Скотт - Падение Иерусалима

Книга Скотта «Падение Иерусалима. В кратком изложении», созданная на основе «Иудейской войны» Иосифа Флавия, принадлежит к тому типу исторической литературы, который требует от читателя особенно внимательного различения между первоисточником и его современной литературной обработкой. Перед нами не новый перевод Флавия, не самостоятельная монография о Первой Иудейской войне и не критическое историческое исследование в строгом академическом смысле. Скотт прямо определяет собственную задачу значительно скромнее: он сокращает, отбирает и композиционно организует материал древнего автора, соединяя подлинные фрагменты «Иудейской войны» связующей прозой, написанной так, чтобы сохранить повествовательный голос Иосифа. Поэтому книга существует одновременно в двух временных горизонтах. Ее историческое содержание принадлежит трагической эпохе 60–70-х годов I века по Р. Х., когда конфликт между Иудеей и Римом завершился разрушением Иерусалима и Второго Храма, тогда как ее литературная форма является современной попыткой сделать огромное и сложное повествование Флавия доступным читателю, который, вероятно, никогда не возьмется за все семь книг древнего труда. Уже отсюда возникает главный вопрос, определяющий достоинства и ограничения издания: можно ли настолько сократить свидетельство Иосифа, чтобы сохранить не только последовательность событий, но и историческую, нравственную и богословскую неоднозначность его повествования? Скотт в значительной степени достигает этой цели, однако делает это ценой неизбежного усиления отдельных мотивов, прежде всего темы саморазрушения Иудеи, роли Провидения и сравнительно благоприятного изображения Тита.

Исторический контекст, стоящий за книгой, невозможно свести к одной лишь осаде Иерусалима. Иудейское восстание 66–73 годов было итогом длительного накопления политических, социальных и религиозных напряжений. Римское господство само по себе не исключало существования иудейской религиозной автономии, однако сочетание имперской фискальной политики, злоупотреблений прокураторов, конфликтов между иудеями и греческим населением городов, мессианских ожиданий, радикального неприятия языческого господства и внутренней борьбы внутри самого иудейского общества сделало ситуацию чрезвычайно нестабильной. В богословской перспективе значение войны оказалось несопоставимо большим, чем значение обычного провинциального мятежа. Разрушение Храма в 70 году означало прекращение жертвенного культа в том виде, в каком он существовал на протяжении столетий, и поставило иудаизм перед необходимостью заново определить формы религиозной жизни без храмового центра. Для христианства это событие почти сразу оказалось связано с евангельскими словами о грядущем разрушении Иерусалима и Храма, а позднейшая христианская традиция нередко воспринимала рассказ Иосифа как историческое подтверждение новозаветных пророчеств. Однако именно здесь необходима богословская осторожность: сам Флавий пишет не как христианский историограф, а как иудейский священник, бывший участник восстания и впоследствии клиент династии Флавиев. Его объяснение катастрофы строится прежде всего вокруг внутреннего нравственно-политического разложения, человеческого безумия и действия Божественного суда над беззаконием, а не вокруг христианской интерпретации судьбы Иерусалима. Скотт в основном сохраняет эту оптику, и в этом заключается важное достоинство книги: она позволяет христианскому читателю увидеть разрушение города прежде всего глазами человека, принадлежавшего к погибающему миру Второго Храма.

Особенность метода Скотта формулируется уже в кратком «Примечании перед началом чтения». Все фразы, помещенные в кавычки, представляют слова Иосифа Флавия в английском переводе Уильяма Уистона, тогда как остальной текст является современной связующей прозой. Скотт подчеркивает: «Это его книга. Я лишь сократил ее, чтобы ее было легче усвоить». В этой фразе заключена одновременно и скромность замысла, и его главная литературная амбиция. Составитель сознательно отказывается от роли самостоятельного толкователя и пытается стать посредником между древним историком и современным читателем. Однако посредничество никогда не бывает совершенно нейтральным. Отбор эпизодов неизбежно превращается в интерпретацию, последовательность материала создает причинно-следственные связи, а стилистическое воспроизведение голоса Флавия делает границу между древним и современным текстом менее заметной, чем она была бы в обычном пересказе. Именно поэтому книгу разумнее читать как литературно-историческую адаптацию «Иудейской войны», а не как ее сокращенную замену. Тем не менее Скотт предпринимает важную меру предосторожности: он заранее предупреждает о природе текста и отдельно сообщает о двух наиболее тяжелых эпизодах — истории женщины во время голода и массовой гибели защитников Масады. Эта оговорка показывает, что составитель понимает нравственную ответственность повествователя и сознательно избегает превращения человеческого страдания в развлекательный исторический ужас.

Раздел «Задача историка» задает эпистемологический и нравственный фундамент всему повествованию. Иосиф выступает здесь не только свидетелем войны, но и человеком, вынужденным оправдывать собственное право быть ее историком. Его положение уникально и одновременно крайне неудобно: он был иудейским военачальником, сражавшимся против Рима, оказался пленником Веспасиана, предсказал тому императорскую власть, после освобождения находился при штабе Тита и в конечном счете написал историю войны, живя под покровительством победителей. Такая биография практически исключает возможность простой и бесспорной объективности. Именно поэтому Иосиф настойчиво противопоставляет себя авторам, которые либо не видели происходившего, либо описывали события из ненависти или лести. Его программное обещание звучит почти как исторический манифест: «Я буду с точностью излагать действия обеих сторон». Однако буквально следом он признает собственное право скорбеть о гибели народа. Для современной историографии это признание особенно интересно. Иосиф не отождествляет беспристрастность с эмоциональной бесчувственностью. Факты должны быть изложены точно, но историк не обязан превращаться в существо без памяти, родины и сострадания. В богословском отношении еще важнее другой мотив: катастрофа объясняется им не исключительно римским насилием. Он утверждает, что собственный мятеж народа обрушил Храм на его голову. Таким образом, история с самого начала приобретает характер нравственного суда. Рим оказывается внешним орудием трагедии, но внутреннее разложение предшествует внешнему разрушению.

Раздел «Разжигание розни» показывает, однако, что Скотт не позволяет превратить эту мысль в апологию Рима. Повествование начинается с коррупции римской администрации, особенно с деятельности Альбина и Гессия Флора. Последний представлен как правитель, сознательно превращающий государственную власть в механизм грабежа. Важным достоинством композиции является постепенность: война не возникает внезапно из религиозного фанатизма иудеев, а вырастает из цепочки унижений, произвола и насилия. Конфликт вокруг синагоги в Кесарии, присвоение храмовых денег, насмешки над Флором, последовавшая расправа в Иерусалиме и распятие лиц, обладавших римским статусом, создают атмосферу, в которой нормальные политические механизмы уже перестают работать. Особенно значимо, что Скотт вслед за Иосифом обозначает конкретный момент перехода от гражданского конфликта к открытому восстанию: прекращение жертвы за императора. «Это было истинным началом нашей войны с римлянами», — констатирует Иосиф. Богословская важность этого эпизода очевидна. Вопрос касался не только политического неповиновения. Литургический акт, прежде символизировавший возможность существования иудейской верности Богу внутри римского политического порядка, был отменен. Разрыв с империей получил культовое выражение. Там, где религиозный жест становится политической декларацией, конфликт приобретает уже почти необратимый характер.

В разделе «Иосиф в Галилее» историк превращается из рассказчика о причинах войны в непосредственного персонажа собственной истории. Оборона Иотапаты представлена как первое столкновение иудейской решимости с методической мощью римской военной машины. Сорок семь дней сопротивления, инженерные уловки и попытки создать у неприятеля ложное представление о запасах воды раскрывают Иосифа как способного, хотя и обреченного полководца. Но настоящий центр главы находится не в военной истории, а в пещере после падения города. Именно здесь возникает одна из наиболее нравственно сложных сцен книги. Товарищи Иосифа требуют смерти вместо пленения, тогда как он пытается доказать, что самоубийство противоречит природе и закону. Его формула «желание жизни есть закон, начертанный во всех» выражает антропологию, в которой жизнь понимается как нечто не принадлежащее человеку в абсолютном смысле. Отсюда возникает важное напряжение с позднейшим эпизодом Масады, где аргументация Елеазара движется почти в противоположном направлении. Иосиф, отвергающий самоубийство в пещере как преступление против природы, впоследствии передает речь человека, убеждающего общину в необходимости добровольно избрать смерть. Скотт не пытается искусственно устранить это противоречие, и потому читатель получает возможность увидеть всю сложность древнего нравственного мира.

Завершение эпизода Иотапаты связано с самым спорным моментом биографии Иосифа — пророчеством Веспасиану. Пленник заявляет своему победителю, что тот станет кесарем. В рамках повествования это событие превращает личную судьбу Иосифа в часть более широкого действия Провидения. Показательно, что сам рассказ сохраняет двойственность: Веспасиан первоначально воспринимает предсказание как попытку пленника спасти жизнь, но последующее восшествие полководца на престол заставляет его переосмыслить слова Иосифа. Богословски эпизод интересен именно неразрешимостью. Возможны по меньшей мере два прочтения: Иосиф действительно воспринимал себя как носителя Божественного откровения либо позднее придал собственному спасению провиденциальную форму. Эпилог Скотта честно признает, что независимого подтверждения подробностей пророчества не существует. Это важное уточнение, потому что без него рассказ легко превратить либо в апологетическое чудо, либо, напротив, в доказательство оппортунизма Иосифа. Исторически надежнее сохранить вопрос открытым.

«Рим обращает всю свою мощь» продолжает эту линию и одновременно расширяет перспективу: местная война оказывается включенной в кризис самой Римской империи. После смерти Нерона и быстрой смены императоров легионы Веспасиана начинают рассматривать собственного военачальника как естественного претендента на верховную власть. Скотт удачно показывает, что иудейская катастрофа происходила на фоне римской гражданской нестабильности. Восшествие Веспасиана становится для Иосифа подтверждением ранее произнесенного пророчества и приводит к его освобождению. Символический жест Тита, настоявшего не просто снять цепи, а разрубить их, означает восстановление статуса пленника: юридически он должен выглядеть так, словно никогда не находился в узах. С этого момента положение Иосифа становится еще более двусмысленным. Для римлян он уже не враг, а человек, связанный с династией почти священным предсказанием; для многих иудеев он становится изменником. Именно эта невозможность полностью принадлежать одной из сторон и создает неповторимый характер его свидетельства.

Центральный богословско-нравственный нерв книги наиболее отчетливо проявляется в разделе «Город пожирает сам себя». Уже само название предлагает интерпретацию разрушения Иерусалима: Рим уничтожает город извне, но прежде город уничтожает себя изнутри. Иоанн из Гисхалы, зелоты, идумеи, борьба за Храм, насильственное назначение первосвященника, убийство Анана и Иисуса, фиктивные суды, казнь Захарии и последующий раскол между группировками складываются в почти апокалиптическую картину распада политического и сакрального порядка. Особенно трагична профанация первосвященства, когда священное служение превращается в объект издевательского жребия. Здесь историческая катастрофа предстает одновременно как кризис институций: Храм продолжает стоять физически, но его внутренний порядок уже разрушен. Священное пространство становится крепостью вооруженных партий, первосвященство — инструментом политического насилия, суд — фикцией, а патриотическая риторика — оправданием убийства. Речь Анана приобретает поэтому почти пророческое звучание. Он спрашивает, почему народ, не желающий терпеть чужеземную власть, терпит «тиранов нашей собственной страны». Эта фраза выводит повествование за пределы конкретного исторического эпизода. Свобода оказывается не просто отсутствием иностранного господства. Народ может восстать против империи и одновременно утратить свободу внутри собственного общества, если власть захватывают люди, превращающие священные лозунги в средство беззакония.

Смерть Анана Иосиф называет «началом разрушения города», и именно здесь особенно заметна его историософия. Падение Иерусалима начинается не с пролома в стене, а с уничтожения тех, кто еще способен был примирить свободу с разумом и сопротивление с ответственностью. Скотт последовательно усиливает эту мысль, помещая внутреннюю борьбу непосредственно перед описанием римской осады. У читателя создается ясное ощущение причинной связи: внешнее завоевание становится последним этапом процесса, уже глубоко зашедшего внутри общества. Такая схема имеет несомненную нравственную силу, но именно здесь следует помнить о возможной тенденциозности Флавия. Как противник радикальных группировок и человек, перешедший на сторону Рима, он был заинтересован в том, чтобы отделить основную массу иудеев от «разбойников» и «тиранов», возложив на последних основную ответственность за войну. Его обвинения нельзя просто отвергнуть, но и принимать их без критической проверки было бы методологически наивно. Скотт воспроизводит эту схему достаточно близко к первоисточнику, благодаря чему сохраняет его голос, однако одновременно наследует и его полемические акценты.

Раздел «Осада» является самым объемным и драматическим в книге. Три линии развиваются здесь одновременно: инженерное наступление римлян, внутригородская борьба и гуманитарная катастрофа. Скотт передает методичность римской войны: земляные валы, тараны, метательные машины, последовательное преодоление стен. Однако особенно значим образ Тита, который неоднократно пытается добиться сдачи города и использует Иосифа как посредника. Формула «увещания часто бывают более действенны, чем оружие» выражает прагматическую логику римского командующего: целый город полезнее империи, чем пепелище, приобретенное ценой больших потерь. Здесь повествование предостерегает от слишком романтического прочтения Тита. Его стремление сохранить Иерусалим не обязательно означает гуманизм в современном смысле; оно вполне совместимо с расчетом полководца, желающего завершить войну меньшей ценой. Тем не менее Скотт справедливо показывает, что образ римской стороны у Иосифа сложнее простого изображения безжалостного завоевателя.

Попытка Иосифа говорить со стен Иерусалима приобретает почти пророческий характер. Бывший полководец обращается к собственной истории и вспоминает Иеремию и Седекию. Смысл аналогии прозрачен: отказ услышать предупреждение уже однажды привел город к разрушению, и история как будто воспроизводит древнюю катастрофу в новом политическом контексте. Для богословского читателя это один из важнейших моментов книги. Иосиф мыслит не только категориями военной целесообразности, но и категориями священной истории. События имеют моральную структуру, исторические поражения способны повторяться тогда, когда повторяется духовное ослепление. Однако здесь возникает и существенное различие с библейским пророчеством: Иеремия говорит как пророк, получивший слово Господне, тогда как Иосиф, хотя и склонен видеть собственную судьбу провиденциально, не обладает тем же каноническим статусом. Поэтому его историческая аналогия может быть богословски плодотворной, но не должна превращаться в безусловное отождествление его политического совета с Божественным откровением.

Особую нравственную тяжесть приобретает сообщение об уничтожении городских запасов продовольствия самими враждующими группировками. Здесь метафора города, пожирающего самого себя, становится почти буквальной. То, что должно было поддерживать сопротивление, погибает в междоусобице, и последующий голод оказывается результатом одновременно римской блокады и внутреннего безумия. Рассказ о голоде построен Скоттом с заметной сдержанностью. Он передает сцены мертвых тел, поисков любой пищи и крайнего истощения, но не превращает их в каталог ужасов. История Марии, убившей собственного ребенка в состоянии голодного отчаяния, представлена именно как предел, за которым социальный и нравственный порядок перестает существовать. С богословской точки зрения этот эпизод неизбежно вызывает воспоминание о ветхозаветных проклятиях за нарушение Завета и об описаниях осад, где голод приводит к каннибализму. Однако Скотт разумно не навязывает читателю прямой конфессиональной интерпретации. Сам ужас факта оказывается сильнее любого комментария.

Не менее значима фигура Иисуса, сына Анана, который в течение многих лет повторяет плач: «Горе, горе Иерусалиму!» Его образ находится на границе между историческим курьезом и пророческим символом. Он не создает школы, не предлагает программы и почти не вступает в диалог с окружающими; его существование становится одним непрерывным предостережением. Гибель от камня римского орудия после слов о горе самому себе придает его истории почти литературно завершенную форму. Для христианского читателя сходство с пророческой традицией очевидно, однако книга не дает оснований превращать Иисуса, сына Анана, в носителя откровения в строгом смысле. Его значение скорее символическое: общество слышало предупреждение годами, но способность слышать сама по себе уже была утрачена.

«Сожжение Храма» представляет собой кульминацию книги и одновременно тот участок повествования, где критическое отношение к источнику особенно необходимо. Согласно версии Иосифа, Тит созывает военный совет и выступает против уничтожения святилища. Когда один из солдат бросает горящую головню внутрь храмового комплекса, полководец пытается остановить пожар, но не способен подчинить собственные войска. Итог выражен категорически: «И так был сожжен святой дом без одобрения кесаря». Внутри композиции книги это имеет принципиальное значение. Храм погибает не потому, что римская власть заранее приняла религиозно мотивированное решение уничтожить его, а вследствие сочетания военной ярости, грабительского азарта, хаоса боя и некоего превосходящего человеческое намерение хода событий. Флавий даже говорит о «божественном исступлении» солдата и отмечает, что Храм был уничтожен в тот же день месяца Ава, когда, согласно традиции, его некогда сожгли вавилоняне. История превращается в сакральную симметрию: две национальные катастрофы оказываются соединены одним календарным днем.

Для богословского сознания эта симметрия неизбежно рождает вопрос о Провидении. Иосиф не предлагает систематической теодицеи, но его язык постоянно движется между политической причинностью и представлением о высшем суде. Люди действуют свободно, принимают решения, предают, убивают, сопротивляются и поджигают; вместе с тем в цепи событий проступает порядок, превышающий сумму человеческих намерений. Тит не хочет сжигать Храм — Храм сгорает. Иудейские группировки стремятся защитить свободу — их действия делают сопротивление невозможным. Иосиф спасает жизнь в пещере — впоследствии оказывается свидетелем падения города. Веспасиан воюет в провинции — становится императором. Такая историософия близка библейскому пониманию истории, где Божественный промысл не уничтожает человеческой ответственности, но способен действовать через политические процессы, часто совершенно не осознающие собственного места в высшем замысле. Однако именно поэтому христианскому читателю следует сопротивляться слишком легкой формуле «Бог уничтожил Храм». Книга показывает гораздо более сложную картину: Божественный суд, если употреблять эту категорию, осуществляется внутри истории, переплетенной с коррупцией, фанатизмом, гражданской войной, военной необходимостью и свободными решениями конкретных людей.

Раздел о Масаде завершает военную историю мотивом, который и сегодня остается предметом сильных этических и исторических споров. Крепость представлена как последний очаг сопротивления после падения Иерусалима. Речь Елеазара строится вокруг идеи свободы, понимаемой радикально: рабство человеку несовместимо с принадлежностью одному Богу. «Мы давно… решили никогда не быть рабами ни римлян, ни кого-либо другого, кроме самого Бога», — говорит он. В риторическом отношении это одна из самых мощных формул книги. В богословском же отношении она значительно сложнее. Исповедание верховной власти Бога само по себе вполне соответствует библейской вере, однако вывод о необходимости умертвить семьи и затем самих себя вовсе не следует из него с неизбежностью. Более того, он вступает в явное напряжение с речью самого Иосифа в пещере Иотапаты, где самоубийство объявляется противным природе и закону. Скотт здесь поступает методологически верно: он не превращает Масаду в однозначный гимн героизму. Рассказ передает решимость защитников и благоговейное изумление римлян, но само событие остается трагедией, а не простой победой духа над насилием.

Именно сопоставление Иотапаты и Масады позволяет увидеть одну из самых интересных богословско-этических проблем всей книги. В обоих случаях группа иудеев оказывается перед перспективой римского плена. В одном случае Иосиф утверждает ценность жизни и добивается спасения; в другом Елеазар утверждает ценность свободы и убеждает общину избрать смерть. Оба апеллируют к верности Богу, закону, душе и достоинству. Тем самым повествование невольно демонстрирует, насколько неоднозначным может быть религиозный язык в экстремальной ситуации. Ссылкой на Бога можно обосновывать как сохранение жизни, так и ее уничтожение. Именно здесь богословская критика особенно необходима. Религиозная убежденность сама по себе не гарантирует нравственной истинности решения; она нуждается в критерии, превышающем интенсивность человеческой решимости. С христианской точки зрения массовая смерть Масады не может быть некритически сакрализована как мученичество. Мученик принимает смерть, причиняемую ему за верность Богу, но не приобретает тем самым власть лишать жизни других, тем более детей. В этом отношении финальный эпизод книги способен стать основой серьезного разговора о границе между мученичеством, политическим героизмом и религиозно мотивированным саморазрушением.

«Заключительное размышление» возвращает повествование к проблеме исторического свидетельства. Иосиф снова подчеркивает различие между увиденным лично и услышанным от свидетелей и просит судить рассказ не по степени его приятности для победителей или побежденных, а по верности произошедшему. Эта рамочная композиция особенно удачна: книга начинается вопросом о том, кто имеет право рассказывать войну, и заканчивается тем же вопросом после того, как читатель уже прошел через всю катастрофу. Историк не обещает утешения. Он не предлагает читателю простой стороны, с которой можно отождествиться без остатка. Римские наместники проявляют жестокость, римские солдаты выходят из-под контроля, но Тит пытается остановить разрушение; иудейские защитники проявляют поразительное мужество, но их вожди уничтожают собственные запасы, убивают политических противников и превращают Храм в поле внутренней войны. Иосиф сам остается столь же неоднозначным: свидетель и перебежчик, священник и клиент римской династии, защитник собственного народа и его беспощадный обвинитель.

Эпилог Скотта выполняет функцию, которой основной повествовательный текст намеренно избегал: он возвращает читателя из стилизованного голоса Иосифа в пространство исторической критики. Здесь прямо говорится о двойственной природе «Иудейской войны» как апологии иудейского народа и одновременно, в определенной степени, апологии Рима. Особенно ценно упоминание альтернативной традиции, согласно которой Тит мог сознательно одобрить уничтожение Храма. Скотт не пытается разрешить спор декларативно. Он справедливо отмечает, что Иосиф не присутствовал на совете, где якобы обсуждалась судьба святилища, и что положение автора давало ему очевидные причины изображать покровителей благоприятно. Это признание существенно повышает интеллектуальную добросовестность книги. Без него читатель мог бы принять литературно убедительный рассказ о невиновности Тита за установленный факт. Эпилог напоминает: даже свидетель, обладающий уникальным доступом к событиям, остается историческим человеком со своими интересами, зависимостями и ограничениями.

Краткая биография Иосифа, помещенная в финале, также помогает правильно оценить весь текст. Его священническое происхождение, знакомство с основными религиозными течениями иудаизма, дипломатическая поездка в Рим, командование в Галилее, пленение, связь с Флавиями и последующая жизнь в столице империи объясняют тот сложный синтез культур, который обнаруживается в «Иудейской войне». Иосиф одновременно глубоко укоренен в еврейском мире и пишет с расчетом на греко-римскую историографическую культуру. Он стремится доказать, что катастрофа народа не была естественным следствием его неполноценности или варварства, и потому отделяет иудаизм как таковой от радикальных сил, втянувших страну в обреченную войну. В то же время ему необходимо объяснить свое собственное выживание и положение при победителях. Из этой двойной апологетической задачи рождается необычная книга, где скорбь о Храме соседствует с уважением к римской военной дисциплине, вера в Провидение — с политическим реализмом, а обвинение собственных соотечественников — с гордостью за их историю.

Для богословского читателя особое значение имеет история последующей рецепции Иосифа, кратко отмеченная Скоттом. В раввинистической традиции отношение к нему было сдержанным и подозрительным, тогда как христианские авторы сравнительно рано оценили его как важнейшего внешнего свидетеля эпохи возникновения Церкви и разрушения Иерусалима. Именно здесь, однако, необходимо одно важное предостережение. Христианская традиция иногда превращала катастрофу 70 года в слишком прямолинейную схему наказания иудеев за отвержение Христа. Такое прочтение не только исторически упрощает сложнейшие причины войны, но и богословски способно перейти в антииудейскую полемику, чуждую ответственной современной экзегезе. Текст Иосифа значительно сложнее. Его картина суда направлена прежде всего против конкретного беззакония, насилия и внутреннего разрушения общества. Поэтому наиболее плодотворное христианское чтение этой книги состоит не в том, чтобы смотреть на Иерусалим как на чужой пример наказания, а в том, чтобы воспринимать его как универсальное предупреждение религиозному сообществу: обладание святыней не гарантирует духовной безопасности, если сама святыня превращается в инструмент борьбы за власть, а религиозная убежденность перестает различать верность и фанатизм.

Именно в этом смысле книга способна принести особую пользу пастырям и проповедникам. Она предоставляет богатый материал для размышления о природе религиозного радикализма, о ложном отождествлении Божьего дела с политической программой, о внутренней ответственности народа Божия и о невозможности оправдывать нравственное зло ссылкой на священную цель. Студентам богословия она будет полезна как доступное введение в один из важнейших исторических контекстов Нового Завета и ранней Церкви, хотя для серьезной академической работы, разумеется, потребуется обращение к полному тексту Флавия и современной историографии. Изучающим библеистику особенно важны описания Храма, религиозных партий, жертвенной практики, мессианского климата и политического состояния Иудеи I века. Церковным историкам книга может служить кратким введением в эпоху, когда христианское движение еще существовало внутри мира Второго Храма, но уже приближалось событие, которое радикально изменит и иудаизм, и дальнейшее самоосмысление Церкви. Для широкого круга образованных мирян труд ценен тем, что показывает разрушение Иерусалима не как схематический пункт библейской хронологии, а как человеческую катастрофу со множеством действующих лиц, противоречивых решений и нравственных трагедий.

К сильным сторонам книги прежде всего следует отнести умение Скотта сохранить драматическую плотность оригинала при чрезвычайно значительном сокращении материала. Он не превращает «Иудейскую войну» в сухую хронологию дат и битв, а выстраивает повествование вокруг ключевых нравственных и исторических узлов. Коррупция Флора объясняет радикализацию, отказ от жертвы за кесаря обозначает политико-религиозный разрыв, Иотапата раскрывает личность Иосифа, восшествие Веспасиана меняет его положение, внутренние распри объясняют уязвимость Иерусалима, голод показывает человеческую цену войны, пожар Храма становится кульминацией, а Масада доводит проблему сопротивления до ее предельного этического выражения. Эта композиционная ясность делает небольшую книгу интеллектуально значительно насыщеннее, чем можно было бы ожидать от сокращенного пересказа. Не менее удачно соединение личного и общего. История войны развивается одновременно как история народа и как история одного человека, который сначала пытается победить Рим, затем выжить, потом убедить прежних соотечественников прекратить сопротивление и наконец сохранить память о катастрофе.

Другим существенным достоинством является отказ от примитивного распределения нравственных ролей. Несмотря на выраженную тенденцию Флавия оправдывать Тита и обвинять радикальные иудейские группировки, книга оставляет достаточно материала для более сложного вывода. Римская администрация сама способствует возникновению войны; римская армия способна на массовое насилие; солдаты во время пожара Храма перестают слушаться командира; победа сопровождается разрушением чудовищного масштаба. Одновременно патриотизм защитников не романтизируется: борьба за свободу способна деградировать в тиранию, священные лозунги — стать прикрытием частных амбиций, а сопротивление внешнему врагу — обернуться уничтожением собственного общества. Эта нравственная двусторонность делает текст особенно современным, поскольку он показывает механизм политической катастрофы без необходимости превращать одну сторону в абсолютное зло, а другую — в невинную жертву.

Однако ограничения книги столь же существенны и должны быть ясно названы. Главная проблема заложена в самом литературном методе. Связующая проза настолько хорошо имитирует первое лицо Иосифа, что неподготовленный читатель легко перестает замечать, где заканчивается древний источник и начинается современная реконструкция. Кавычки формально отделяют одно от другого, но в непрерывном чтении эта граница психологически стирается. В результате авторская интерпретация Скотта может восприниматься как непосредственное свидетельство Флавия. Для популярного издания это эффективный прием, но для академического чтения он опасен. Полезнее было бы снабдить книгу более подробным аппаратом ссылок на книги и главы «Иудейской войны», чтобы читатель мог без труда проверить контекст каждой цитаты и увидеть, какой материал был опущен при сокращении.

Второй недостаток состоит в том, что драматическая схема «город уничтожил себя сам» хотя и глубоко укоренена в повествовании Иосифа, получает в адаптации почти господствующее положение. Эта схема убедительна нравственно и во многом подтверждается описываемыми событиями, однако она может недооценивать структурное значение римского господства, экономических конфликтов, насилия администрации и невозможности для провинциального общества самостоятельно изменить имперскую систему. Даже если признать катастрофические ошибки радикальных группировок, разрушение Иерусалима остается результатом римской военной операции. Слишком сильное противопоставление «внутреннего саморазрушения» и «внешней римской силы» способно незаметно превратить историю в нравоучительную притчу, где геополитическая асимметрия отходит на второй план.

Третья проблема связана с образом Тита. Скотт в эпилоге сам предупреждает о ненадежности некоторых элементов рассказа, однако основной текст оставляет очень сильное впечатление, что римский полководец последовательно пытался спасти Храм и был почти бессилен перед собственными солдатами. Возможно, именно так и произошло, но источниковедчески это нельзя считать окончательно установленным. Иосиф находился под покровительством Флавиев и имел очевидные причины минимизировать личную ответственность Тита. Поэтому христианскому и исторически заинтересованному читателю следует удерживать одновременно два положения: свидетельство Иосифа является важнейшим и не может быть произвольно отброшено, но его нельзя читать как нейтральную стенограмму событий. Особенно это касается сцен, которым сам автор не был непосредственным свидетелем.

Наконец, богословский потенциал книги несколько превосходит тот уровень богословской рефлексии, который предлагает сама адаптация. Скотт почти всегда разумно воздерживается от навязывания интерпретации, но именно поэтому ряд фундаментальных вопросов остается открытым: как соотнести человеческую ответственность и Провидение; можно ли видеть в разрушении Храма суд Божий и в каком смысле; чем законное сопротивление отличается от религиозно санкционированного фанатизма; почему аргументация против самоубийства в Иотапате почти зеркально сменяется риторикой добровольной смерти на Масаде; каким образом священное пространство может сохранять религиозное значение, когда оно политически инструментализировано; наконец, что означает катастрофа 70 года для христианского богословия Израиля и Церкви без превращения истории в антииудейскую схему замещения? Составитель не обязан был отвечать на эти вопросы, поскольку его задача состояла в другом, но именно они возникают у внимательного богословского читателя после завершения книги.

В конечном счете «Падение Иерусалима. В кратком изложении» следует оценивать не как замену «Иудейской войне», а как тщательно построенный вход в нее. Скотту удалось сохранить то, что чаще всего исчезает в кратких исторических пересказах: нравственную неоднозначность участников, личный голос Иосифа, нарастающее ощущение неизбежности катастрофы и трагический парадокс истории, в которой почти каждый участник стремится к одной цели и своими действиями приближает противоположный результат. Наместники хотят управлять провинцией и делают управление невозможным; радикалы хотят свободы и создают внутреннюю тиранию; защитники хотят сохранить город и уничтожают его запасы; Тит хочет получить Иерусалим целым и становится полководцем, при котором он превращается в руины; Иосиф начинает войну как защитник Галилеи и заканчивает ее посредником при армии завоевателей. В этой череде парадоксов и заключается глубокое историческое содержание книги.

Для богословского клуба труд Скотта особенно ценен тем, что заставляет читать разрушение Иерусалима не как завершенный эпизод чужой древней истории, а как предупреждение о духовной природе общественного распада. Катастрофа начинается задолго до момента, когда падают стены. Она начинается тогда, когда власть перестает служить правосудию, религиозное чувство соединяется с политической ненавистью, сакральные институты превращаются в инструменты партийной борьбы, оппонент перестает восприниматься как соотечественник, а уверенность в собственной правоте уничтожает способность услышать предостережение. Внешний враг может оказаться последним исполнителем того разрушения, которое общество уже долго совершало внутри себя. В этом смысле рассказ Иосифа выходит далеко за пределы истории римской Иудеи. Его тема — не просто гибель древнего города, но способность религиозного народа иметь святыню и одновременно утратить мудрость, необходимую для жизни рядом с ней.

И потому наиболее зрелое богословское чтение этой книги должно соединить скорбь и самокритику. Было бы слишком легко смотреть на разрушенный Иерусалим исключительно как на объект Божественного суда над другими. Значительно труднее увидеть в его истории зеркало для любой религиозной общины, включая христианскую. Наличие истинного исповедания, священного наследия, богослужения и исторической памяти само по себе не делает сообщество невосприимчивым к страстям власти, национальной гордости, страху и насилию. Святость дара не автоматически освящает действия тех, кому этот дар вверен. Именно поэтому трагедия Храма должна вызывать не удовлетворение от исполненного пророчества, а страх Божий перед ответственностью, которую налагает всякая святыня. Скотт, не формулируя этого вывода догматически, создает такое повествование, из которого он возникает почти неизбежно.

В этом и состоит главное достоинство книги. Она сокращает Флавия, но не превращает его в безжизненный конспект; делает повествование доступнее, но не лишает его трагического веса; предлагает ясную композицию, не устраняя полностью противоречия самого источника. Ее следует читать критически, постоянно помнить о посредничестве Скотта, о сложной репутации Иосифа и о политическом контексте его труда. Но именно такое критическое чтение способно сделать небольшую книгу чрезвычайно плодотворной. Она вводит читателя в мир, где богословие, политика, война, личная судьба и историческая память невозможно разделить чистыми линиями, и напоминает, что история разрушения Иерусалима — это не только история римской победы и иудейского поражения. Это история того, как священный город постепенно оказался неспособен сохранить внутренний мир, как религиозная убежденность перестала автоматически означать мудрость, как исторический свидетель оказался одновременно обвинителем, оправдывающимся и скорбящим, и как из пепла национальной катастрофы возник текст, благодаря которому спустя почти две тысячи лет мы по-прежнему можем услышать не только шум осадных машин, но и мучительный вопрос, стоящий за всем повествованием Иосифа Флавия: что происходит с народом, когда он настолько уверен в праведности собственной борьбы, что уже не способен различить момент, когда борьба за спасение превращается в путь к саморазрушению?