Синка - Очерк литургики – Часть 2

Вторая часть «Очерка литургики» Тарсиция Синки принадлежит к тому типу семинарских пособий, в которых литургика понимается не как узкая дисциплина о рубриках и церемониях, а как богословие молящейся Церкви. Уже сама композиция книги показывает этот замысел. От Литургии Часов автор переходит к таинствам, затем к сакраменталиям, монашеским обетам и, наконец, к смерти и погребению христианина. Литургия охватывает здесь не только воскресную или праздничную Мессу, а все время и весь жизненный путь человека: утро и вечер, обращение и крещение, взросление в вере, грех и примирение, болезнь, церковное служение, брак, посвящение Богу и смерть. Такой подход отражает один из центральных импульсов католического литургического богословия XX века и особенно послесоборной реформы: вернуть обряду его библейский, христологический, церковный и пастырский смысл. Именно поэтому Синка почти никогда не ограничивается описанием того, «что делает священник» или в каком порядке совершается чин. Перед описанием он старается показать происхождение обряда, его место в истории спасения и тот богословский смысл, который должен быть воспринят участниками. Книга тем самым становится не только справочником практики, но и попыткой научить видеть за церемонией тайну Христа.

Первый большой блок посвящен Литургии Часов, и выбор этого предмета для начала второй части чрезвычайно удачен. Синка прежде всего разбирает меняющиеся исторические названия публичной молитвы Церкви — officium, breviarium, horae canonicae, Liturgia Horarum — и через историю терминологии вводит читателя в саму природу явления. Для него принципиально, что это не просто набор молитв для духовенства. Его краткая формула — «Литургия Часов является молитвой всей Церкви» — выражает экклезиологический центр всей главы. Автор связывает канонические часы с ветхозаветными молитвенными временами, с молитвой Иисуса, с практикой апостольской общины и с раннехристианским стремлением освящать весь ход суток. Утро, третий, шестой и девятый часы, вечер и ночь перестают быть случайными точками календаря: исторически они оказываются временем, в которое Церковь училась соотносить повседневный ритм с памятью о спасительных деяниях Бога. Особенно полезно, что история здесь не превращена в антикварный экскурс. От Дидахе, Тертуллиана, Киприана, монастырских традиций и Устава Бенедикта повествование ведет к средневековому бревиарию, Тридентской реформе, преобразованиям Пия X и, наконец, к Liturgia Horarum Павла VI. Тем самым современный чин показан как результат длительного развития, в котором постоянно взаимодействовали две тенденции: сохранение молитвенного предания и необходимость сделать его реально осуществимым для Церкви конкретной эпохи.

Особенно сильной является богословская часть рассуждения о Литургии Часов. Ее цель Синка видит одновременно в прославлении Триединого Бога, освящении человека и освящении времени. Молитва Церкви предстает продолжением молитвы Христа: автор цитирует августиновскую мысль о Христе, Который молится за Церковь как Священник, молится в ней как Глава и принимает ее молитву как Бог. Эта идея позволяет понять, почему канонические часы для Синки имеют не только дисциплинарную, но прежде всего христологическую ценность. Затем учебник последовательно разбирает Час Чтений, Утреню, Дневной Час, Вечерню и Повечерие. За схемой каждого часа следует объяснение его духовной логики. Утреня связана с памятью о воскресении и явлением Христа как Света; дневные часы напоминают о событиях Страстей; Повечерие завершает день доверием Богу. Особенно выразительно толкуется Вечерня: конец дня, пишет Синка, «символизирует конец времен», поэтому молящийся обращает надежду к Христу как Свету Незакатному. Эта эсхатологическая перспектива делает даже суточный круг молитвы малым образом истории спасения.

Далее автор рассматривает внутренние элементы Литургии Часов: псалмы, антифоны, ветхозаветные и новозаветные песнопения, чтения, гимны, прошения и молчание. Здесь особенно ясно обнаруживается его стремление не отделять обряд от Писания. Псалтирь для Церкви не просто древняя поэзия, но школа молитвы, которую следует читать христологически, помня о ее исполнении в Новом Завете. Синка старается объяснить даже вспомогательные элементы: антифон не декоративное добавление, а ключ, акцентирующий определенный смысл псалма; ответ после чтения превращает услышанное слово в молитву; молчание нужно не ради эстетического эффекта, а для личного принятия Слова Божия. Практический характер пособия хорошо виден и там, где разбирается возможность соединения канонических часов с Мессой, различие воскресений, торжеств, праздников и дней памяти. Однако именно в этих подробностях постоянно сохраняется более широкий тезис: литургический текст должен не просто быть произнесен по правилам, но стать действием всей собравшейся Церкви.

Переход к «Литургии святых таинств» открывает центральную богословскую ось второй половины книги. Синка начинает с самого понятия sacramentum и его соотношения с греческим mysterion, а затем строит изложение вокруг Пасхальной тайны. Таинства получают силу не как автономные сакральные механизмы, а из смерти и воскресения Христа; их цели — освящение людей, созидание Тела Христова и богопочитание. Автор использует томистическую категорию орудийности человеческой природы Христа и таинств, но соединяет ее с более персоналистическим понятием встречи Бога и человека. Одна из самых емких формулировок книги звучит так: «Таинство это не только знак, но и пришествие Бога в жизнь человека». Именно здесь видно, что Синка не удовлетворяется чисто юридическим или ритуальным определением. Крещение, Евхаристия, брак, рукоположение, покаяние и елеопомазание соотносятся с основными событиями человеческой жизни, которые, согласно католическому пониманию автора, включаются в действие Пасхальной тайны.

Одновременно таинства получают у Синки подчеркнуто экклезиологический характер. Крещение вводит в Тело Христово; миропомазание укрепляет церковное свидетельство; Евхаристия собирает и являет Церковь; покаяние восстанавливает нарушенную грехом связь не только с Богом, но и с общиной; рукоположение и брак по-разному служат созиданию народа Божия. Такой подход позволяет автору преодолеть индивидуалистическое представление о благодати. Даже там, где человек переживает глубоко личное событие, оно происходит внутри Церкви и для созидания Церкви. Но особенно важен раздел «Слово — Вера — Таинство». Здесь Синка настаивает, что сакраментальный знак требует библейского истолкования: слово открывает смысл жеста и помещает его в историю спасения. Его предупреждение сформулировано чрезвычайно резко и методологически плодотворно: «Без просвещения с помощью Слова Божиего таинство могло бы превратиться в магическое и чисто материальное обрядовое действо». Для любого христианского читателя, независимо от конфессиональной принадлежности, эта мысль представляет одну из наиболее ценных идей всего учебника.

На примере крещения эта программа развертывается особенно подробно. История начинается с новозаветного образа погружения в смерть и воскресение Христа и затем прослеживает становление катехумената, скрутиний, подготовки избранных и пасхального совершения христианского посвящения. Автор показывает, как первоначально единый комплекс крещения, миропомазания и Евхаристии постепенно изменялся и как послесоборные чины стремились восстановить связь этих действий. Раздел о крещении детей не ограничивается рубриками. Синка объясняет значение церковной общины, роль родителей и крестных, символику крестного знамения, воды, белой одежды, свечи и процессии от входа в храм к купели и затем к алтарю. Особенно показательна пространственная символика последнего движения: путь от притвора через Литургию Слова к воде и Евхаристии становится видимым образом включения человека в церковную жизнь. Для католической катехетики этот раздел обладает очевидной практической ценностью; для исследователя он важен как свидетельство того, как литургическая реформа XX века стремилась сделать древние символы вновь читаемыми.

Еще более органично историческое и пастырское начала соединены в описании христианского посвящения взрослых. Синка приветствует восстановление многоступенчатого катехумената, противопоставляя его поверхностному сведению подготовки к передаче некоторой суммы знаний. Первая ступень вводит человека в общину оглашенных; вторая, связанная с избранием, скрутиниями и Великим постом, становится временем очищения и просвещения; третья сосредоточена на пасхальном принятии крещения, миропомазания и Евхаристии. Затем следует мистагогия, когда новокрещенный должен глубже войти в уже полученную тайну. Для автора эта растянутость во времени принципиальна: вера должна быть не только усвоена интеллектуально, но испытана и прожита. В этом отношении книга может быть полезна значительно шире собственно католической практики. Сам принцип, согласно которому ученичество требует времени, участия общины, формирования образа жизни и лишь затем церковного признания зрелости исповедания, представляет важную тему для современных церковных дискуссий о крещении, членстве и катехизации. При этом читатель иной конфессии, разумеется, будет иначе оценивать конкретное сакраментальное содержание процесса, но педагогическая логика катехумената остается чрезвычайно содержательной.

Раздел о миропомазании продолжает ту же тему единства христианского посвящения. Автор прослеживает развитие от новозаветного возложения рук и молитвы о Святом Духе к помазанию миром, различиям восточной и западной практики и современному чину. Его интересует не только вопрос о служителе таинства или возрасте принимающего, но прежде всего место миропомазания между крещением и Евхаристией. Здесь Синка проявляет полезную богословскую осторожность. Он предупреждает против определения миропомазания исключительно как «таинства зрелости», «апостольства» или «совершеннолетия»: каждое такое определение схватывает нечто истинное, но способно абсолютизировать только одну сторону. Вывод автора — «Необходим добросовестный, взвешенный богословский синтез» — фактически может служить методологическим девизом всей книги. Затем чин разбирается поэтапно: обновление крещального исповедания, молитва о дарах Духа, возложение рук, помазание, приветствие мира и Евхаристия.

Большой раздел о покаянии принадлежит к самым содержательным частям труда. Синка начинает не с исповедальни, а с библейского призыва к metanoia, понимая грех как противостояние воле Бога, повреждение человеческого призвания и рану церковной общины. Отсюда покаяние одновременно персонально и общественно. С одной стороны, никто не может покаяться вместо конкретного грешника; необходимы сокрушение, исповедание и решимость изменить жизнь. С другой стороны, грех никогда не остается исключительно частным, поскольку человек принадлежит Телу Христову. В выразительной формуле Синка называет таинство покаяния «Литургией Церкви грешников пред престолом милосердия Божиего». Особенно интересно его рассуждение об испытании совести: простой перечень нарушений заповедей полезен, но недостаточен, если он не помогает увидеть грехи неисполненной ответственности, нарушения любви, социальной справедливости, отношения к слабым и к собственному призванию. Автор пытается вывести нравственное сознание из узкого легализма к более евангельской категории любви.

Исторический очерк покаянной дисциплины показывает путь от публичного покаяния ранней Церкви к повторяемой частной исповеди. Синка подробно описывает исключение и последующее примирение кающихся с общиной, средневековые церемонии, ирландское влияние, постепенное смягчение епитимий и появление исповедальни. Особенно важно, что он замечает цену этого развития: регулярная частная исповедь приобрела огромную пастырскую ценность, но одновременно ослабло первоначальное сознание общественного характера греха и церковного примирения. Затем рассматриваются современный чин индивидуальной исповеди, общинное покаянное богослужение с последующей личной исповедью и исключительные условия общего отпущения. Новая формула разрешения истолковывается тринитарно и пасхально: Отец примиряет мир через смерть и воскресение Сына и посылает Духа для отпущения грехов. Для протестантского читателя именно здесь особенно отчетливо проявится конфессиональное расхождение по вопросу сакраментального священнического отпущения, однако историческое описание развития покаянной практики и настойчивое требование реального обращения, а не механической исповеди, заслуживают серьезного внимания.

Елеопомазание больных рассматривается как еще один пример того, как богословские акценты способны изменить восприятие обряда. Синка показывает, что позднесредневековое превращение помазания больных практически в «последнее помазание» породило страх и заставляло откладывать его до момента, когда больной уже не мог сознательно участвовать в молитве. Послесоборная реформа возвращает акцент на помощь человеку в серьезной болезни или старости, а не только в агонии. Библейской основой служат служение исцеления у Марка и наставление Иакова о призвании пресвитеров, молитве и помазании елеем. Болезнь при этом включается в Пасхальную тайну: страдающий не просто ожидает смерти, но призывается соединить свое положение со страдающим и воскресшим Христом. Практический чин соединяет Слово Божие, возложение рук, елей, молитву и, когда это возможно, Евхаристию. Здесь хорошо проявляется пастырская направленность книги: Синка постоянно напоминает, что тексты должны выбираться с учетом состояния конкретного больного и что участие семьи и церковной общины имеет богословское, а не только психологическое значение.

В изложении таинства священства автор начинает с принципиального утверждения о единственном священстве Христа. Христос одновременно Священник и Жертва, а церковные служения понимаются как участие в Его пророческом, пастырском и священническом служении. Далее прослеживается становление епископата, пресвитериата и диаконата и история обряда рукоположения. Особенно заметен общий для всей книги мотив очищения обряда от второстепенных наслоений ради ясности главного знака: возложения рук и молитвы посвящения. Отдельно разбираются рукоположения диакона, пресвитера и епископа, а затем прежние низшие степени и реформированные служения чтеца и аколита. Исторические детали здесь служат важной цели: показать, что не всякая древняя церковная форма обладает одинаковым богословским статусом. Тонзура, субдиаконат и некоторые низшие степени могли исчезнуть, тогда как основные служения сохраняют связь с самой структурой церковной жизни. Это важное напоминание против безразборного отождествления «традиционного» с «неизменным».

Раздел о браке строится от богословия союза к его литургическому выражению. Синка подчеркивает характерную для латинского католицизма мысль: таинство совершают сами вступающие в брак, тогда как священник принимает их согласие и благословляет союз от имени Церкви. Брак рассматривается как благо творения, участие в созидательном действии Бога и знак союза Христа и Церкви. Затем автор прослеживает сравнительно позднее формирование развитого церковного чина, взаимодействие христианской практики с римскими и германскими обычаями и специфическое развитие польской традиции. Новый чин помещает согласие супругов внутрь Литургии Слова и, обычно, Евхаристии; тем самым библейское возвещение должно предшествовать обещаниям и объяснять их смысл. Отдельно рассмотрены смешанные браки и отношения между канонической формой, церковным благословением и пастырскими обстоятельствами. Для читателя важно видеть, что даже здесь Синка мыслит обряд не как юридическое оформление уже принятого решения, а как церковное действие, в котором супружеское призвание соотнесено с любовью Христа к Церкви.

Глава о сакраменталиях расширяет горизонт книги от семи таинств к повседневности. Посвящения, благословения и экзорцизмы истолковываются как церковные знаки, посредством которых человеческая жизнь, вещи, труд и различные обстоятельства получают молитвенное отношение к Богу. Синка удачно говорит, что сакраменталии можно понимать как «излучение благодати таинств в повседневной жизни». Но он одновременно замечает опасность магического восприятия благословений. Эта оговорка чрезвычайно важна: чем ближе обряд подходит к обыденным предметам и житейским нуждам, тем легче знак превратить в религиозную технологию. Именно поэтому автор вновь возвращается к сознательному участию, вере и молитве Церкви. Интересно и внимание к роли мирян: некоторые благословения, по его изложению, могут совершаться ими; семейная жизнь тем самым не должна быть литургически безмолвной пространством, полностью зависимым от присутствия клирика.

Монашеские обряды продолжают тему освящения конкретного жизненного призвания. Синка кратко прослеживает путь от ранних форм вступления в монастырь к реформированным чинам новициата, временных и постоянных обетов. Отдельно описаны посвящение дев и бенедикция аббата или настоятельницы. Важно, что монашество представлено не как бегство от мира, а как особая форма свидетельства о новой жизни во Христе и будущем воскресении. Этапность новициата и обетов снова обнаруживает характерную для автора педагогическую интуицию: серьезное церковное обещание требует времени распознавания, проверки призвания и включения в общину. С богословской точки зрения протестантский читатель, вероятно, будет иначе оценивать монашеские обеты и посвящение дев как особые церковные состояния, однако сам анализ исторического развития этих форм дает хороший материал для исследования западной духовности и понимания католического представления о посвященной жизни.

Заключительный раздел о смерти христианина и заупокойной Мессе завершает композицию книги закономерно: литургия сопровождает человека до границы земного существования и интерпретирует смерть через Пасху Христа. Синка противопоставляет раннехристианскую надежду на воскресение тем периодам, когда погребальная практика чрезмерно окрашивалась страхом суда. Реформированный чин должен снова ясно говорить о крещении, участии умершего в смерти и воскресении Господа и ожидании воскресения плоти. Рассматриваются три формы погребального чина, молитва в доме, процессия, заупокойная Месса, последнее прощание и кладбищенское стояние. Автор настаивает, что проповедь не должна превращаться в преувеличенное похвальное слово об умершем; ее задача — возвещать библейскую надежду. В итоговой характеристике нового чина он особо выделяет помощь скорбящим и укрепление веры в воскресение у присутствующих. Для христианской практики это один из наиболее сильных пастырских выводов книги: погребальная литургия обращена не только к памяти умершего, но и к вере живых.

Сильнейшей стороной «Очерка литургики» является способность автора связывать историю, богословие и практику. Синка почти всегда начинает с вопроса, почему данный обряд существует, затем показывает, как он изменялся, и только после этого объясняет современное чинопоследование. Благодаря этому читатель видит, что литургия одновременно является преданием и живой практикой. Историческая изменяемость формы не обязательно означает изменчивость веры; напротив, иногда изменение необходимо именно для того, чтобы основной смысл вновь стал заметен. Особенно хорошо это показано на примерах Литургии Часов, катехумената, покаяния, помазания больных и рукоположения. Второе достоинство — настойчивая библейская ориентация. Даже там, где католическая доктрина будет оспариваться другими христианскими традициями, Синка старается показать, какую библейскую логику видит Церковь в обряде. Третье достоинство — пастырская чувствительность: автор постоянно спрашивает, понимает ли участник знак, способен ли он сознательно ответить верой, не превратился ли обряд в формальность, страх или магическое действие.

Как учебник книга также очень удобна структурно. Четкие определения, исторические схемы, перечисления элементов чинопоследований и краткие комментарии позволяют использовать ее при преподавании. Студент получает не энциклопедическое множество деталей, а хорошо обозримую карту латинской литургической традиции. Особенно полезен труд для изучения того, как Второй Ватиканский Собор и послесоборные литургические книги интерпретировали принцип participatio actuosa — сознательного и деятельного участия верных. Хотя сам термин не превращается у Синки в лозунг, вся книга фактически строится вокруг него: псалом нужно понимать, Слово — слышать, знак — читать, таинство — принимать верой, общине — реально участвовать, а служителю — объяснять совершаемое. Именно поэтому пособие остается интересным и тем, кто не принадлежит к Католической Церкви: оно дает доступ к внутренней логике католической литургии, а не только к ее внешним формам.

Вместе с тем научные ограничения труда достаточно заметны. Это прежде всего учебник, а не критическая монография по истории литургии. Огромные периоды — от апостольской эпохи до XX века — часто пересказываются в нескольких абзацах, а сложные процессы получают весьма прямолинейную генеалогию. Датировки, атрибуции древних памятников и реконструкции раннехристианской практики современному исследователю необходимо сверять со специальной патристической и литургической литературой. Автор обычно пользуется историей для объяснения современного обряда и потому естественно отбирает те линии развития, которые ведут к нынешней форме. В результате прошлое иногда выглядит слишком целенаправленным, словно его внутренний смысл изначально заключался в позднейшей реформе. Для начального семинарского курса такая схема оправданна, но в академическом исследовании ее необходимо дополнять конкурирующими интерпретациями, локальными различиями и более осторожным отношением к ранним свидетельствам.

Вторая существенная особенность — сильная зависимость русского издания от польского пастырского контекста. Синка неоднократно обсуждает решения Конференции епископата Польши: особенности крещения, покаяния, брака, погребения и других обрядов. Это делает книгу интересным источником по польской латинской практике второй половины XX века, но одновременно снижает ее непосредственную нормативную ценность для других стран. Русскому читателю необходимо постоянно различать универсальные предписания Римской Церкви и местные польские адаптации. Кроме того, книга вышла в 2002 году; поэтому ее практические рубрики, ссылки на литургические книги и дисциплинарные нормы не следует автоматически воспринимать как руководство по действующему в настоящее время порядку без сверки с более поздними официальными изданиями.

Наконец, конфессиональная позиция книги должна быть осознана ясно. «Очерк литургики» написан изнутри римско-католического сакраментального богословия и не пытается доказывать его исходные посылки в споре с православными или протестантскими традициями. Крещение младенцев, сакраментальная действенность священнического разрешения, понимание Евхаристической Жертвы, роль миропомазания, семь таинств, действие сакраменталий, церковное ходатайство за умерших и особое служебное священство рассматриваются как положения церковного учения. Для католического семинариста это естественно; для евангельского или православного читателя именно здесь начинается сравнительное богословие. Некоторые аргументы, например переход от новозаветных крещений домов к утверждению о крещении младенцев «с самого начала», сформулированы гораздо увереннее, чем позволил бы межконфессиональный исторический анализ. Аналогично учение о покаянии или помощи умершим требует отдельного библейско-догматического рассмотрения, если книга используется вне католической образовательной среды. Но именно ясность конфессионального профиля является одновременно и достоинством: читатель видит не карикатуру на католическую литургию, а ее собственное богословское самообъяснение.

Поэтому «Очерк литургики. Часть 2» особенно полезен студентам богословия и истории Церкви, преподавателям литургики, пасторам и священнослужителям, занимающимся сравнительным богословием, а также исследователям католицизма XX века. Католическому читателю книга дает систематическое введение в логику собственных обрядов; православному — материал для сопоставления западной и восточной литургических традиций; протестантскому — возможность понять, почему католическая сакраментальная практика устроена именно так и какие библейские, исторические и экклезиологические основания ей приписываются. Но, пожалуй, самый широкий урок Синки выходит за конфессиональные границы: церковная практика теряет свое духовное содержание, когда знак перестает быть понятным, Слово отделяется от обряда, историческая форма принимается за само Евангелие, а участие верующего становится пассивным. В этом смысле учебник, посвященный преимущественно конкретным римским чинопоследованиям, ставит гораздо более общий вопрос о природе христианского богослужения: каким образом Церковь должна молиться и действовать так, чтобы ее формы действительно возвещали Христа, вводили человека в историю спасения и формировали общину веры. Именно эта способность соединять богословское содержание с историей и реальной церковной практикой составляет главную ценность труда Тарсиция Синки.