Синка - Очерк литургики – Часть I

«Очерк литургики» Тарсиция Синки принадлежит к тому типу богословских учебных пособий, для которых литургия является не одним из периферийных разделов практического богословия, а местом соединения догматики, экклезиологии, сотериологии, духовной жизни, истории и пастырского служения. Уже обстоятельства возникновения книги определяют ее строй: автор сообщает, что материал организован по программе литургики польских духовных семинарий, а предисловие датировано 6 января 1985 года в Госьциково-Парадиже; русское издание вышло в Санкт-Петербурге в 2002 году. Поэтому перед нами не новейший справочник по отдельным рубрикам и не историческая монография в узком смысле, а систематическое введение, возникшее непосредственно из семинарского преподавания. Синка сознательно ограничивает задачу: книга не должна заменить преподавателя, практику и само литургическое участие. Такая установка принципиальна для понимания всего труда. Литургию нельзя освоить исключительно как сумму сведений: богословское знание должно вести к деятельному участию Церкви в поклонении Богу. С самого начала автор тем самым сопротивляется двум редукциям — превращению литургики в церемониальную технику и превращению ее в чистую историю обрядов. Для него она является дисциплиной, объясняющей, каким образом в церковном богослужении действует Христос, как через Него в Святом Духе совершается освящение человека и как церковная община отвечает Богу поклонением. Эта двунаправленность — действие Бога к человеку и ответ человека Богу — составляет богословскую ось всей книги.

Первый тематический раздел, «Литургия в жизни семинариста», сразу показывает пастырскую направленность пособия. Будущий священник должен изучать Литургию именно потому, что его служение будет связано с проповедованием Слова и предстоятельством в богослужении in persona Christi. Однако Синка не сводит подготовку к знанию чинопоследований. Литургия последовательно представлена как школа веры, нравственности, молитвы, аскезы и эстетики. В качестве школы веры она не преподает догматы в систематическом порядке учебника, но органически сосредоточивает их вокруг личности и спасительного дела Христа. Как школа нравственности она связывает богослужение с подражанием Христу и святостью жизни; как школа молитвы предоставляет человеку язык благодарения, прошения, поклонения и покаяния; как школа аскезы требует внимания, дисциплины, чистоты сердца и верности церковному порядку; наконец, как школа эстетики формирует чувство «благородной красоты», несовместимой как с небрежностью, так и с театральностью. Очень характерно наставление автора: «Следует глубоко вникать в содержание Литургии, анализировать его и размышлять о нем, чтобы постоянно черпать из него новую пищу для души». Здесь в краткой формуле выражен его метод: изучение не заканчивается информацией, но должно преобразовывать молящегося. И этим объясняется необычная для сухого учебника постоянная связь богословия с жестом, произношением, музыкой, архитектурой, дисциплиной служителей и внутренним расположением участников.

В «Общем введении в литургику» эта пастырская интуиция получает систематическое богословское оформление. Литургика определяется как богословская наука, исследующая историю обрядов, их принятую форму, богословское содержание, пастырскую функцию и аскетико-мистическое измерение. Отсюда ее неизбежная связь с догматикой, библеистикой, церковной историей, патристикой, археологией, каноническим правом, историей искусства, церковным пением, филологией и этнографией. Особенно важна дальнейшая работа с самим понятием Литургии. Синка сопоставляет церемониальные, юридические и богословские определения, обращается к энциклике Пия XII Mediator Dei и к Конституции Второго Ватиканского Собора Sacrosanctum Concilium. Итогом становится не простая дефиниция обряда, а христологически и тринитарно построенное понимание: Христос продолжает Свое первосвященническое служение, пасхальная тайна актуализируется в церковном богослужении, человек освящается и одновременно приносит Богу хвалу. Автор формулирует это предельно ясно: «Суть Литургии можно кратко выразить так: Литургия заключается в том, что Отец Небесный освящает и спасает человека через Христа, в Святом Духе, а освященный человек воздает Богу надлежащее поклонение через Христа в Святом Духе». Это одна из лучших формул книги, потому что она не позволяет отделить сакраментальное действие Бога от ответа общины и одновременно не превращает поклонение человека в автономное религиозное усилие.

Из этого определения вырастает учение о Литургии как мире священных знаков, о Церкви как субъекте богослужения и об активном участии верных. Знак для Синки — не декоративное сопровождение уже совершившейся духовной реальности. В таинствах он связан с тем, что обозначает: вода Крещения, возложение рук, хлеб и вино, слово, жест и общинное действие имеют видимый и невидимый уровни. Автор использует традицию Фомы Аквинского и Киприана Вагаджини, выделяя в литургическом знаке воспоминательный, благодатно-действенный, нравственно обязывающий и эсхатологический аспекты. Особую ценность представляет связь этого анализа с историей спасения: ветхозаветные лица, события и реалии становятся прообразами, новозаветное исполнение концентрируется во Христе, а литургический знак одновременно обращен назад к совершившемуся спасению, делает его плоды доступными в настоящем и направляет верующего к будущей полноте Царства. Поэтому символика здесь не означает субъективную игру ассоциаций. Ее основание — Воплощение: невидимое Божие действие сообщается человеку через чувственно воспринимаемую реальность, соответствующую его телесно-духовной природе. Именно отсюда автор выводит требование ясности, благородной простоты и церковной обусловленности знаков.

Экклезиологическое измерение книги особенно заметно там, где рассматриваются общественный и иерархический характер богослужения. Литургия совершается не изолированным духовным специалистом перед пассивной аудиторией: ее субъектом является Христос вместе со Своим Телом — Церковью. Отсюда Синка различает служебное священство и общее священство верных, не смешивая их функций. Епископ или пресвитер председательствует, диакон исполняет собственное служение, чтец провозглашает чтения, псаломщик несет ответственность за псалом, певчие и министранты выполняют свои задачи, а все собрание отвечает, поет, слушает, молится, приносит духовную жертву и участвует в Евхаристии. Такое разделение не раскалывает общину на «активных» и «пассивных», но обнаруживает ее упорядоченное единство. Поэтому понятие активного участия у Синки значительно глубже простой внешней занятости. Оно должно быть сознательным, полным, внутренним и внешним, благоговейным, общинным и плодотворным. Практический характер пособия особенно проявляется в подробных замечаниях о подготовке служителей, ясном чтении, роли комментатора, координации музыки и обряда. За этими деталями стоит важная богословская мысль: способ совершения богослужения должен соответствовать природе Церкви как единого, но иерархически устроенного Тела Христова.

Раздел о литургическом праве продолжает ту же тему с другой стороны. Автор показывает, что богослужение является публичным действием Церкви и поэтому не может быть объектом произвольного творчества отдельного священника или общины. Прослеживается движение от значительной местной свободы первых веков через средневековое многообразие к послетридентской централизации и затем к регулируемому перераспределению компетенций между Апостольским Престолом, епископами и епископскими конференциями после Второго Ватиканского Собора. Большое место занимают богослужебные книги: Бревиарий, или Литургия Часов, Миссал, Лекционарий, Понтификал, Требник и книги литургического пения; отдельно упомянуты восточные Евхологий, Апостол, Псалтирь и Часослов. Полезны страницы о литургическом языке, где история перехода от арамейского и греческого к латыни, а позднее к национальным языкам рассматривается не в рамках идеологического противопоставления «древнего» и «современного», а через вопрос сохранности текста и пастырской понятности. Аналогично трактуются рубрики и обычай: право необходимо, но литургическая жизнь не исчерпывается кодифицированным предписанием. Местный обычай способен восполнять и воплощать закон, если он разумен, принят церковной властью и не противоречит вере. Так становится понятной характерная для Синки установка: подлинное обновление не равно произвольному новаторству, а традиция не равна неподвижности.

Исторический раздел — один из самых объемных и содержательно насыщенных в книге. Синка начинает с двух групп источников литургии: естественных, связанных с телесно-общественной природой человека, и исторических, среди которых первостепенное место принадлежит Откровению и спасительным действиям Христа. Евхаристия и таинства образуют установленное Христом основание; формы же, возникшие в церковной истории, способны развиваться. Отсюда автор получает богословское обоснование как традиции, так и реформы. Его замечание, что «История богослужения и является историей этих форм, в которых человек воплощал мистерию Христа», хорошо объясняет последующие главы. История здесь нужна не ради антикварного интереса: она помогает различить неизменное содержание и изменяющуюся форму. Затем рассматриваются три культурные среды раннего христианства. Иудейское богослужение оказывается непосредственным фоном пасхальной трапезы, псалмодии, синагогальной Литургии Слова и молитв благодарения; эллинистическая культура дает терминологию и некоторые формы; римская среда влияет на лаконизм молитв, правовой язык и церемониальную организацию. При этом Синка по крайней мере в отдельных случаях отмечает дискуссионность гипотез, например вопрос о влиянии эллинистических мистерий.

Далее историческое повествование проходит через апостольский и раннехристианский периоды к формированию литургических семей. Автор использует Деяния Апостолов, «Дидахе», свидетельства Иустина, Ипполита и позднейшие церковные памятники, показывая постепенное соединение молитвенно-дидактического собрания со служением Евхаристии. Ранняя Литургия предстает у него одновременно простой, доступной на языке народа, и иерархически организованной: епископ председательствует, диаконы служат, чтецы читают, а собрание отвечает, поет, приносит дары и причащается. Затем рассматриваются александрийская и антиохийская группы, византийская традиция, римская и галликанская семьи, амвросианский, мозарабский и кельтский обряды. Такая панорама особенно полезна читателю, привыкшему отождествлять «католическую литургию» исключительно с поздней римской формой: Синка показывает длительный период реального многообразия и сложных взаимовлияний Востока и Запада. Он подчеркивает также, что византийская Литургия отличается библейским и святоотеческим языком, богословской насыщенностью, развитым почитанием Богородицы и святых и мистическим характером, то есть не рассматривает восточное богослужение лишь как второстепенную ветвь западной истории.

История римского обряда от IV века, средневековое развитие, Тридентская реформа, возникновение научной литургики и движение литургического обновления образуют следующую большую дугу. После легализации христианства появляются базилики и более развернутый церемониал; постепенно формируются римские молитвы и богослужебные книги. Средневековье приносит богатство новых форм, но одновременно увеличивает дистанцию между совершающим обряды клиром и народом: латинский язык перестает быть понятным большинству, алтарное пространство отдаляется, Евхаристия все чаще созерцается, а не принимается, параллельно расцветают формы частного благочестия. Тридентский Собор в изложении Синки отвечает на реальную проблему разнородности унификацией и дисциплинарным упорядочением; при этом последующие века усиливают рубрицистический подход. Поэтому литургическое движение XIX–XX веков автор трактует не как разрыв с Преданием, а как попытку вернуть богослужению библейскую, святоотеческую, общинную и пастырскую прозрачность. В эту линию включаются реформы Пия X и Пия XII, исследования литургистов и, наконец, Sacrosanctum Concilium и послесоборная реформа. Сильной стороной повествования является отказ от простого деления на «хорошую древность» и «плохое Средневековье»: даже там, где оценочные акценты очевидны, Синка объясняет, какие исторические обстоятельства породили новые практики и какие пастырские потребности вызвали последующее исправление.

Отдельная история Литургии в Польше придает книге заметный региональный характер, но одновременно демонстрирует, как универсальный обряд входит в конкретную культуру. Здесь рассматриваются местные календари и праздники, польское религиозное пение, процессии, рораты, Годзинки, Горькие Жали, пасхальные обычаи, формы приношения даров и народное благочестие. Автор не идеализирует автоматически национальную традицию: обычай оценивается по его способности выражать веру и служить литургической жизни. Именно в этом контексте особенно понятен принцип инкультурации, согласно которому единство обряда не требует культурной бесцветности. Для русского читателя этот материал одновременно полезен и требует определенной дистанции: книга создавалась для польской семинарской среды, поэтому некоторые практические рекомендации, естественные для этой среды, не следует принимать за универсальные нормы латинской Церкви. Но исторический раздел хорошо показывает более широкий принцип — литургия живет не вне культуры, а преобразует культурные формы, сохраняя критерий соответствия вере и природе богослужения.

Раздел «Литургическая символика» переводит исторический материал в своеобразную литургическую антропологию. Синка последовательно рассматривает знаки, жесты, природные элементы, словесные формы, храмовое пространство, облачения и сосуды. Его подход ценен тем, что он не предлагает произвольных аллегорических расшифровок. Смысл жеста должен вытекать из природы знака, библейской традиции, истории обряда и церковного употребления. Стояние, коленопреклонение, поклон, положение рук, крестное знамение, процессия, свет, вода, хлеб, вино, елей, ладан — это способы, которыми весь телесный человек вовлекается в богопочитание. Храм также понимается функционально и богословски: престол, амвон, место предстоятеля, дарохранительница и пространство собрания должны помогать выявлению структуры Литургии. С этим связан и взгляд автора на сакральное искусство: оно должно служить Литургии, а не подчинять богослужение самостоятельной эстетической программе. Даже если отдельные эстетические оценки Синки можно оспаривать, сам принцип плодотворен: красота в богослужении не автономна, а соотнесена с истиной знака, общиной и пастырской задачей. Особенно удачна связь символики с Воплощением и эсхатологией: материальное не заслоняет духовное, а становится его носителем; церковный знак одновременно напоминает историю спасения, сообщает благодатную реальность, требует нравственного ответа и указывает на будущую славу.

Большой раздел о литургическом годе строится вокруг пасхальной тайны. Автор пишет, что литургический год «является распределением спасительного деяния Иисуса Христа на весь год». Речь поэтому идет не о церковном календаре как системе годовщин, а о богословии времени. Праздник делает верующего участником спасительного действия Христа; важнейшим становится литургическое «сегодня», когда исторически однократное событие не повторяется, но его спасительная действенность становится доступной Церкви. От этого центра Синка переходит к воскресенью как еженедельной Пасхе и «ядру» года, затем к Адвенту с его двойной перспективой первого и второго пришествия, Рождеству и Богоявлению, Великому посту, Страстной неделе, Пасхальному Триденствию, Воскресению, Вознесению и Пятидесятнице, рядовому времени, Дням прошений и Четырем Временам. Ценность этого раздела в сочетании исторической генеалогии праздников с толкованием их нынешней богословской функции. Автор не просто сообщает, когда возник Адвент или почему существуют три рождественские Мессы, а спрашивает, какое место соответствующее празднование занимает в целостной тайне Христа. Особенно важен эсхатологический акцент: даже Рождественский цикл направлен не только назад, к Вифлеему, но вперед, к окончательному пришествию Господа.

Почитание святых Синка также сознательно помещает внутрь пасхального строя года. Первоначальным образцом является мученик, смерть которого воспринимается как участие в смерти и победе Христа; позднее к календарю прибавляются исповедники и другие категории святых. Особое место занимает Богородица, но и ее праздники автор стремится показать в связи со спасительным делом Сына. Тем самым календарь святых не должен заслонять Господни тайны, а раскрывает плоды Искупления в человеческой жизни. Завершение раздела пастырским рассмотрением литургического года в приходе вполне соответствует композиции всей книги: богословие календаря должно становиться ритмом общинной жизни, влиять на проповедь, пение, убранство храма, формы благочестия, катехизацию и участие семей. Синка заботится не просто о правильном вычислении праздников, а о формировании христианского времени, в котором будни и праздники, пост и радость, память и ожидание получают единый христологический центр. Такое соединение эортологии и пастырской практики делает эту часть особенно пригодной для семинарских и приходских занятий.

Заключительная и наиболее практическая часть посвящена Святой Мессе. Сначала Синка восстанавливает историческую дугу от Тайной Вечери через ранние христианские свидетельства к римскому обряду. Евхаристия укоренена в пасхальной трапезе Израиля, но получила от Христа новое содержание — воспоминание Его смерти и Воскресения, жертву Нового Завета и трапезу Церкви. Затем прослеживается соединение Литургии Слова с Евхаристией: важнейшим свидетельством служит описание Иустина, где уже различимы чтение Писания, проповедь, общая молитва, принесение хлеба и вина, евхаристическое благодарение и Причащение. Далее приводится древняя евхаристическая молитва, связанная с Ипполитом, а затем рассматриваются римская и римско-галликанская формы, средневековые наслоения, Тридентское упорядочение и послесоборная реформа. Авторская логика остается последовательной: реформа должна не изобретать новую Евхаристию, а вновь сделать структурно очевидными те элементы, которые принадлежат основному строю церковного богослужения. Поэтому Литургия Слова и Евхаристическая Литургия представлены как два тесно соединенных момента единого акта поклонения, обрамленного начальными и заключительными обрядами.

При подробном объяснении структуры Мессы особенно хорошо проявляется педагогическое мастерство Синки. Начальные обряды рассматриваются не как набор формальностей перед «главной частью», а как образование собрания: вход, почитание престола, приветствие, покаянный акт, Kyrie, Gloria и вступительная молитва постепенно собирают отдельных людей в молящуюся Церковь. Затем Литургия Слова раскрывается через устройство лекционария, служение чтеца, псалом, Евангелие, проповедь, Символ веры и Молитву верных. Важна мысль о проповеди как литургическом действии: она не произвольная лекция и не вставка между чтением и Евхаристией, а служение явленному Слову, призванное вводить общину в тайну, которая совершается. Синка подчеркивает связь амвона со Словом Божиим, необходимость подготовленного чтения и полноценность ветхозаветных и апостольских чтений наряду с торжественно обрамленным Евангелием. Практический материал здесь непосредственно вытекает из богословия: если в чтениях Бог обращается к Своему народу, то небрежность чтеца, неподготовленная проповедь или превращение службы в монолог предстоятеля становятся не просто эстетическими недостатками, а искажением самой структуры литургического действия.

Евхаристическую часть автор рассматривает через три действия, восходящие к Тайной Вечере: приготовление даров, благодарение и освящение в Евхаристической молитве, преломление и Причащение. Приношение хлеба и вина получает антропологическое продолжение в приношении самих верующих: человеческий труд и материальные дары становятся знаком самоотдачи Богу в соединении с Жертвой Христа. Затем следует наиболее богословски насыщенный анализ анафоры. «В Евхаристической молитве… Евхаристическая Литургия достигает своей вершины», — пишет Синка, объясняя префацию, Sanctus, эпиклесис, повествование об установлении, анамнесис, жертвоприношение, ходатайства и заключительное славословие. Особенно хорошо показана внутренняя тринитарная структура: благодарение обращено к Отцу, совершается через Христа и связано с действием Святого Духа. Автор также сопоставляет западный и восточный акценты в понимании слов установления и эпиклесиса, отмечая, что новые римские Евхаристические молитвы сделали восточное наследие заметнее. Анамнесис при этом понимается не как психологическое воспоминание о давно минувшем событии, а как сакраментальная память Страстей, Воскресения, Вознесения и ожидаемого Пришествия.

Именно в объяснении Евхаристической молитвы достигает зрелости одна из главных тем всей книги — участие народа. Оно не означает присвоения функции предстоятеля. Священник произносит молитву от имени собрания, но диалог префации, Sanctus и заключительное «Аминь» показывают, что это молитва всей Церкви. Синка даже утверждает: «“Аминь” является самым важным во всей Св. Мессе, потому что вовлекает верных в совершение мистерии спасения». Формулировка нарочито сильна, но ее педагогический смысл понятен: участие нельзя измерять количеством внешних действий; иногда краткий ответ общины является богословски более весомым, чем множество дополнительных функций. Обряды Причащения развивают ту же экклезиологию через Молитву Господню, знак мира, преломление хлеба, Agnus Dei, исповедание недостоинства и собственно Причащение. Единение со Христом мыслится одновременно как единение с Его Телом — Церковью. Поэтому автор связывает евхаристическую жизнь с нравственной: полученное в таинстве должно продолжаться в самоотвержении, любви, служении и свидетельстве в мире. Заключительный отпуст тем самым получает миссионерский смысл: дар Божий становится заданием, а человек возвращается в повседневность, чтобы жить тем, в чем участвовал у престола.

Последние подразделы — о видах Мессы и культе Евхаристии вне Мессы — не являются приложением к основному материалу, а завершают логику книги. Исторические названия «преломление хлеба», «Вечеря Господня», «Евхаристия», «Жертва» и «Месса» демонстрируют, что ни одно слово само по себе не исчерпывает богатства таинства. Рассматривая понтификальную и приходскую Мессу, сослужение, Мессу без народа, детские и малые групповые богослужения, Синка снова возвращается к соотношению единства обряда и пастырской адаптации. Особенно здравым выглядит предупреждение против импровизации при служении для малых групп: близость и меньший масштаб не отменяют необходимости тщательно готовить Слово, молитву и обряд. В разделе о детской Мессе адаптация также не становится инфантилизацией: дети должны постепенно вводиться в нормальную литургическую жизнь Церкви. Наконец, поклонение Святым Дарам, Причащение больных, процессии и евхаристические конгрессы получают свой критерий в отношении к самой Евхаристии: внешняя форма почитания должна вести к соединению со Христом, а среди различных евхаристических практик первое место сохраняет Святая Месса.

Главное достоинство «Очерка литургики» — редкая цельность. История, богословие, каноническое устройство, символика и приходская практика не существуют в нем параллельными блоками. Один и тот же принцип повторяется на разных уровнях: Христос совершил спасение; Церковь получает и празднует эту тайну в Святом Духе; исторические формы делают ее доступной конкретным поколениям; форма должна быть одновременно верной Преданию, понятной, общественной и пастырски плодотворной; участие в богослужении должно продолжаться в святой жизни. Поэтому книга особенно полезна семинаристам и студентам богословия, которым необходимо увидеть целую карту литургической дисциплины до обращения к специальным исследованиям. Священникам и пасторам католической традиции она предлагает постоянную проверку собственного служения: зачем совершается тот или иной жест, какую функцию несет конкретный текст, как связаны проповедь, музыка, храмовое пространство и участие собрания. Катехизаторы найдут здесь материал для объяснения знаков и церковного года; преподаватели — удобную последовательность курса; историки христианства — компактную панораму развития западного богослужения; исследователи восточно-западных связей — полезные указания на общность древних корней и последующее многообразие. Для протестантского или православного читателя книга также ценна именно как последовательное изложение римско-католического понимания литургии после Второго Ватиканского Собора: она позволяет оценивать эту традицию не по отдельным внешним обычаям, а изнутри ее собственной христологии, сакраментологии и экклезиологии.

При высокой оценке учебной архитектуры книги ее ограничения также достаточно заметны. Прежде всего это действительно «очерк», а не исследовательская монография: огромные исторические процессы иногда укладываются в несколько уверенных предложений, тогда как современная история раннего христианского богослужения требует более осторожного обращения с источниками и степенью реконструкции. Некоторые утверждения о прямых заимствованиях из языческих культов, происхождении отдельных обрядов или точной последовательности их развития сформулированы категоричнее, чем позволяет сложность материала. Показательно, что автор сам называет влияние мистерий спорным вопросом, однако аналогичная осторожность применяется не ко всем историческим гипотезам. Библиографический и справочный аппарат сравнительно скромен: многочисленные ссылки на соборные документы, Миссал, Отцов Церкви и исторические памятники дают учащемуся направление, но не всегда позволяют проследить научную дискуссию, сопоставить версии источника или проверить аргументацию. Для вводного пособия это объяснимо, однако преподавателю желательно сопровождать книгу дополнительной литературой по истории раннехристианского богослужения, происхождению евхаристических молитв и истории отдельных обрядов.

Второе ограничение связано с временем и местом создания пособия. Основная авторская рамка относится к польской семинарской среде середины 1980-х годов, а русское издание — к 2002 году. Поэтому значительная часть практических постановлений передается через решения польского епископата и тогдашние формы Римского Миссала; их нельзя автоматически превращать в универсальные или бессрочные нормы. Региональная конкретность сама по себе является достоинством, когда речь идет об инкультурации, но читателю необходимо различать общекатолический богословский принцип, универсальное литургическое законодательство и польский пастырский обычай. Кроме того, автор в основном работает изнутри послесоборного римско-католического консенсуса. Он убедительно объясняет его внутреннюю логику, однако сравнительно редко задерживается на серьезных возражениях против отдельных элементов реформы или на альтернативных литургических интерпретациях внутри самого католицизма. Точно так же упоминание восточных литургий богато историческими сведениями, но они чаще служат общей истории и сравнительному фону, чем становятся равноправным богословским собеседником.

Наконец, некоторые эстетические и пастырские суждения автора несут отпечаток своей эпохи. Его критика «авангардного» церковного искусства или отдельные очень конкретные советы о поведении общины могут показаться более категоричными, чем фундаментальные богословские принципы, на которых они основаны. Здесь полезно отделять непреходящую мысль — знак должен быть понятным, достойным, церковным и служить общей молитве — от конкретной культурной оценки того или иного художественного языка. Но именно возможность такого различения подтверждает ценность книги. Синка дает читателю не просто каталог предписаний, а достаточно последовательную систему критериев. Благодаря этому «Очерк литургики» остается сильным вводным пособием по католической литургике: он показывает богослужение как действие Христа и Церкви, как сакраментальное присутствие истории спасения, как школу веры и молитвы, как общинное и иерархическое служение, как язык знаков и, наконец, как источник христианской жизни. Его лучше всего читать именно так, как предлагает сам автор: не вместо литургического опыта, а вместе с изучением Писания, церковных документов, истории и реальным участием в богослужении.