Состояние паулинистики

«Состояние паулинистики» принадлежит к тому типу коллективных академических изданий, ценность которых определяется не попыткой предложить еще одну всеобъемлющую реконструкцию богословия Павла, а умением показать, почему сегодня такая реконструкция уже не может быть предпринята без знакомства с целым созвездием конкурирующих методов, школ и исследовательских традиций. Редакторы Ниджай К. Гупта, Эрин М. Хейм и Скот Макнайт задумали сборник как продолжение и восполнение более раннего «Состояния исследований Нового Завета»: в том издании Павлов корпус из-за ограничений объема оказался освещен недостаточно, тогда как здесь именно паулинистика становится самостоятельным предметом картографирования. Вводная глава задает важнейшую методологическую установку всего тома. Историко-критический подход остается незаменимым, но уже не обладает монополией: рядом с ним действуют литературный, риторический, социологический, антропологический, археологический, рецептивно-исторический, феминистский, постколониальный и иные методы. Одновременно меняется сам исследовательский объект. Современная наука все осторожнее говорит о единственном, легко реконструируемом «историческом Павле», поскольку вопрос об античном авторстве, соавторах, секретарях, школах и посмертной традиции делает границы корпуса подвижными. Не менее важен отход от прежних бинарных конструкций: «Павел против иудаизма», «Павел против империи», «закон против благодати», «еврейское против эллинистического» оказываются слишком грубыми инструментами для описания мыслителя, который был одновременно малоазийским иудеем, последователем распятого и воскресшего Мессии, миссионером среди язычников и жителем римского Средиземноморья. Редакторы поэтому вполне точно называют свое предприятие «моментальным снимком современной науки о Павле». Эта формула чрезвычайно удачна: сборник не объявляет дебаты завершенными, а фиксирует исследовательское поле именно в состоянии движения, когда старые консенсусы разрушаются быстрее, чем формируются новые.

Первая часть начинается с исследования Джошуа Джиппа о Павле и Мессии, и этот выбор принципиален: христология здесь рассматривается не как изолированная догматическая тема, а как один из главных пунктов пересмотра всего образа Павла. Джипп показывает, насколько влиятельным в XX веке было представление о том, что Christos у Павла фактически превратилось в имя собственное, утратив содержательное значение «Помазанника». Современные исследования, прежде всего работы Мэтью Новенсона и ученых, изучающих павловскую экзегезу Писаний Израиля, делают такое решение все менее вероятным. Мессианская семантика проявляется в том, как Павел читает Давидовы псалмы, Бытие, Исайю и Даниила, как связывает воскресение Иисуса с Его воцарением, как понимает миссию среди народов и как описывает конечное покорение космических властей. Особенно важна трактовка Рим. 1:3–4 не как следа примитивной «христологии превознесения», противопоставляющей земного Сына Давидова небесному Сыну Божьему, а как последовательного повествования о Давидовом Мессии, через воскресение вступающем в полноту царского владычества. Отсюда развивается и тема царской христологии: Флп. 2, Кол. 1, Еф. 1–2 и 1 Кор. 15 прочитываются в свете иудейских и греко-римских представлений об идеальном царе. При этом царское достоинство Христа радикально переопределяет саму природу власти через крест, послушание и самоумаление. Джипп справедливо связывает этот исследовательский сдвиг с более широким процессом возвращения Павла в еврейский мир: «Возвращение категории мессианства в исследования богословия апостола Павла является частью более масштабного процесса переосмысления еврейской идентичности апостола». Поэтому первая глава фактически закладывает фундамент сразу для нескольких последующих тем — иудаизма, империи, спасения и экклезиологии.

Кент Л. Йингер в главе «Павел и иудаизм» показывает, насколько далеко современная паулинистика ушла от старой схемы, согласно которой обращение на пути в Дамаск означало отказ Савла от законнического иудаизма ради религии благодати. История вопроса выстроена от патристического и реформационного суперсессионизма через У. Д. Дэвиса, Кристера Стендаля, Э. П. Сандерса, Джеймса Данна и Н. Т. Райта к движению Paul within Judaism. Особенно полезно то, что Йингер не создает нового искусственного консенсуса. Он демонстрирует широкий спектр: от исследователей, по-прежнему говорящих о реальном отделении Павла от иудаизма, через модели «реконфигурированного иудаизма» до ученых, считающих Павла соблюдающим Тору иудеем, который никогда не требовал от своих соплеменников прекращения ее соблюдения, но принципиально отказывался превращать язычников в прозелитов. Вопрос оказывается связан не только с толкованием нескольких спорных стихов, но и с терминологией Ioudaios и Ioudaismos, природой древнего «обращения», местом язычников в синагогах, социальной организацией первых экклесий, правовым положением иудейских общин в Римской империи и длительным, неравномерным процессом «расхождения путей» христианства и иудаизма. Особенно ценен последовательный разбор Деян. 21, Рим. 9–11 и 14–15, 1 Кор. 7 и 9, Гал. 1, Флп. 3 и 1 Фес. 2. Эти тексты не позволяют легко свести Павла ни к «отступнику от Израиля», ни к совершенно непроблематичному представителю внутри-иудейской традиции. Йингер показывает важный общий вектор современной науки: Павел оказывается значительно глубже укорененным в иудаизме, чем предполагала прежняя христианская экзегеза, хотя вопрос о точной форме этой преемственности остается открытым.

Бен С. Блэквелл в исследовании Павла и спасения берется за, возможно, самый конфликтный участок дисциплины. Его решение удачно именно потому, что он не строит хронологию дискуссии, а сопоставляет пять наиболее влиятельных парадигм: реформатскую, Новую перспективу, «Павла внутри иудаизма», апокалиптическую и партиципационистскую. В качестве дополнительного аналитического инструмента используется разработанная Джоном Баркли классификация «совершенств» благодати: сверхизобилие, единственность, приоритет, несоразмерность, действенность и нецикличность. Благодаря этому привычные споры об оправдании получают более точную структуру. Реформатская перспектива подчеркивает проблему греха и осуждения, форенсическое оправдание и приоритет Божьего действия; Новая перспектива помещает оправдание в контекст завета, Авраама и объединения иудеев и язычников; школа «Павел внутри иудаизма» задается вопросом прежде всего о спасении язычников от идолопоклонства при сохранении Божьего завета с Израилем; апокалиптическая школа видит человека порабощенным сверхличными силами греха и смерти и потому понимает спасение как вторжение Божьего нового творения; партиципационистский подход возвращает в центр соучастие во Христе, преображение, соединение с Ним и богатую патристическую традицию, включая восточнохристианское богословие. Сила Блэквелла состоит в том, что он не объявляет какую-либо школу окончательной. Его итоговая мысль — «Ни одна из существующих исследовательских парадигм не способна без труда синтезировать весь массив материала» — могла бы стать девизом всей книги. Различные модели действительно схватывают реальные элементы Павла, но каждая рискует превратить свое сильнейшее наблюдение в универсальный объяснительный принцип.

Глава Криса Сонга о Духе продолжает ту же линию сопротивления редукции. Сонг напоминает, что пневматологическая лексика у Павла занимает чрезвычайно важное место и по частотности превосходит многие темы, которые традиционная догматика привыкла считать центральными. Обзор движется от вопроса о том, каким образом pneuma соотносится с иудейскими представлениями о Божьем Духе и греко-римской мыслью, к проблемам родства, идентичности, антропологии, воскресения и этики. Особенно показательно столкновение Новой перспективы и школы «Павел внутри иудаизма»: обе связывают Дух с включением язычников в семью Авраама, но объясняют механизм этой принадлежности различно. Еще более радикальную линию представляют исследования, сопоставляющие павловскую pneuma со стоической концепцией материального духа и рассматривающие воскресение и преобразование тела в категориях античной физики. Сонг не позволяет ни одной из этих реконструкций превратиться в окончательный ключ. Дух у Павла не является дополнительной главой после христологии и сотериологии; он вплетен в саму ткань экклезиологии, этики, эсхатологии, поклонения и нового творения. В результате читатель видит, насколько сильно дисциплинарная история западной теологии иногда искажала пропорции самого павловского языка: темы, которые в систематических схемах оказывались вторичными, в посланиях могут быть структурообразующими.

Синтия Лонг Вестфолл рассматривает Павла и гендер, а Анджела Н. Паркер — феминистский, постколониальный и вуманистский подходы; между ними помещена глава Питера Оукса о Павле и империи. Вместе эти три исследования лучше всего демонстрируют, насколько сильно паулинистика последних десятилетий расширила представление о том, что вообще считается допустимым исследовательским вопросом. Вестфолл начинает не с готовых церковных выводов, а с самого словаря пола, гендера и сексуальности, а затем показывает, как вокруг 1 Кор. 11 и 14, 1 Тим. 2, Гал. 3:28, Рим. 16 и домашних кодексов формировались различные модели. Особенно обстоятельно представлена евангельская дискуссия между комплементаристскими и эгалитарными прочтениями. Однако важнейший вывод Вестфолл состоит в том, что современное поле уже невозможно описывать как спор двух неподвижных лагерей: литературный контекст, античная социальная история, новые лексикографические исследования и внимание к переводческим решениям заметно усложнили картину. Оукс, в свою очередь, прослеживает развитие «имперских» прочтений от немецкоязычной науки и исследований римского культа до работ Н. Т. Райта, Нила Эллиотта, Ричарда Хорсли и дискуссий секции «Павел и политика». Его глава особенно ценна методологической трезвостью. Тексты, прямо говорящие о властях, естественно соотносятся с имперской проблематикой; гораздо труднее доказать, что слова «Господь», «евангелие», «мир», «гражданство» или христологические гимны непременно содержат скрытую антикесарскую полемику. Оукс не отвергает такие прочтения, но требует отличать исторически вероятную интертекстуальность от современного политического желания обнаружить сопротивление в каждом фрагменте. Его прогноз однозначен: «Тема „Павел и империя“ столь прочно укоренилась… что вряд ли когда-либо сойдет со сцены». Это справедливо хотя бы потому, что империя была не факультативным «фоном», а политическим, религиозным и экономическим миром первых адресатов Павла.

Паркер делает еще один шаг, обращаясь к тем способам чтения, которые сознательно децентрируют апостола и спрашивают не только о том, что Павел хотел сказать, но и о том, кому традиционная история интерпретации позволяла говорить от имени его текстов. Феминистская критика исследует власть и гендер; постколониальная — имперские механизмы, культурное господство и опыт колонизированных народов; вуманистская герменевтика добавляет взаимопересечение пола, расы, класса и экономического положения, особенно из перспективы темнокожих женщин. Для Паркер принципиально, что эти направления нельзя вывести за пределы «настоящего богословия» как сугубо политические приложения: «Контекстуальная герменевтика не изолирована от богословской дискуссии». Эта глава может оказаться одной из самых провокационных для читателя, привыкшего к конфессиональной экзегезе, поскольку отдельные исследовательницы не только критикуют традиционное употребление Павла, но и проблематизируют самого Павла как носителя властных, патриархальных или имперских структур. Однако именно присутствие такой главы подтверждает редакционный замысел тома: не предложить безопасную усредненную картину, а показать реальные линии напряжения современной науки. В совокупности первые семь глав формируют своеобразную методологическую карту: Мессия, иудаизм, спасение и Дух относятся к классическим богословским темам, тогда как гендер, империя и критические герменевтики демонстрируют, как те же тексты начинают звучать иначе при изменении вопросов, социальной позиции читателя и исторического инструментария.

Вторая часть переносит внимание с сквозных тем на отдельные послания. Дженнифер Строубридж начинает с Послания к Римлянам — текста, вокруг которого веками концентрировались споры об оправдании, законе, Израиле и человеческой природе. Ее обзор показывает, что эти темы никуда не исчезли, но перестали исчерпывать исследовательскую повестку. Римлянам сегодня читают в контексте Новой перспективы, апокалиптического Павла и «Павла внутри иудаизма», исследуют роль Фивы как подательницы и, вероятно, первой публичной интерпретаторши послания, возвращают видимость Приске и Юнии, применяют постколониальные, расовые, квир- и disability studies, а также изучают всемирную историю рецепции. Особенно важен сам факт такого расширения: текст, который долго воспринимался прежде всего как трактат о механизме индивидуального спасения, вновь оказывается письмом конкретным римским общинам, где сталкивались этничность, власть, тело, социальный статус и надежда Израиля. Строубридж не скрывает, что при заявленном многообразии реальное поле исследований по-прежнему далеко от полного культурного и методологического плюрализма. Тем не менее Послание к Римлянам остается своеобразной лабораторией всей паулинистики: почти каждый крупный методологический поворот рано или поздно проверяет себя именно на нем.

Джон К. Гудрич в главе о 1 Коринфянам показывает иной тип научного развития. Здесь ключевым стал переход от теорий фрагментации к более широкому признанию литературного единства послания, хотя спор о его макроструктуре продолжается. Исследователи реконструируют Коринф через археологию, социальную историю и антропологию: профессиональную риторику, стремление к престижу, судебные тяжбы, идольские трапезы, Асклепейон, практику совместных пиршеств, Вечерю Господню и конфликт социальных групп. Одновременно развиваются исследования мудрости, риторики креста, этнической идентичности, крещения, Тела Христова, духовных даров, гендера и церковного руководства. Примечательно, что социально-историческая реконструкция здесь не отменяет богословия, а помогает понять, почему Павел говорит о кресте, теле, свободе и любви именно таким образом. За абстрактными категориями обнаруживается реальная община, где богатые и бедные, мужчины и женщины, различные этнические группы и носители духовных даров учатся существовать не по логике коринфской конкуренции за статус. В этом контексте итоговая формула Гудрича — «Первое послание к Коринфянам — это подлинная мудрость для зрелых» — звучит не как благочестивое украшение, а как вывод из обзора: письмо остается ресурсом не только для реконструкции древней ситуации, но и для размышления о власти, свободе и созидании церковного сообщества.

Б. Дж. Оропеза в исследовании 2 Коринфянам сталкивается с одной из наиболее давних литературных проблем паулинистики: представляет ли дошедший до нас текст единое послание или собрание нескольких писем. Он подробно показывает аргументы сторон и сам склоняется к модели, согласно которой 1–9 и 10–13 могли быть отправлены в разное время, хотя весь материал принадлежит Павлу. Эта композиционная проблема непосредственно связана с реконструкцией болезненных отношений между апостолом и коринфянами, идентификацией оппонентов, ролью Тита и сбором средств для Иерусалима. Не менее ценен обзор богословских исследований Нового Завета, примирения, праведности, «нового творения», заместительности и участия, «речи глупца», каталогов страданий и «жала в плоть». Оропеза хорошо показывает современную тенденцию уходить от жесткого «или — или». Иудейские и греко-римские параллели могут взаимодействовать; праведность может иметь одновременно судебные, заветные и трансформационные измерения; смерть Христа допускает несколько взаимодополняющих моделей. Именно во 2 Коринфянам особенно ясно видно, что богословие Павла рождается не в спокойном кабинете систематика, а в конфликтном пастырском общении, где апостольская слабость, страдание и отказ от саморекламы становятся частью самого содержания Евангелия.

Эрин М. Хейм в главе о Галатам соединяет историю рецепции с новейшей экзегезой. Реформационное прочтение послания сохраняет огромный вес, но современная наука показывает, насколько шире его история воздействия, включая афроамериканское чтение Гал. 3:28 и 6:2 в борьбе против рабства и расового неравенства. Затем рассматриваются адресаты и характер галатийского кризиса, Закон, грех, благодать, оправдание, космология, антропология, знаменитая дискуссия о pistis Christou, этничность, аллегория Агари и Сарры и этика глав 5–6. Особенно важен сдвиг от представления о нравственных увещаниях Гал. 5–6 как о позднем приложении к «настоящему» богословию оправдания к признанию их органической связи с аргументацией письма. Свобода от принуждения язычников к Торе не превращается у Павла в нравственную автономию; она получает форму жизни Духом, любви и «закона Христова». Исследование Хейм хорошо показывает, как новые работы о еврейской идентичности Павла и статусе язычников заставляют заново оценить само направление его полемики: вопрос уже не формулируется как простое противостояние христианства и иудаизма, а как спор о том, каким образом народы входят в Авраамову семью через Мессию.

Тимоти Г. Гомбис, рассматривая Ефесянам, показывает парадокс критической истории этого текста: послание, имевшее колоссальное значение для церковного богословия, долго занимало периферийное положение в академической паулинистике из-за сомнений в авторстве. Современные исследования не устраняют проблему, но делают само понятие авторства сложнее. Наряду с ней Гомбис анализирует композицию и формирование идентичности читателей, домашний кодекс, космическую христологию, примирение и единство иудеев и язычников, духовные силы, этику, церковь и Дух. Особую ценность имеет внимание к африканским и иным незападным толкованиям «властей и сил»: то, что западная экзегеза иногда стремилась демифологизировать, в других культурах воспринимается как непосредственная часть религиозного опыта. Ниджай Гупта в главе о Филиппийцам организует обзор через три герменевтических пространства — мир за текстом, мир текста и мир перед текстом. Сопоставление с состоянием науки около 1975 года показывает, что многие фундаментальные вопросы остались прежними, но историческая и социальная реконструкция стала значительно богаче: римская колониальная идентичность Филипп, императорский культ, гражданство, дружба и покровительство теперь учитываются вместе с литературной структурой, христологическим гимном Флп. 2 и рецепцией письма. Сам Гупта сравнивает результат с ремастерингом старой записи: знакомое произведение остается тем же, но становится слышно больше деталей. Это удачная характеристика значительной части современной паулинистики.

Скот Макнайт в главе о Колоссянам особенно подробно занимается вопросом авторства. Вместо привычной альтернативы «Павел или псевдонимный ученик» он обращает внимание на коллективную природу античной эпистолографии: соавторов, амануэнсов, изменяющиеся аудитории и различные коммуникативные ситуации. Его провокационная формула заключается в том, что у исследователя нет доступного «Павла в чистом виде», с которым можно было бы механически сравнивать стиль спорного послания. Отсюда открывается спектр промежуточных моделей — от Павла, диктующего письмо, до сотрудника, создающего текст под его руководством, и более поздней павловской школы. Макнайт не утверждает, что новый консенсус уже возник: Колоссянам по-прежнему остается оспариваемым текстом. Вторая крупная проблема — исторический Sitz im Leben и природа «философии», которой противостоит послание. Здесь тоже нет одного убедительного идентификатора; исследователи обсуждают иудейские, мистические, греко-римские и имперские контексты. Зато богословский центр достаточно ясен: исключительное положение Христа, Его космическое господство, примирение, церковь и новая жизнь. Таким образом, глава становится хорошим примером более зрелого обращения с проблемой псевдоэпиграфии: вместо поиска одного стилистического теста она требует учитывать социальную практику создания древних текстов.

Сидни Тут, обращаясь к 1–2 Фессалоникийцам, показывает, что эти сравнительно краткие письма остаются необходимыми для реконструкции ранней павловской эсхатологии и пастырской практики. Подлинность 1 Фессалоникийцам почти не оспаривается, тогда как происхождение 2 Фессалоникийцам остается настоящим академическим тупиком: дискуссия вновь и вновь возвращается к тону, литературной зависимости, стилю, богословию и удостоверяющей подписи. Эсхатология обоих посланий рассматривается не как схема календаря последних событий, а как пастырское истолкование смерти верующих, гонений, надежды, парусии, суда и святости. Тут уделяет внимание и антиимперским прочтениям, и отношению к Деяниям, и гипотезам интерполяции, и «слову Господню», и загадочному «удерживающему», и социальной проблеме труда и «бесчинства». Современные исследования родства и материнской метафорики обнаруживают еще одну сторону Павла: апостол может говорить о себе как об отце, кормящей матери и брате, соединяя авторитет с заботой и взаимностью. Особенно полезно наблюдение о том, что там, где традиционный историко-критический спор об авторстве зашел в тупик, социальные, гендерные и постколониальные подходы продолжают открывать в письмах новые пласты.

Т. Кристофер Хоклотуббе в главе о 1–2 Тимофею и Титу имеет дело с еще более сложным полем. Пастырские послания стоят на пересечении споров об авторстве, церковной институционализации, женском служении и формировании нормативного «павловского наследия». Автор главы честно показывает отсутствие простого решения: статистико-лингвистические исследования Йермо ван Неса используются в защиту возможности павловского происхождения, Дуглас Кэмпбелл и Барт Эрман предлагают сильные аргументы против него, Йенс Герцер ставит под вопрос даже единство авторства трех Пастырских посланий, а Михаэль Теобальд помещает их во вторую четверть II века. Особенно значим раздел о поле и 1 Тим. 2:9–15, поскольку здесь историческая проблема непосредственно связана с современной практикой рукоположения и преподавания женщин. Наряду с этим рассматриваются конструкции маскулинности, «дом Божий» как модель институционального сообщества, загадочные оппоненты, аскетизм, термины «благочестие», «Спаситель» и «явление», а также возможное взаимодействие с римскими общественными идеалами. Важный итог заключается в том, что Пастырские послания следует исследовать не только как источник правил церковного управления, но и как документы борьбы за то, кто имеет право определять подлинное наследие Павла.

Деннис Р. Эдвардс завершает сборник Посланием к Филимону — текстом всего в несколько сотен слов, который, однако, породил огромную историю толкования именно благодаря своим умолчаниям. Кто такой Онисим? Бежавший раб, раб, отправившийся искать посредника, слуга, посланный Филимоном к Павлу, или участник иной социальной ситуации? Где находился Павел — в Риме или, вероятнее по мнению ряда современных исследователей, ближе к Колоссам, например в Ефесе? Был ли целью Павла формальный отпуск Онисима на свободу или прежде всего изменение отношений внутри христианской общины? Эдвардс рассматривает папирологические параллели, рекомендательные письма, риторическую сдержанность Павла, социологию господства и рабства, древние и современные представления о манумиссии и особенно историю афроамериканского прочтения текста. Сильной стороной главы становится сознательная попытка вернуть Онисиму голос, которого традиционная экзегеза почти полностью лишила: веками исследователи гораздо охотнее реконструировали намерения Павла и обязанности Филимона, чем спрашивали, что означала эта ситуация для самого порабощенного человека. Послание к Филимону поэтому выступает в финале не как приложение к «главным» богословским письмам, а как проверка того, имеет ли исповедание братства «во Христе» реальные социальные последствия в иерархическом обществе.

Научная ценность всего тома определяется прежде всего удачным сочетанием двух масштабов. Первая часть учит видеть паулинистику тематически: читатель наблюдает, как один и тот же корпус распадается на различные конфигурации в зависимости от того, обсуждаются ли Мессия, Закон, спасение, Дух, пол или империя. Вторая часть возвращает эти дискуссии к конкретным письмам и не позволяет забыть их ситуативность. Такой двойной фокус особенно полезен студенту: можно сначала освоить карту школ, а затем увидеть, каким образом они работают в экзегезе Римлянам, Галатам или Пастырских посланий. Научный аппарат при этом достаточно насыщен: обширная система сокращений, постоянные ссылки на монографии, комментарии и статьи, указание ключевых имен и направлений, а в конце — сведения об авторах глав. Сборник действует фактически как библиографический навигатор по нескольким десятилетиям паулинистики. Для преподавателя это удобный способ обновить курс по Павлу без необходимости самостоятельно просматривать сотни публикаций; для магистранта и аспиранта — инструмент первичной ориентации в дискуссии и поиска литературы; для пастора — возможность увидеть, почему привычные формулы из проповеднической традиции не всегда исчерпывают сложность текста; для исследователя иудаизма и раннего христианства особенно важны главы о еврейской идентичности Павла, Законе и «расхождении путей»; для занимающихся систематическим богословием — обзоры сотериологии, пневматологии и христологии; для церковных лидеров — исследования общины, пола, руководства, рабства и социального статуса. В этом смысле книга ценна не потому, что дает набор «правильных ответов», а потому, что учит различать типы вопросов и не принимать собственную конфессиональную или культурную интуицию за единственно возможное чтение текста.

Высокой оценки заслуживает и редакционная готовность допустить реальные несогласия между участниками. Джипп явно благосклонен к мессианско-царскому прочтению; Оукс одновременно участвует в имперской дискуссии и критикует ее методологические излишества; Вестфолл имеет собственную позицию внутри евангельских гендерных дебатов; Паркер пишет из вуманистской перспективы; Макнайт предлагает конкретное переосмысление проблемы авторства Колоссянам; авторы глав о спорных посланиях не скрывают, где находится их собственная аргументативная симпатия. Это делает книгу менее похожей на нейтральную энциклопедию, но гораздо точнее отражает реальную академическую жизнь. Читатель видит не только результаты, но и способы производства этих результатов: выбор корпуса сравнений, реконструкцию исторического контекста, влияние современной социальной теории, конфессиональные предпосылки, оценку того, какие данные считать релевантными. Особенно значим отказ от карикатур. Новая перспектива не представлена как простое отрицание Реформации, реформатское чтение — как пережиток старой науки, «Павел внутри иудаизма» — как бесспорная новая ортодоксия, критические подходы — как исключительно идеологическое упражнение. Даже там, где участник главы явно занимает сторону, он обычно показывает диапазон альтернатив. Благодаря этому сборник способен выработать у читателя редкое академическое качество — способность сначала понять, почему разумный исследователь приходит к определенному выводу, и лишь затем оценивать его убедительность.

При всех достоинствах формат «обзора состояния дисциплины» имеет неизбежные ограничения, которые здесь иногда становятся заметными. Главное из них — неравномерность. Одни главы действительно дают широкую панораму школ и аргументов, другие заметнее отражают исследовательскую биографию и собственные интересы написавшего их специалиста. Оукс открыто рассказывает о формировании своего подхода к теме империи; Джипп уделяет много места царской христологии, которой посвящены его собственные монографии; Макнайт подробно развивает модель коллективного античного авторства; Паркер не скрывает нормативного характера вуманистской критики. Все это делает книгу живой, но означает, что «состояние паулинистики» здесь не следует понимать как результат систематического библиометрического исследования с заранее определенными критериями включения литературы. Перед нами серия экспертных карт, а не одна нейтральная карта. В некоторых главах прямо признается предпочтение англоязычной литературе; в целом англо-американская академия занимает в книге непропорционально большое место. Это несколько контрастирует с заявленной во введении надеждой на глобализацию паулинистики. Африканские, азиатские и латиноамериканские голоса присутствуют и порой получают прекрасное освещение, но еще чаще оказываются примерами расширения западного разговора, а не равноправными центрами постановки вопросов. Не помешал бы и самостоятельный итоговый синтетический раздел редакторов, который сопоставил бы результаты семнадцати глав: какие новые консенсусы действительно возникли, какие старые распались, какие методологические конфликты проходят через весь том и где авторы разных глав фактически противоречат друг другу.

Есть и более содержательная трудность, присущая самой современной паулинистике и хорошо заметная именно благодаря этому сборнику. Чем шире становится методологический инструментарий, тем сложнее выработать общие критерии убедительности. Историко-критический аргумент можно проверять по источникам, хронологии и языку; социально-научную реконструкцию — по адекватности модели древнему обществу; интертекстуальную гипотезу — по вероятности узнавания аллюзии; но постколониальный, феминистский или вуманистский анализ часто одновременно описывает древний текст и выносит этическую оценку его исторического воздействия. Это не делает такие подходы неправомерными, однако требует особенно ясно различать три вопроса: что наиболее вероятно означал текст в I веке, как его толковали последующие сообщества и какую нормативную оценку этому тексту или его рецепции дает современный исследователь. В некоторых участках сборника эти уровни проведены отчетливо, в других — начинают сливаться. Аналогичная проблема возникает с реконструкциями имперской полемики: обнаружение тематической параллели между Павлом и римской идеологией еще не доказывает сознательного антикесарского намека. В исследованиях авторства, напротив, постоянное расширение диапазона возможных секретарей, соавторов и школ способно сделать гипотезу почти нефальсифицируемой: любое стилистическое расхождение можно объяснить новым участником процесса письма. Поэтому лучший способ пользоваться этим томом — воспринимать его не как замену непосредственной экзегезе и работе с первичными источниками, а как высококачественный путеводитель к тем вопросам, которые требуют такой работы. Именно в этом качестве «Состояние паулинистики» особенно успешно: оно показывает дисциплину в момент, когда исследователи уже не могут удовлетвориться несколькими большими теориями XX века, но еще не пришли к новому устойчивому синтезу. Для серьезного изучения Павла это не недостаток, а точное описание положения вещей. Сборник демонстрирует, что апостольские послания продолжают сопротивляться упрощению: Павел остается иудеем и миссионером народов, богословом креста и царствующего Мессии, мыслителем оправдания и участия, человеком своего имперского мира и создателем общин, чьи тексты способны одновременно утешать, провоцировать, разделять и заново объединять читателей. Именно поэтому книга заслуживает места не только в академической библиотеке специалиста по Новому Завету, но и в учебной программе семинарии или богословского факультета как одно из наиболее полезных введений в реальное, внутренне многообразное состояние современной паулинистики.