Антонов - Социология семьи

Коллективный учебник «Социология семьи», вышедший под редакцией профессора А. И. Антонова вторым, переработанным и дополненным изданием, представляет собой не нейтральный свод сведений о браке, родительстве и родстве, а цельное научно-мировоззренческое высказывание о семье как одном из основополагающих институтов человеческого общества. Хотя книга опубликована издательством «Академический Проект» в 2020 году, ее интеллектуальное ядро сформировалось значительно раньше: первый отечественный учебник по социологии семьи, основанный на лекциях кафедры социологии семьи, здоровья и социальной политики МГУ, появился в 1996 году, а переработка материала учитывала опыт преподавания и исследований преимущественно 1990-х — начала 2000-х годов. Именно этим определяется двойственная историческая природа труда. С одной стороны, перед нами зрелое выражение московской фамилистической школы, возникшей в позднесоветской социологии и получившей особую актуальность в условиях демографического и ценностного кризиса постсоветского общества. С другой стороны, некоторые эмпирические данные, общественно-политические полемики и представления о структуре современной семейной жизни отражают ситуацию рубежа XX–XXI веков и потому требуют сегодня исторической дистанции. Для богословского читателя особенно важно сразу оговорить, что книга не является богословским исследованием брака и семьи. Ее авторы не выводят семейный союз из библейского учения о творении человека, не рассматривают брак как таинство и образ союза Христа и Церкви и не обращаются систематически к патристической антропологии. Однако поставленные ими вопросы — о соотношении личности и общности, о преемственности поколений, об ответственности родителей, об автономии домашнего мира, о разрушительном воздействии индивидуализма и о границах государственного вмешательства — непосредственно соприкасаются с проблематикой христианской социальной этики.

Главный вызов, на который отвечает учебник, авторы усматривают не просто в снижении рождаемости, увеличении числа разводов или распространении незарегистрированных союзов. Все эти явления интерпретируются как внешние симптомы более глубокого ценностно-институционального процесса: ослабления семьи как целостного субъекта социальной жизни. Основной оппонент фамилистической школы — представление, согласно которому историческое сокращение размеров семьи, отделение сексуальности от рождения детей, рост индивидуальной автономии, передача семейных функций государству и профессиональным учреждениям являются однозначно прогрессивными и практически необратимыми результатами модернизации. Антонов и его соавторы предлагают рассматривать эти перемены не только как освобождение личности от традиционных ограничений, но и как утрату способности общества воспроизводить себя биологически, культурно и нравственно. Метод аргументации строится поэтому на соединении институционального функционализма, историко-сравнительного анализа, микросоциологии поведения и нормативной оценки. Семья исследуется одновременно сверху — как социальный институт, обеспечивающий рождение, содержание и социализацию новых поколений, — и изнутри — как первичная группа, основанная на доверии, близости, ролевой взаимодополнительности и переживании общего семейного «мы». Редактор формулирует исходную позицию предельно откровенно: «Учебник написан с позиций фамилизма», то есть с убеждением, что благополучие человека и общества невозможно без укрепления семейности. Эта декларация полезна своей честностью: читатель заранее понимает, что авторы не скрывают ценностных предпосылок под видом абсолютной научной беспристрастности, но одновременно обязан различать эмпирически доказанное и нормативно желаемое.

Первая глава определяет предмет социологии семьи и тем самым задает методологическую рамку всей книги. Семья рассматривается не как случайная совокупность автономных индивидов, каждый из которых преследует собственные интересы, а как групповой субъект совместной жизнедеятельности. Личность предстает здесь конкретно — как муж или жена, отец или мать, сын или дочь, брат или сестра. Подобный подход направлен против растворения семьи в социологии личности, пола, домохозяйства, детства или сексуальности. Авторы признают законность специализированного изучения супружества, родительства и родства, но возражают против их превращения в совершенно самостоятельные институты, поскольку семья существует именно как их взаимосвязь. Макросоциология исследует отношения семьи с государством, производством, образованием, рынком и культурой, тогда как микросоциология обращается к внутрисемейным ролям, решениям и межличностным взаимодействиям. Особое внимание уделяется опасности подмены объекта: опрос отдельных женщин, мужчин или детей еще не равнозначен исследованию семьи как целого. Уже здесь обнаруживается одно из наиболее плодотворных положений учебника: социальная реальность семьи не исчерпывается суммой высказываний ее членов, подобно тому как церковная община не сводится к совокупности частных религиозных переживаний.

Вторая глава предлагает строгую дефиницию семьи, соединяющую институциональный и групповой уровни. Семья определяется как «основанная на единой общесемейной деятельности общность людей, связанных узами супружества-родительства-родства» и осуществляющая воспроизводство населения, преемственность поколений, социализацию детей и поддержание своих членов. Эта формула выражает центральный догмат фамилистической социологии: собственно семья возникает в триединстве супружества, родительства и родства. Бездетная супружеская пара, одинокий родитель с ребенком или совместно проживающие родственники квалифицируются как семейные группы либо фрагментарные формы семьи. С аналитической точки зрения такое разграничение помогает не отождествлять семью с домохозяйством и не называть семьей всякую эмоционально близкую общность. Вместе с тем оно создает серьезную пастырскую и антропологическую проблему: научная типология может непреднамеренно превратить переживаемую людьми трагедию вдовства, бесплодия или распада брака в утверждение об их неполноценности. Далее различаются специфические функции семьи — рождение, содержание и социализация детей — и неспецифические функции, исторически выполнявшиеся ею наряду с другими институтами: хозяйственная, экономическая, образовательная, досуговая, защитная и статусная. Завершается глава подробной типологией расширенных и нуклеарных, полных и неполных, много-, средне- и малодетных семей, а также форм родства, наследования, локализации супругов и распределения власти. Эта классификационная тщательность делает учебник особенно полезным для студентов, хотя обилие терминов местами заслоняет живой предмет исследования.

Третья глава прослеживает становление социологии семьи как самостоятельной дисциплины. Исторический рассказ начинается с античной полемики между Платоном, допускавшим подчинение семейной жизни государственному проекту, и Аристотелем, видевшим в семье естественное и относительно автономное основание общества. Затем рассматриваются эволюционные концепции Бахофена, Мак-Леннана, Моргана и Энгельса, поставившие под сомнение представление о неизменности семейных форм. Авторы анализируют функционализм, эмпирическое изучение семьи как первичной группы, структурно-функциональный подход, теории конфликта и обмена, символический интеракционизм, феноменологию, этнометодологию и психоаналитическую социологию. Отдельное место занимают альтернативная социология семьи К. Циммермана и концепция «естественной семьи» А. Карлсона, оказавшие заметное влияние на Антонова. Глава не ограничивается историографией: различные теории сопоставляются по тому, считают ли они происходящие с семьей изменения прогрессом, нейтральной адаптацией или институциональным кризисом. Сильной стороной этого обзора является демонстрация зависимости эмпирической интерпретации от исходной антропологии. Одни и те же данные о разводах, рождаемости или занятости женщин приобретают разное значение в зависимости от того, признается ли семья целостным институтом или временной конструкцией автономных индивидов.

Четвертая глава переносит историю дисциплины в российский контекст. Г. В. Соколова восстанавливает дореволюционную традицию, обращаясь к трудам Д. Дубакина, М. М. Ковалевского и других историков, правоведов и этнографов. Для богословской аудитории особенно интересен анализ книги Дубакина о влиянии христианства на семейный быт Древней Руси, где использовались летописи, жития святых, пастырские послания, церковное право и «Домострой». Ковалевский представлен как создатель сравнительно-исторической генетической социологии, исследовавший общинную семью, ограничения власти домовладыки, имущественные права супругов и постепенный переход от родовой организации к индивидуальной семье. Затем рассматриваются советские исследования 1920–1930-х годов, женский вопрос, изменения брачного права, общественное воспитание детей и противоречивое сочетание деклараций освобождения с усилением контроля государства над частной жизнью. Прослеживается и возрождение эмпирической социологии семьи в 1960–1980-е годы, когда исследования брачности, рождаемости и семейных ролей подготовили возникновение фамилистической школы. Ценность этой главы состоит в возвращении забытых отечественных авторов в научную память; ее ограничение — в том, что церковная история семьи используется преимущественно как источник социальных норм, а не как самостоятельная традиция богословского осмысления брака.

Пятыя глава посвящена историческим изменениям семьи как института и составляет теоретический центр второго раздела. Автор различает дофамилистическую эпоху, когда выживание индивида было подчинено воспроизводству рода, доиндустриальную фамилистическую культуру и индустриальное общество. Патриархальная многодетная семья описывается не как идиллия, а как полифункциональная организация, объединявшая производство, потребление, наследование, воспитание, защиту, религиозную традицию и социальный статус. Индустриализация разрывает это единство: труд переносится из дома на предприятие, образование — в школу, забота о больных — в медицинские учреждения, поддержка престарелых — в систему социального обеспечения. Семья превращается преимущественно в потребительскую и эмоциональную группу. Такой перенос функций истолковывается как ослабление ее посреднической роли между человеком и обществом. Эффективность института семьи измеряется способностью исполнять общественные функции рождения и социализации детей и одновременно удовлетворять базовые потребности членов в принадлежности, безопасности и сохранении личности. С христианской точки зрения весьма значима защита домашнего сообщества от поглощения государством и рынком, однако функциональный язык здесь недостаточен: достоинство брака не может зависеть только от демографической результативности, а ценность супругов — только от их вклада в социальное воспроизводство.

Шестая глава А. Б. Синельникова о майорате сначала кажется историко-экономическим отступлением, однако она раскрывает связь наследственного права с брачностью, рождаемостью и нуклеаризацией семьи. Автор показывает, как передача недвижимого имущества старшему сыну ограничивала возможность брака для остальных детей, способствовала позднему вступлению в брак, безбрачию и уходу младших детей из родительского дома, но одновременно создавала предпосылки накопления капитала и развития рыночной экономики. Отсутствие устойчивого майората в России связывается с общинным землевладением, сравнительно низкой плотностью населения, особенностями дворянской собственности и иными межпоколенными отношениями. После отмены права первородства культурные модели индивидуальной самостоятельности сохранились в западных обществах. Глава демонстрирует, что семейная структура формируется не одними чувствами и идеями, а правом собственности и экономическими механизмами. В композиции учебника она несколько обособлена, но именно эта обособленность напоминает читателю, что призывы к укреплению семьи бессодержательны без анализа жилья, наследования, труда и материальной автономии домохозяйства.

Седьмая глава исследует семейную социализацию как первичное формирование личности. Социализация понимается не только как усвоение общих социальных норм, но и как внутреннее принятие семейных ролей, благодаря которому ребенок в будущем оказывается способен стать супругом и родителем. Семья воздействует на личность не посредством абстрактных наставлений, а через повседневный климат совместной жизни, распределение ответственности, отношение родителей друг к другу и участие детей в общих делах. Индустриальная организация жизни, по мысли автора, расщепляет семейный авторитет: школа, массовая культура, государство и профессиональные эксперты конкурируют с родителями за право определять нормы взросления. Важное место занимает проблема прав ребенка. Авторы справедливо предостерегают от такого понимания детской автономии, при котором родители рассматриваются преимущественно как потенциальные угнетатели, однако недостаточно подробно обсуждают обратную опасность — насилие, пренебрежение и злоупотребление властью внутри семьи. Полемика с феминистской теорией гендерной социализации ведется энергично, но нередко чрезмерно обобщенно, как будто вся критика несправедливого распределения власти неизбежно направлена на уничтожение семьи.

Восьмая глава соединяет социально-психологический анализ семейного единства с изучением жизненного цикла. Семья существует благодаря внутренним силам сцепления, общему символическому пространству и переживанию «мы», не уничтожающему личные «я», но включающему их в устойчивую общность. Далее описываются стадии жизненного цикла — заключение брака, рождение и взросление детей, их отделение, старение и смерть супругов. Особый интерес представляет понятие неполноты цикла, возникающей вследствие смерти, развода, вынужденной разлуки, сиротства или депривации родителей и детей. Генеалогический метод и геносоциограмма позволяют увидеть отдельную семью как звено длинной цепи поколений, а межличностный анализ исследует совместимость, сплоченность и способы разрешения конфликтов. Для богословского клуба эта глава особенно продуктивна: ее идея семьи как социально-символического единства может быть соотнесена с христианским пониманием общения и верности, а внимание к памяти рода — с церковным переживанием преемственности. Однако богословская перспектива потребовала бы дополнить горизонт жизненного цикла эсхатологическим измерением и различением между естественной близостью и духовным призванием к любви, которая не ограничивается «своими».

Девятая глава В. М. Медкова рассматривает брачный выбор. Брак определяется как санкционированная обществом форма отношений мужчины и женщины, устанавливающая их взаимные права и обязанности по отношению друг к другу и детям. Анализируются брачный круг и брачный рынок, эндогамия и экзогамия, гомогамия и гетерогамия, влияние возраста, образования, социального статуса, национальности, места жительства и численного соотношения полов. Социально-психологические теории объясняют выбор сходством, взаимодополнительностью потребностей, стадиями фильтрации и обменом ресурсами. Завершается глава противопоставлением модернизационной и кризисной трактовок роста сожительств: в первом случае они понимаются как расширение свободы и плюрализма, во втором — как отказ от публичной ответственности и ослабление брака. С богословской точки зрения авторы справедливо фиксируют различие между эмоциональным партнерством и социально признанным обязательством, но правовое определение брака остается недостаточным: церковное понимание предполагает не только взаимную выгоду или стабильность, но свободный и необратимо ответственный дар себя другому.

Десятая глава обращена к сексуальности и описывает отделение сексуального поведения от репродуктивного как одно из ключевых событий модерности. Рассматриваются типы сексуальной культуры — от аскетических и легалистских до гедонистических и ситуационных, тенденции добрачного и внебрачного поведения, подростковая сексуальность, влияние массовой культуры, значение сексуальной гармонии для устойчивости брака и распространение контрацепции. Сильная сторона главы заключается в отказе трактовать сексуальность как чисто биологический импульс: она всегда формируется социальными сценариями, моральными нормами и ожиданиями. Вместе с тем классификация культур порой упрощает религиозную этику, сближая аскезу с репрессивностью. Христианская аскетика понимает воздержание не как ненависть к телу, а как воспитание свободы и преображение желания любовью. Не вполне разработано и различие между моральной оценкой контрацепции, ее демографическими последствиями и конкретной ответственностью супругов, которая в христианских традициях осмысляется неодинаково.

Одиннадцатая глава представляет наиболее разработанную часть авторской теории репродуктивного поведения. Рождение детей объясняется не прямым действием дохода, жилищных условий или государственной помощи, а сложным взаимодействием социальных норм детности, потребности в детях, репродуктивных установок, мотивов и определения жизненной ситуации. Авторы различают идеальное, желаемое и ожидаемое число детей, экономические, социальные и психологические мотивы рождения, репродуктивный процесс и цикл, контрацептивное поведение, рутинные и проблемные ситуации. Особенно важна критика примитивной причинности: одинаковые внешние условия могут восприниматься по-разному в зависимости от семейных ценностей, а материальная поддержка не создает автоматически потребности в ребенке. Это важное предостережение для всякой демографической политики. Вместе с тем понятие «потребности в детях» способно непреднамеренно объективировать ребенка как средство психологического удовлетворения родителей. Богословская антропология предпочла бы говорить о принятии нового лица как дара и о родительстве как служении, которое нельзя исчерпать языком мотивации и удовлетворения потребностей.

Двенадцатая глава объединяет различные виды семейного поведения. Под ним понимаются «специфические проявления социального поведения, которые делают возможным функционирование супружества-родительства-родства». Центральным регулятором выступает семейное «мы», внутри которого индивидуальные потребности согласуются с общесемейными целями. Рассматриваются совместимость супругов, удовлетворенность браком, мотивы заключения и расторжения брака, родительское поведение, организация воспитания и самосохранительное, или экзистенциальное, поведение, связанное со здоровьем, продолжительностью жизни, болезнью и смертью. Особенно убедительно показано, что формальное сохранение брака еще не означает семейного единства, а декларируемая забота о семье может расходиться с реальными программами поведения. Вместе с тем признание автором отсутствия надежных методик измерения семейного «мы» обнаруживает границу всей концепции: ее ключевая категория обладает большой объяснительной привлекательностью, но пока с трудом поддается операционализации.

Тринадцатая и четырнадцатая главы посвящены методологии. Количественное исследование семьи рассматривается как изучение системного объекта, взаимодействующего с условиями наблюдения. Анкета не является прозрачным окном в реальность: формулировка вопроса, присутствие интервьюера, семейный статус респондента, социальная желательность и сама ситуация опроса формируют выражаемое мнение. Авторы анализируют способы уменьшения деформации данных, различают мнения о собственной семье, о положении семей в обществе и о нормативно желаемом, а также защищают взаимную дополнительность количественных и качественных методов. Качественная глава описывает анализ документов, устную историю, биографическое интервью, семейные повествования, художественную литературу, фольклор, рекламу и массовую культуру. Особую ценность имеет практикум по выявлению индикаторов семейности в текстах и восстановлению жизненной истории поколений. Методологический раздел опровергает возможное впечатление, будто фамилизм является одной лишь публицистической идеологией: его представители стремятся создавать измерительные модели и проверяемые процедуры. Однако выбор категорий анализа уже определяется фамилистической нормативностью; поэтому исследователь должен быть готов допустить, что добросовестно собранные данные могут не подтвердить ожидаемую картину кризиса.

Пятнадцатая глава формулирует теорию институционального кризиса семьи. Его признаки — передача семейных функций государству и специализированным учреждениям, ослабление посредничества между личностью и обществом, снижение престижа семейного образа жизни, малодетность, разводимость, фрагментация ролей и конфликт семейных и внесемейных ценностей. Макроинституциональные изменения связываются с микроконфликтами супругов, родителей и детей. Эмпирический материал исследований конца 1990-х — начала 2000-х годов используется для доказательства того, что жизненное благополучие по-прежнему связывается с браком и родством, хотя нормативный образ многодетной и долговременной семьи слабеет. Сильна сама попытка связать личную драму развода или одиночества с устройством труда, потребления и социальной политики, не сводя все к психологической несовместимости. Спорным остается превращение многодетности в почти универсальный критерий институционального здоровья. Высокая рождаемость сама по себе не гарантирует ни любви, ни справедливости, ни достойного воспитания, тогда как малодетная семья может демонстрировать глубокую верность и ответственность. Кризис следует оценивать не только количественно, но и нравственно — по качеству отношений, защите слабого и готовности к жертвенной заботе.

Шестнадцатая глава О. В. Дорохиной рассматривает историю семейной политики России через противостояние модернизационной и кризисной парадигм. Модернизационный подход считает трансформацию семьи закономерным приспособлением к индустриальному обществу и допускает главным образом компенсацию негативных последствий. Фамилистический подход видит в государственной политике активный фактор деинституционализации семьи. Подробно разбираются первые советские декреты, либерализация развода, борьба с религиозным браком, проекты общественного воспитания, вовлечение женщин в государственное производство, поворот 1930–1940-х годов к укреплению зарегистрированного брака, послевоенный патернализм, политика государства всеобщего благоденствия и постсоветская социальная поддержка. История предстает как череда противоречивых действий: государство то разрушает традиционные основания семьи, то пытается административно восстановить ее ради демографических и политических нужд. Эта глава убедительно показывает, что нейтральной политики не существует: налоги, занятость, жилье, образование и социальное обеспечение неизбежно формируют семейное поведение. Однако причинная роль государства местами преувеличивается, тогда как влияние медицины, урбанизации, повышения продолжительности жизни, женского образования, технологий и глобальной культуры требует более самостоятельного анализа.

Заключительная, семнадцатая глава переводит диагноз в программу действий. «Необходимость семейной политики определяется неблагоприятными последствиями изменений структуры и функций семьи», а ее стратегической целью становится укрепление полной семьи с родителями и несколькими детьми. Предлагаются принципы суверенности семьи, общественного договора, свободы выбора, согласования федеральной и региональной политики и социального участия. Семейная политика должна отличаться от обычной помощи бедным, охраны материнства или выплаты пособий: предполагается преобразование налогов, доходов, кредита, жилья и занятости так, чтобы совместная жизнь родителей и детей имела не наказуемое, а привилегированное экономическое положение. Наиболее программная формула книги гласит: «Цель политики не в “возрождении” “традиционной” или “патриархальной” семьи, а в социальном конструировании современной семейности», привлекательной и для личности, и для общества. Авторы понимают долговременность задачи и говорят по меньшей мере об одном демографическом поколении. Тем не менее между принципом семейного суверенитета и масштабным социальным конструированием остается напряжение: государство, призванное освободить семью от контроля, одновременно получает право определять нормативную семейную модель. Без правовых гарантий личного достоинства, защиты женщин и детей, свободы совести и недопустимости принуждения просемейная политика способна превратиться в очередную форму патернализма.

Наибольшую пользу книга принесет студентам социологии, демографии, социальной работы, педагогики и семейной психологии, поскольку дает развернутый понятийный аппарат и связывает теорию с методами исследования. Историки Церкви найдут в ней материал о трансформации российского семейного права и воздействии христианства на домашний уклад, хотя богословские свидетельства потребуют обращения к первоисточникам. Пастырям и церковным социальным работникам учебник поможет увидеть, что семейные трудности нельзя объяснять только личной греховностью или недостатком психологических навыков: на них воздействуют трудовой режим, жилищная политика, культурный престиж брака, организация образования и способы социальной поддержки. Для богословов особенно ценно различение семьи как института и малой группы, а также критика индивидуалистической антропологии. Политикам и общественным деятелям книга предлагает целостный взгляд на последствия решений, принимаемых за пределами формально обозначенной семейной сферы. Мирянину без специальной подготовки чтение может показаться трудным из-за терминологической плотности, но главы о социализации, жизненном цикле, семейном поведении и политике позволяют осмыслить собственный опыт в широком общественном контексте.

Сильнейшей стороной труда является редкая концептуальная последовательность. Семья не исчезает из поля зрения, когда речь заходит о сексуальности, экономике, воспитании, здоровье или государственной политике; все эти области вновь собираются вокруг общего субъекта. Не менее важно соединение макро- и микроуровней: авторы показывают, каким образом институциональные перемены воплощаются в повседневных решениях супругов, а частные репродуктивные и брачные установки суммируются в изменение общества. Учебник возвращает отечественную историю социологии семьи, предлагает развитую терминологию, учит критически относиться к данным опросов и защищает семью от редукции к потребительскому домохозяйству или эмоциональному партнерству. Заслуживает высокой оценки и мысль об автономной семье как опоре свободы, собственности и ограничении тоталитарной власти. Для христианской социальной мысли это важный союзный тезис: между одиноким индивидом и всемогущим государством должны существовать естественные сообщества верности, взаимной ответственности и памяти.

Главная слабость книги является продолжением ее достоинства: нормативная цельность нередко превращается в теоретическую закрытость. Модернизационные, феминистские и гендерные исследования чаще выступают как оппоненты, чем как партнеры, способные указать на реальные пороки традиционного семейного уклада. Недостаточно исследуются домашнее насилие, неравномерность неоплачиваемого труда, зависимость супругов, злоупотребление родительской властью и ситуации, когда государственное вмешательство необходимо именно для защиты семьи как сообщества лиц. Категории «осколочной», «фрагментарной» и «ненормальной» семьи могут быть аналитически мотивированы, но требуют чрезвычайной пастырской осторожности. Эмпирическая база во многих главах устарела, а заявленное второе издание 2020 года не сопровождается систематическим обновлением статистики, литературы и анализа цифровой культуры. Коллективный характер учебника порождает различия в стиле и глубине: историко-экономическая глава о майорате, сексологический обзор и методологический практикум не всегда органично соединяются с основной фамилистической аргументацией.

Собственно богословская критика должна быть еще точнее. Учебник защищает многие выводы, созвучные христианскому пониманию семьи, но приходит к ним преимущественно функциональным путем. Семья ценится потому, что рождает граждан, социализирует детей, поддерживает здоровье и обеспечивает воспроизводство населения. Для Церкви этого недостаточно. Брак обладает достоинством не только как эффективный социальный механизм, но как личностный союз любви и верности, открытый Богу, ближнему и дару новой жизни. Бездетный брак не перестает быть браком, вдовец не утрачивает семейной истории, а одинокая мать с ребенком не должна восприниматься лишь как обломок разрушенного института. Христианская антропология способна принять фамилистическую критику атомизма, но должна отвергнуть всякое подчинение личности абстрактным демографическим показателям. Она также напомнит, что семья не является абсолютной ценностью: слова Христа о превосходстве Царства Божия над кровным родством ограничивают любой семейный корпоративизм, а церковное сообщество призвано принимать одиноких, сирот, вдов и тех, чья семейная жизнь оказалась разрушенной.

В конечном счете «Социология семьи» под редакцией А. И. Антонова — значительный, внутренне цельный и полемически острый труд, который следует читать не как бесспорный итог науки, а как классическое изложение одной влиятельной российской школы. Он убедительно доказывает, что состояние семьи нельзя понимать через разрозненные показатели и что общество, утратившее способность поддерживать долговременный брак, рождение детей и межпоколенную солидарность, сталкивается не с частной проблемой, а с кризисом собственного воспроизводства. Одновременно книга нуждается в диалоге с новейшей социологией, правозащитной проблематикой и богословием личности. Ее подлинная ценность для богословского клуба состоит именно в способности инициировать такой диалог. Она заставляет спросить, может ли современное общество сохранить свободу, не превращая ее в одиночество; может ли государство поддерживать семью, не присваивая ее; может ли семья быть целостностью, не подавляя личность; и может ли церковная проповедь брака соединить верность норме с милосердием к тем, чья жизнь этой норме трагически не соответствует. Поэтому труд Антонова и его соавторов заслуживает внимательного, критического и благодарного чтения как серьезная попытка вернуть семью из периферии частной жизни в центр разговора о судьбе человека и общества.