпохи, и тут же предостерегает от превращения «устного предания» в удобную отговорку. Затем следуют разделы о жанрах, о параллелизме как основе библейской поэзии, о древнейших поэтических текстах, о прозе, убеждающей не логикой, а силой слова, и о правовых сводах. Для консервативного читателя здесь много спорного: канонические атрибуции авторства названы поздними и почти всегда искусственными, значительная часть пророческих книг объявлена псевдоэпиграфами, а Песнь Моря отнесена к девтерономической эпохе. Совсем иной тон у Умберто Кассуто, противника документальной гипотезы, который на материале угаритского эпоса и талмудической агады пытается реконструировать утраченный израильский «эпос о бунте моря». Его тезис состоит в том, что формы израильской литературы продолжают ханаанскую традицию, тогда как её содержание и дух совершенно новы. Кассуто собирает рассеянные по Исаии, Псалмам и Иову аллюзии на Раава, Левиафана и таннинов, показывает, как Песнь Моря пользуется языком этого эпоса, отбрасывая его содержание, и как Тора сознательно полемизирует с ним, когда говорит, что Бог сотворил больших таннинов, то есть что они лишь твари. Для толкователя Книги Откровения с её драконом и морем эта статья представляет немалую ценность.
Две главы из книги Наума Сарны «Понимание Бытия» переносят читателя к повествованиям о патриархах. В главе о завете (Быт 15–17) Сарна показывает композиционную гармонию пятнадцатой главы, объясняет фигуру Елиезера по документам из Нузи об усыновлении раба, толкует обряд прохождения между рассечёнными частями как самопроклятие, в котором, однако, проходит лишь огонь, то есть Сам Бог, а Авраам остаётся пассивным. Завет оказывается односторонним Божьим обязательством, выраженным в форме хеттского вассального договора, и Сарна подчёркивает, что право Израиля на землю основано не на завоевании, а на обетовании. Обрезание, известное в Египте, в Израиле превращено в вечный Божий закон и знамение завета. В главе о Содоме и Гоморре Сарна замечает, что на саму катастрофу отведено лишь шесть стихов из сорока семи, а значит, интерес текста богословский. Он предполагает, что предание первоначально было самостоятельной ханаанской легендой, и считает введение в него фигуры Авраама удивительным нравственным шагом: патриарх заступается за чужаков-язычников и тем предвосхищает пророческое призвание Израиля. Грех Содома истолкован прежде всего как социальное угнетение, «вопль» обиженного, а Бог представлен как Судия всей земли, Чья справедливость, в отличие от вавилонского божества, доступна человеческому пониманию. Завершает первую четверть тома статья Самуэля Ловенстамма об Исходе как дидактическом мотиве, где прослежены функции воспоминания об Исходе по всему канону: как основания «ига заповедей», как источника народной надежды на повторение древних чудес, как мотива «ради имени Твоего», доведённого до предела у Иезекииля. Особенно ценен семантический анализ глаголов, означающих выкуп раба: Бог предстаёт выкупившим Израиль хозяином, а потому израильтяне не могут быть рабами людей. Не менее важен разбор Амоса, который единственный в Писании переворачивает смысл Исхода, ставя избранность в основание не привилегии, а более строгого суда.
С программной статьи Моше Гринберга «Некоторые постулаты библейского уголовного права» начинается центральный блок сборника, посвящённый праву и культу. Гринберг, ученик и переводчик Кауфмана, упрекает историко-критическую науку в том, что она забросила библейское право, изучая его либо как отражение стадий социального развития, либо как набор литературных слоёв. Он предлагает путь комментатора, а не хирурга: к литературному расчленению следует прибегать лишь тогда, когда исчерпаны возможности понять систему в её нынешнем виде. Главный постулат состоит в том, что в Месопотамии право было воплощением безличных космических истин, а законодателем выступал царь, тогда как в Библии единственный законодатель есть Бог, и потому преступление оказывается грехом против Него. Отсюда следует, например, что муж не может простить прелюбодеяние, ибо потерпевшей стороной является Бог. Ещё глубже раздел об убийстве: Библия, в отличие от всего права Ближнего Востока и даже Корана, запрещает выкуп за умышленного убийцу, и Гринберг выводит это не из архаики, а из учения об образе Божием в Быт 9:6. Его формулировка принадлежит к лучшим страницам книги: «Вина убийцы бесконечна, потому что жизнь убитого бесценна; родные убитого не правомочны сказать, сколько за него надо заплатить». Обратная сторона того же постулата в том, что ни одно имущественное преступление в Библии не карается смертью, тогда как в Вавилонии за кражу со взломом казнили. Различие, по Гринбергу, лежит не между стадиями эволюции, а между системами ценностей. В последнем разделе он показывает, что запрет наказывать детей за отцов есть древняя юридическая норма, а не поздний богословский тезис, и что право наказывать до третьего и четвёртого рода принадлежит только Богу, тогда как человек, присваивающий себе эту прерогативу, совершает беззаконие.
Менахем Харан в главе о комплексе храмовых ритуалов исследует внутреннее служение скинии по священническому источнику. Святость храма у него градуирована: двор с жертвенником принадлежит обычным священникам, внутреннее святилище есть прерогатива первосвященника, а Святое святых, где ковчег служит подножием, а херувимы престолом, оказывается местом самого присутствия. Шесть действий внутреннего ритуала, от воскурения и зажигания светильника до выставления хлебов и ношения облачения с колокольчиками, камнями памяти и диадемой «Святыня Господня», Харан соотносит с «чувствами» божества и видит в них доизраильское, вероятно ханаанское, наследие, застывшее в форму, смысл которой священнические авторы уже не понимали буквально. Он настаивает, что этот ритуал отражает практику Соломонова храма и плохо вписывается в позднюю датировку священнического источника. Экскурсы Джекоба Мильгрома из его комментария на книгу Чисел принадлежат к самым ярким страницам сборника. Мильгром объясняет нечистоту как символ смерти, противоположный святости как жизни, и видит в законах чистоты отражение космической борьбы не между богами, а между силами жизни и смерти, которые высвобождает человек. В экскурсе о грехе Моисея при Мериве он, перебрав десяток средневековых объяснений, приходит к выводу, что Моисей согрешил тем, что вообще заговорил, приписав чудо себе и Аарону, тогда как в Торе он творит чудеса молча, чтобы его не приняли за мага. Экскурс о жертве хаттат доказывает, что это не «жертва за грех», а очистительное приношение, очищающее святилище, на котором грех оставляет свой след, подобно портрету Дориана Грея. Здесь Мильгром формулирует мысль, достойную внимания каждого, кто размышляет о природе греха: «Действительно, демоны были изгнаны из мира, но человек занял их место». Завершают его раздел экскурс о кистях цицит, в котором ношение священнической ткани всем народом понимается как приглашение к святости по Исх 19:6, и экскурс о покаянии, где показано, что ритуал не действует сам по себе, а прощает только Бог при условии исповедания и обращения сердца.
Две статьи Моше Вайнфельда замыкают «правовой» блок. В первой, о теологических течениях в Пятикнижии, он предлагает объяснять различия между священническим и второзаконническим кодексами не временем, как это делала школа Графа и Велльгаузена, а социальной средой: перед нами идеологии храмового иерусалимского священства и придворных писцов эпохи Езекии, которые следует рассматривать параллельно, а не последовательно. Священнический источник теоцентричен, второзаконнический антропоцентричен; суббота в первом обоснована сотворением мира, во втором отдыхом раба и Исходом; святость в первом достигается аскезой, во втором она есть данность избранного народа, из которой аскеза вытекает. Вторая статья посвящена уникальности Декалога. Вайнфельд показывает, что почти все его заповеди встречаются и в других кодексах, а потому уникальность его состоит в другом: в обязательности для каждого при любых обстоятельствах, в отрицательной форме, в обращении во втором лице единственного числа, в отсутствии санкций. Декалог оказывается не вершиной израильской этики, а израильским катехизисом, подобным «Шма». Автор связывает его с ежегодным обновлением завета в праздник Шавуот, толкует разбиение скрижалей как юридическое аннулирование договора, а не вспышку гнева, и, что особенно интересно для христианского читателя, видит в рассказе Деяний о Пятидесятнице перенесение синайской агады о голосе, подобном огню и разделяющемся на семьдесят языков, на учредительное собрание христианской общины. Обширные примечания к этой статье содержат редкий для русской литературы материал: талмудическое объяснение того, почему Декалог перестали читать ежедневно «из-за утверждения отступников», и письмо Плиния Младшего Траяну о христианах, клятвенно обязывающихся не красть и не прелюбодействовать.
Вторая большая статья Гринберга, «Религия: стабильность и брожение», представляет собой панораму религиозной жизни монархического периода. Автор различает устойчивую субструктуру народной религии и «фермент брожения» в духовной элите, прежде всего у пророков, сам признавая, что это разделение до известной степени искусственно. Он осторожно оценивает источники, выдвигая практическое правило принимать данные Торы лишь тогда, когда они хотя бы отчасти отражены в литературе эпохи царств, и подчёркивает, что библейская элита не культивировала эзотерическую религию, а стремилась к тому, чтобы народ разделил её представления. Подробно описаны публичный культ, жречество, индивидуальное благочестие, война, пророчество как институт и народные верования. Богословски значимо его понимание жертвы, которое далеко от примитивной схемы кормления божества: со ссылкой на Иер 7:14 он подчёркивает, что не народ строит Храм Богу, а Бог дарует его народу, и что уже Пс 49 (50) содержит внутреннюю критику представления, будто жертва что-то даёт Богу. Во второй части статьи прослежены пророческие и реформаторские движения: Нафан и вечная династия Давида, Илия и Иезавель, классические пророки от Амоса, у которого нравственный аспект завета впервые превалирует над культовым, до Исаии и Михея, реформы Езекии и Иосии, превратившие Израиль в «народ книги», и, наконец, реакция на падение царства, которое было осмыслено как исполнение угроз завета.
Две статьи Герхарда фон Рада, единственного в сборнике классика немецкой лютеранской школы, посвящены началу историописания в Израиле и девтерономической теологии истории в книгах Царств. В первой фон Рад утверждает, что в древности лишь два народа сумели написать подлинную историю, греки и задолго до них израильтяне, и что решающей предпосылкой этого стала вера в Бога, властвующего над историей. Сравнив героические сказания о Гедеоне, в которых действует один Бог, а человек становится лишь харизматическим орудием, с историей о наследовании престола Давида, он показывает, как в последней чудеса исчезают, причинная цепь становится непрерывной, и всё же Бог незримо держит в руке все нити. Три кратких богословских замечания рассказчика о том, что сделанное Давидом было злом в очах Господа, что Господь возлюбил Соломона и что Он расстроил совет Ахитофела, оказываются ключом ко всему повествованию. Фон Рад пишет: «Все человеческие дела - это поле деятельности божественного провидения», и добавляет, что тема этого сочинения с богословской точки зрения мессианская, поскольку речь идёт о том, как Бог сохранил престол Давида сквозь все превратности. Во второй статье он показывает, что Девтерономист оценивает царей по критерию единства культа, понимает катастрофы 721 и 586 годов как вину Израиля, а не бессилие Бога, и выстраивает свою историю на цепи пророчеств и их исполнений. Слово Йахве действует в истории двояко: как Закон, который судит, и как «Евангелие», то есть как обетование Давиду, которое спасает и прощает, а освобождение Иехонии в последних стихах книги служит сдержанным знаком того, что светильник Давида не угас.
Последняя часть тома знакомит читателя с израильской литературной школой. Яир Закович предлагает тщательное прочтение рассказа о винограднике Навуфея (3 Цар 21), основанное на принципе, что повторение в библейском рассказе никогда не бывает дословным и каждое отклонение от образца несёт смысл. Он показывает, как Ахав, пересказывая отказ Навуфея, опускает имя Господа и превращает «наследство отцов» в личное оскорбление, как Иезавель цинично использует пост, обычно объявляемый для покаяния, чтобы подготовить убийство, как трусливые старейшины, сами коллеги Навуфея, становятся печатью, удостоверяющей «законность» преступления. Концентрическая структура рассказа ставит в центр суд без царя, и тем сильнее звучит приговор Илии: «ты убил, а ещё и наследуешь?» Незнание не освобождает правителя от ответственности за то, что делается его именем, а смирение Ахава приносит лишь отсрочку наказания, но не прощение. Меир Вайс, создатель метода «тотального» толкования, в статье о Псалме 114 (113 по Синодальному переводу) сначала излагает анализ А. Л. Штрауса, затем предлагает собственное прочтение и, наконец, подвергает критике и Штрауса, и своё прежнее толкование, открыто признавая, что нарушил требование точного чтения. Море, по Вайсу, увидело не теофанию, а само избрание Израиля, и воды покидают отведённые им при творении места, ибо совершается нечто небывалое. Итог его анализа таков: «идея псалма: избрание Израиля было подобно революции в установлениях Творения, точнее, было новым Творением». Завершает сборник вводный очерк канадского пастора и учёного Роберта Скотта к его комментарию на Притчи и Екклесиаста, где широко представлены традиция мудрости в Израиле, её история от народных поговорок до Сираха и Премудрости Соломона и её межнациональный фон, от египетского Аменемопе до вавилонской «Теодицеи» и «Диалога пессимизма». При всей религиоведческой широте Скотт приходит к выводу, что израильская мудрость, взятая в целом, несравнима с мудростью соседних народов.
Кому адресован этот труд и какую пользу он может принести? Прежде всего это книга для студентов и преподавателей библеистики, которым необходимо знать, как мыслит академическая наука о Ветхом Завете, и которые иначе вынуждены были бы собирать эти тексты по англоязычным и ивритским изданиям. Для них сборник служит своего рода хрестоматией классических работ: экскурсы Мильгрома, постулаты Гринберга, статьи фон Рада и Вайнфельда давно стали обязательным чтением в мировой науке, и возможность прочесть их по-русски остаётся ценной и сегодня. Пастору и проповеднику книга даст неожиданно много практического материала. Разбор Заковича о винограднике Навуфея почти готовая экзегетическая основа для проповеди об ответственности власти, о лицемерном использовании религиозных форм и о границах Божьей милости. Анализ трёх богословских ремарок у фон Рада раскрывает учение о скрытом промысле в истории Давида и может обогатить проповедь о провидении. Мильгром о хаттат и о святилище, оскверняемом грехом, даёт прочную ветхозаветную основу для понимания Послания к Евреям, где говорится об очищении небесного святилища кровью. Гринберг об образе Божием как основании ценности человеческой жизни пригодится в беседах по христианской этике. Мирянину, ищущему интеллектуальных ответов, сборник поможет увидеть, что серьёзная наука вовсе не обязательно разрушает веру в уникальность библейского откровения: многие авторы, сами не будучи евангельскими христианами, приходят к выводу о качественном отличии веры Израиля от окружающего язычества. Однако такому читателю следует приступать к книге с осторожностью и, желательно, в кругу наставников, поскольку предпосылки историко-критического метода нигде в томе не оговариваются как спорные, а подаются как само собой разумеющиеся. Наконец, для специалистов по иудаике и истории еврейской мысли книга интересна как документ: она показывает, как израильская наука середины двадцатого века, сохраняя рамку документальной гипотезы, вела борьбу с антилегалистскими и эволюционистскими схемами немецкой критики и при этом постоянно обращалась к Талмуду, Раши, Рамбану и Абарбанелю как к живым собеседникам.
Сильные стороны сборника очевидны и значительны. Прежде всего это высочайший профессиональный уровень большинства статей и богатство сравнительного материала, от клинописных законов и хеттских договоров до угаритского эпоса и египетской литературы мудрости, которое трудно найти по-русски в одном томе. Не менее важно и то, что почти все авторы израильской школы стремятся понять библейский текст в его собственной логике, а не разобрать его на гипотетические слои. Гринберг противопоставляет комментатора хирургу, Харан защищает систематичность священнического источника вопреки его литературной неряшливости, Мильгром делает вывод о том, что редакторы не выравнивали древние предания, а значит, наша уверенность в их подлинности получает дополнительное подтверждение. С евангельской точки зрения особенно ценна последовательная критика велльгаузеновского эволюционизма и его пренебрежительного отношения к Закону. Кауфман показывает, что монотеизм Израиля не был продуктом постепенного развития, что зло в Библии коренится не в дуалистическом начале, а в грехе твари, и что Бог не подвластен ни року, ни магии; всё это удивительно близко к христианскому учению о творении и грехопадении. Гринберг убедительно доказывает, что библейское право отражает систему ценностей, укоренённую в образе Божием, а не примитивную стадию развития. Селезнев честно демонстрирует зависимость научных реконструкций от мировоззрения исследователя, что для богословского клуба служит полезным противоядием от абсолютизации «научного консенсуса». Нельзя не отметить и методологическую честность Вайса, открыто признающего собственную ошибку, и литературное мастерство Заковича, у которого внимательное чтение текста становится школой благоговейного внимания к каждому слову Писания. Многие статьи, сами того не замечая, прокладывают мосты к новозаветному богословию: односторонний завет Быт 15 ведёт к Павлову учению об оправдании, семантика выкупа у Ловенстамма ведёт к апостольскому учению об искуплении, «новое сердце» Иеремии у Мильгрома ведёт к Новому Завету, избрание как новое творение у Вайса перекликается с Павловой «новой тварью», а пара «Закон и Евангелие» у фон Рада открывает путь к мессианскому чтению книг Царств.
Вместе с тем книга требует от евангельского читателя трезвой критической работы, и её слабые стороны не менее существенны. Главная из них лежит в самих методологических предпосылках, которые нигде не обсуждаются как дискуссионные. Тезис Шварца о Торе как отражении эпохи Первого Храма, принятая почти всеми авторами рамка документальной гипотезы, отказ от моисеева авторства Пятикнижия и от традиционных атрибуций пророческих книг подаются как данность, а консервативные учёные, такие как Кеннет Китчен или Глисон Арчер, в книге даже не упоминаются; Селезнев, при всей своей самокритичности, ставит фундаменталистов в один ряд со знахарями в медицине, что является скорее полемическим ярлыком, чем аргументом. Позиция в отношении откровения у всех авторов натуралистическая: о богодухновенности речи нет, вера Израиля описывается как интуиция народа или продукт традиции, а канон как результат истории школ. Это проявляется и в частностях. Соджин объявляет значительную часть пророческих книг псевдоэпиграфами и допускает, что песни Марии и Захарии в первой главе Евангелия от Луки могли быть заимствованными гимнами, приписанными персонажам. Харан выводит внутренний ритуал скинии из языческого представления об удовлетворении потребностей божества, хотя сам признаёт отсутствие прямых доизраильских аналогов, а исключение слов «и сыновья его» из Исх 27:21 выглядит эмендацией, подогнанной под тезис. Мильгром строит решение о грехе Моисея на гипотетической порче текста. Скотт называет Иова и Екклесиаста «еретическими» книгами, превращает Бога Екклесиаста в безличную силу, сводя итоговые стихи книги к «предостерегающим заметкам», и утверждает, что образ Страдающего Раба у Второисаии отчасти заимствован у Иова, что для христианского мессианского чтения Ис 53 весьма проблематично и ничем не доказано.
Не менее серьёзны и собственно богословские вопросы, которые авторы обходят или решают неудовлетворительно. Выпад Кауфмана против учения о предопределении представляет его как карикатуру, как утверждение «имморальной» воли, без всякого учёта реформатского понимания суверенитета и праведности Бога, а его тезис о потенциальной безжалостности монотеизма смешивает историческую практику отдельных эпох с самим учением. Проблема херема, столь мучительная для современного читателя, у Кауфмана не разрешается, а лишь объясняется как выражение ревности о святыне. Его сближение культа с магией и пророческих чудес с египетской «технической магией» неприемлемо для верующего читателя, хотя сам Кауфман и подчёркивает, что чудо совершает Бог. Гринберг утверждает, что союз первых людей во второй главе Бытия «не благословлялся и не освящался Богом», не замечая Быт 1:28, 2:24 и прочтения этих слов Христом в Мф 19:4–6, а отрицание загробной надежды в допленной литературе игнорирует Пс 15(16):10, 72(73):24 и рассказы о Енохе и Илии. Его реабилитация Ахава и тезис о терпимом язычестве, противостоящем «фанатизму» пророков, существенно смягчают библейскую оценку. Сарна оставляет почти без комментария Быт 15:6, стих, ставший опорой Павлова учения об оправдании, и растворяет сексуальный аспект греха Содома в социальном. Фон Рад вслед за Эдуардом Майером соглашается с «удивительно светским» характером истории престолонаследия, а применение лютеранской пары «Закон и Евангелие» к Девтерономисту, при всей его плодотворности, остаётся сознательной христианской проекцией на текст, о которой стоило бы сказать прямо. Вайс, отказываясь видеть в Псалме 114 теофанию, рискует приписать природе самостоятельность, чуждую библейской картине мира, полностью подчинённого Творцу, а многие его ключевые филологические ходы признаются им самим трудными.
Наконец, нельзя пройти мимо издательских недостатков и устарелости ряда материалов. Статьи фон Рада написаны в 1944 и 1947 годах, очерк Скотта и работы Сарны относятся к шестидесятым годам, и за прошедшие десятилетия многие их положения были серьёзно оспорены: параллели из Нузи, на которые опирается Сарна, были поставлены под сомнение Томпсоном и Ван Сетерсом, его толкование Баб-эд-Дра как святилища без постоянного поселения опровергнуто раскопками, обнаружившими укреплённый город и обширный некрополь, а гипотеза Роста о единой истории престолонаследия и представление о соломоновском «Просвещении» вызывают сегодня большие сомнения. Издание 1997 года не снабжает эти тексты ни вводными заметками, ни оговорками, которые помогли бы читателю отделить живое от устаревшего. К этому добавляется неряшливость редактуры: ошибочные библейские ссылки встречаются едва ли не в каждой статье, нумерация псалмов колеблется между синодальной и масоретской, транслитерации книг и имён смешаны, автор статьи о винограднике Навуфея в одном месте назван «Нир», в другом «Yair». Всё это не умаляет научной значимости переведённых работ, но затрудняет их использование неподготовленным читателем.
Подводя итог, следует сказать, что «Библейские исследования» под редакцией Баруха Шварца остаются одной из важнейших книг для всякого русскоязычного читателя, желающего понять, как работает академическая библеистика и чем израильская научная традиция отличается от немецкой протестантской критики. Евангельский христианин найдёт здесь немало такого, что подкрепит его веру в уникальность и внутреннюю целостность ветхозаветного откровения: учение о едином Боге, стоящем над мифом, роком и магией, о грехе как источнике зла, о бесценности человеческой жизни как образа Божия, о Слове, которое судит и спасает в истории. Но он найдёт здесь и метод, который при всех своих достижениях остаётся ограниченным, потому что заранее выносит за скобки вопрос о богодухновенности и потому неизбежно объясняет Писание как продукт человеческой истории, а не как слово Божие, переданное через людей. Читать эту книгу полезно именно с этим двойным сознанием: с благодарностью за кропотливый труд учёных, раскрывших глубину и красоту библейского текста, и с трезвой готовностью отличать их филологические и исторические наблюдения от мировоззренческих предпосылок, на которых эти наблюдения нередко покоятся. Слова Селезнева о том, что последнего слова в науке нет, оказываются в этом смысле лучшим ключом ко всему сборнику: последнее слово принадлежит не исследователю, а Тому, Кто говорил через пророков и в последние дни сказал в Сыне.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!