Среди эльфов и троллей

Перед нами не единое авторское сочинение и тем более не систематический богословский трактат, а художественно и тематически цельная антология, объединяющая двадцать две сказки Эльзы Бесков, Анны Валенберг, Альфреда Смедберга, Сируса Гранера, Хелены Нюблум, Хельге Кьеллина, П. А. Линдхольма, Харальда Остенсона и Вальтера Стенстрёма. Тексты впервые публиковались в ранних выпусках шведского ежегодника «Среди гномов и троллей» в 1907–1915 годах, а русское издание 2022 года предлагает их в переводе И. Мосина, сопровождая более чем восемьюдесятью иллюстрациями Йона Бауэра и завершая очерком С. Афонькина о художнике. Поэтому, говоря о главной проблеме книги и методе ее аргументации, необходимо иметь в виду не замысел одного автора, а общую нравственную и религиозную грамматику всего корпуса. Сказки не формулируют доктрины, не вступают в прямую полемику с философскими или богословскими школами и почти никогда не объясняют свои выводы отвлеченно. Их «аргумент» имеет повествовательную форму: характер человека обнаруживается в выборе, обещание проверяется соблазном, милосердие — встречей с чужим несчастьем, власть — способностью защитить слабого, а богатство — готовностью отказаться от него или употребить ради общего блага.

Исторически сборник принадлежит миру начала XX века, в котором еще сохранялась живая память о сельском укладе, домашних духах, лесных троллях, водяных царях и древних преданиях, но уже ощущалось наступление технологической современности. В первой же сказке лес рубят, землю расчищают под пашни, гору взрывают динамитом, а древние обитатели вынуждены отступать на север. Однако авторы не превращают старый мир в безусловно утраченную идиллию. Тролли бывают смешными, трогательными и гостеприимными, но также похищают детей, крадут, порабощают и стремятся подменить человеческий порядок своим. Новая цивилизация тоже не идеализируется: при дворе легко осуждают невиновного, богатые присваивают плоды чужого труда, народ подчиняется страху, а короли оказываются беспомощными перед горем или обманом. В этом пограничном пространстве между фольклором и литературной сказкой решается вопрос о том, что делает человека человеком, семью домом, правителя царем, а общество справедливым. Ответ дается не через происхождение, внешнюю красоту или магическое могущество, а через верность, сострадание, труд, самоограничение и способность видеть в другом не средство, а личность.

Богословский слой антологии не следует преувеличивать, но невозможно и отрицать его присутствие. Церковь, рождественская заутреня, крещение, колокольный звон, алтарные свечи, представление о грехе, благодати, рае, нечистой силе и христианском доме составляют естественную часть изображенного мира. При этом христианская символика сосуществует с древнейшими скандинавскими образами и не всегда подчиняет их строгой догматической системе. Феи, ниссе и доброжелательные старухи нередко выполняют функции, которые в богословском повествовании были бы отнесены к провидению: направляют героя, вознаграждают милость, обличают ложь и возвращают нарушенный порядок. Получается своеобразная народная нравственная космология, в которой добро обладает внутренней светимостью, зло несет в себе начало самораспада, а невидимый мир реагирует на человеческие поступки. Общий метод сказок можно определить как метод нравственного преображения через испытание: герою дается не готовая истина, а дорога, на которой его желание должно очиститься, страх — уступить место ответственности, а мечта — стать служением.

Открывающая сборник сказка Эльзы Бесков «Как старая троллиха была королевской прачкой» сразу задает характерную для книги сложность нравственных оценок. Оставшись без мужа и жилища из-за человеческого наступления на лес, троллиха вместе с сыном Друлле пытается зажить «по-людски». Она осваивает ремесло прачки, зарабатывает деньги, покупает кофе и бекон и внешне вполне успешно включается в человеческое общество. Но заимствование бытовых привычек не сопровождается усвоением нравственного закона. Троллиха крадет одежду маленькой принцессы, мечтая о будущих светловолосых внуках, а подозрение падает на невиновную сироту Ингу. Парадокс состоит в том, что именно тролли затем спасают изгнанную девушку от отчаяния, принимают ее в доме и обращаются с ней добрее, чем королевский двор. Обнаружив кражу и увидев хвост хозяйки, Инга бежит, однако просит не причинять троллям вреда, потому что помнит оказанное ей гостеприимство. Разоблачение восстанавливает справедливость, Инга соединяется с верившим в ее честность егерем, а тролли в финале возвращают похищенные вещи. Зло здесь не уничтожает в виновных всякой способности к привязанности, и потому печальные троллиные глаза за окном оставляют после развязки не торжество мести, а горькое сострадание. Рассказ показывает, что внешняя цивилизованность не равна нравственному обращению, но также предостерегает от слишком легкого разделения мира на безупречных людей и безнадежных чудовищ.

В «Затычке для бочки» Анны Валенберг сказочная магия становится образом экономической несправедливости. Приход Бёлинге голодает, коровы перестают давать молоко, тогда как в поместье жадной леди Скинфлинт накапливаются сыр и масло. Йеркер по совету домашнего духа устраивается к помещице работником и обнаруживает, что волшебная затычка позволяет хозяйке доить чужих коров на расстоянии. Это выразительная модель скрытой эксплуатации: изобилие одного дома буквально образуется из истощения всех остальных. Йеркер обращает магию против похитительниц, заставляет их вернуть серебро, делит его между пострадавшими и уничтожает предмет, позволявший продолжать несправедливость. Важна не только победа смекалки над колдовством, но и восстановительный характер правосудия. Герой не присваивает обнаруженное богатство и не ограничивается наказанием виновных; он возвращает общине то, что было у нее отнято.

«Плащ колдуна» той же писательницы строится вокруг почти сакраментального образа доброго поступка, оставляющего неизгладимый след во владениях зла. Колдун заманивает девушек на волшебный плащ, превращающийся в средство похищения, и только Альвида, пытаясь зашить разорванную ткань, вплетает в нее собственный золотой волос. «Нить эта, сотканная из золотистой пряди Альвиды, светилась на фоне чёрной ткани так же ярко, как благой поступок сияет на фоне злых деяний». Колдун не может ни вырвать нить, ни скрыть ее сияние, ни спокойно пользоваться плащом. Чтобы на время приглушить свет, ему приходится кормить бедных путников, а после каждого нового похищения возвращать пленницу домой. Особенно значима здесь защита христианского жилища: нечистая сила не смеет переступить порог дома верующих. Хотя подобная деталь относится скорее к народному христианству, чем к разработанной демонологии, ее смысл ясен: зло может преследовать человека, но не обладает абсолютной властью над пространством веры и верности. Добро не просто противостоит злу извне; оно проникает в его орудие и делает дальнейшее злодеяние невыносимым для самого злодея.

В «Семи желаниях» Альфреда Смедберга уродливый, ленивый и неразумный Олле спасает заколдованную фею и получает возможность исполнить семь желаний. Первые желания расходуются на удовольствия и мгновенное избавление от труда, причем каждое оборачивается унижением или беспорядком. Перелом наступает, когда мальчик желает научиться читать. Это желание исполняется иначе, чем прежние: способность не падает с неба в завершенном виде, а требует учебы и терпения. Чтение помогает Олле увидеть собственную глупость, после чего последнее желание выражает уже не прихоть, а нравственный выбор: «Хочу стать добрым и полезным человеком». Фея может помочь ему начать, но не способна заменить ежедневного усилия. Сказка тем самым проводит важное различие между чудом, снимающим ответственность, и благодатной возможностью, призывающей к сотрудничеству. Преображение отражается и во внешности героя: не физическая красота производит добро, а добро сообщает облику внутреннюю привлекательность.

В «Выборе короля» Анны Валенберг испытанию подвергается политическая добродетель. Отправляясь в поход, король должен выбрать советника, которому можно доверить государство. В облике бедного дровосека он оказывает помощь шестерым кандидатам и приглашает их на скромный ужин, назначенный одновременно с роскошным королевским пиром. Пятеро легко забывают обещание бедняку, когда открывается возможность приблизиться к монарху; лишь молодой Исмарил приходит в хижину, объясняя свое решение предельно просто: «Я должен был сдержать своё слово». Король понимает, что человек, верный обещанию перед тем, кто не может его наградить или наказать, останется верен и перед лицом власти. В этой сказке политическое богословие выражено с редкой ясностью: государство следует доверять не самому обходительному придворному и не самому искусному льстецу, а тому, для кого слово имеет ценность независимо от социального положения адресата.

«Сказка о четырех троллях и маленьком пастушке Петере» Сируса Гранера развивает тему правления в более комическом ключе. Четыре огромных тролля борются за престол, каждый демонстрирует силу и каждый своим самолюбием умножает бедствия. Маленький Петер тем временем осушает затопленную местность, облегчает боль, останавливает лесной пожар и прекращает разрушительную драку. Пророчество о том, что царем станет умеющий одолеть любую беду, исполняется не на сильнейшем, а на полезнейшем. Сказка последовательно демифологизирует власть как физическое превосходство: подлинный правитель не тот, кто возвышается над подданными, а тот, кто понимает природу их нужды, объединяет общину и находит практический путь спасения. Ее антропология почти евангельски парадоксальна: малый оказывается великим, а великаны — беспомощными детьми собственного тщеславия.

В «Волшебном путешествии» Анны Валенберг бедный Педер Ларс спешит сделать предложение любимой девушке, но по дороге встречает уродливую троллиху, страдающую от раны. Он отказывается от ее золота, однако возвращается, чтобы принести целебную смолу, хотя рискует опоздать к назначенному часу. Помощь оказывается бескорыстной: Педер не знает, что троллиха способна ускорить его путь, и выбирает милосердие даже ценой собственного счастья. Именно поэтому награда приобретает характер дара, а не сделки. Троллиха незримо садится позади всадника, конь преодолевает невозможное расстояние, и герой прибывает вовремя. Сказка утверждает, что сострадание, свободное от расчета, не обязательно лишает человека желаемого; напротив, оно может привести его к цели путем, который невозможно было заранее предусмотреть.

«Крошка гном и тролли» Альфреда Смедберга переносит действие в рождественскую ночь и соединяет фольклорный мир с церковным временем. Молодой ниссе Тьовик узнает о спрятанном сокровище троллей и решает добыть золотую цепь для доброй хозяйской дочери, хотя старший гном предупреждает его: «Золото, украденное у троллей, никому не приносит добра. Оно лишь питает в людях лень, жадность, гордыню, склочность, драчливость и ненависть друг к другу». Попытка кражи приводит героя в плен, и спасается он не благодаря золоту, а благодаря находчивости и мужеству. Потеряв добычу, Тьовик приходит к выводу, что желаемое следует приобрести честным трудом. Особенно выразительно соседство сокровищницы троллей с рождественской заутреней: пока люди идут к храму, герой проходит собственное испытание жадностью и возвращается к порядку, основанному не на обладании, а на верности дому.

В «Кольце» Хелены Нюблум царевич находит крошечное кольцо, которое словно само требует отыскать хозяйку. Поиск становится школой различения. Герой встречает богатых и бедных, знатных и безвестных женщин, но кольцо отвергает внешнее соответствие и ведет его все дальше, к босой девушке, находящейся в рабстве у горного тролля. Она оказывается лишенной престола принцессой, некогда бросившей кольцо в реку в надежде, что оно приведет к ней освободителя. Важен сам путь: прежде чем найти предназначенную невесту, царевич учится видеть чужую нужду и помогать тем, кто не имеет отношения к его личной цели. Провиденциальный знак не освобождает его от нравственного роста, а направляет через него. Истинное царственное достоинство открывается под одеждой служанки, тогда как способность стать спасителем формируется в делах милосердия, совершенных по дороге.

«Старый тролль с Высокой горы» Анны Валенберг предлагает одну из самых тонких антропологических интуиций сборника. Маленький Олле не узнает тролля, потому что взрослые описывали чудовище слишком карикатурно. Следуя за ним и не понимая опасности, мальчик делится хлебом. Тролль сперва отказывается: принятие дара лишит его возможности причинить дарителю зло. Но хлеб случайно попадает ему в рот, и закон гостеприимства вступает в силу. Еще важнее то, что Олле продолжает считать собеседника человеком, и тролль отвечает: «Раз уж я в твоих глазах выгляжу человеком, то и вести себя буду как человек». Он возвращает украденных коз и отказывается от первоначального намерения. Здесь признание человеческого достоинства не просто отражает уже существующую добродетель, а пробуждает ее. Сказка не утверждает наивно, что всякое зло исчезает от доброго слова, но показывает, как взгляд, не сводящий другого к чудовищу, способен призвать его к поступку, превышающему собственную природу.

«Сказка про Лося Скакуна и Принцессу Осоку» Хельге Кьеллина нарушает привычную структуру счастливой развязки. Маленькая принцесса покидает безопасный Замок Снов, желая увидеть мир и принести ему добро: «Пусть я мала, но тепла во мне хватит на всех! Я хочу творить добро и делиться им с другими». Однако по пути она утрачивает корону, платье и золотое сердце, потому что не исполняет предостережений своего спутника и не может отказаться от того, что связывает ее с прежней идентичностью. Остановившись у темного озера в ожидании утраченного сердца, она превращается в цветок осоки. Это не столько наказание за непослушание, сколько элегия о незавершенном взрослении. Доброе намерение оказывается недостаточным без мудрости, а щедрое сердце — уязвимым перед миром, если не научилось различать доверие и беспечность. Иллюстрации Бауэра усиливают печаль рассказа: крошечная светлая фигура почти растворяется в огромном, безмолвном ландшафте.

«Сорока с солью на хвосте» Анны Валенберг превращает суеверие в педагогический замысел. Бедный Олле верит, что, посыпав хвост сороки солью, получит исполнение желаний. Птица постоянно требует новых условий: сначала нож, затем сани, экипаж, замок и богатство. Чтобы исполнить эти требования, мальчик собирает ягоды, учится мастерить, торгует, организует работу и постепенно достигает всего, о чем собирался просить. Когда возможность загадать желание наконец появляется, она становится ненужной. Магический путь был лишь формой, внутри которой герой научился труду, терпению и предприимчивости. В отличие от «Семи желаний», здесь чудо почти полностью устраняется: сказочная уловка не дает блага, а заставляет человека открыть собственные способности.

В «Мальчике, который никого не боялся» Альфреда Смедберга храбрость рождается не из нечувствительности к опасности, а из привычки помогать. Разыскивая похищенную корову, мальчик освобождает ведьму, запутавшуюся в ветвях, вынимает занозу из лапы собаки и спасает медведя, хотя каждый встреченный первоначально мог причинить ему вред. Совершенное добро создает вокруг героя союз: когда тролль отказывается возвращать корову, все спасенные существа приходят на помощь. Повествователь, однако, вводит существенное ограничение, замечая, что большинство существ можно победить добротой, тогда как тролли понимают только силу. После победы мальчик все же просит пощадить врагов. В сказке соединяются две этические интуиции: милость должна быть первым способом отношения к другому, но защита слабого иногда требует принуждения. С богословской точки зрения это одна из самых дискуссионных историй сборника, поскольку различие между теми, кто способен ответить на добро, и существами, якобы понимающими лишь силу, проведено слишком жестко.

«Подменыши» Хелены Нюблум обращаются к вопросу природы, воспитания и принадлежности. Тролли подменяют королевскую дочь своим ребенком. Во дворце растет неуправляемая Черноглазка, которую окружение продолжает считать принцессой, тогда как настоящая Бьянка Мария служит в пещере троллей, сохраняя кротость и способность любить даже уродливых существ. В день, когда обеим навязывают нежеланный брак, девушки бегут и возвращаются каждая в родной мир. Человеческая принцесса соединяется с семьей и герцогом, а троллиная дочь занимает подобающее ей место среди своего народа. Сказка подчеркивает стойкость врожденной нравственной природы, но одновременно показывает, что любовь не принадлежит исключительно человеческому обществу: тролль-отец искренне привязан к Бьянке Марии, а троллиха узнает и принимает потерянную дочь. Для современного читателя биологический детерминизм истории может показаться чрезмерным, однако ее более глубокая тема состоит в мучительном поиске того дома, где личность будет узнана без необходимости постоянно играть чужую роль.

В лапландской истории «Стало и Каурас» П. А. Линдхольма мальчик освобождает соплеменников от одноглазого великана, которому те привыкли приносить жертвы. Каурас побеждает не силой, а инсценировкой сверхъестественного могущества: заставляет Стало ударить дерево вместо своей головы, изображает неуязвимость и требует вернуть похищенное серебро. Рассказ разоблачает механизм террора, поддерживаемого не реальной непобедимостью угнетателя, а воображением подчиненных. С богословской осторожностью в нем можно увидеть критику ложной сакрализации насилия: жертвы приносятся потому, что страх признал чудовище высшей властью. Освобождение начинается, когда один человек перестает принимать эту власть как неизбежную.

«Цветок счастья с вершины Солнечной горы» Альфреда Смедберга рассказывает о семье, погрузившейся в лень, грязь и взаимную вражду после ухода домашнего духа. Маленький Калле отправляется за Цветком счастья, проходит через лес, владения троллей и встречу с Кольцевым Змеем. Полученное им волшебное растение не действует механически: оно должно быть принято, сохранено и окружено заботой. Свет цветка пробуждает дружелюбие, отзывчивость и трудолюбие, после чего дом действительно становится счастливым. Смысл сказки заключается не в том, что магический предмет решает семейные проблемы, а в том, что счастье раскрывается как общий нравственный труд. Одного желания избежать боли недостаточно; путь к миру требует от первого откликнувшегося члена семьи готовности пройти через страх ради остальных.

В сказке Харальда Остенсона «Даг, Дага и Летающий тролль с Небесной горы» сестринская верность превосходит соблазн благополучия. После исчезновения Дага его сестра отвергает возможность устроить собственную судьбу и отправляется на поиски, хотя окружающие считают их бесполезными. Принц предлагает ей брак и обещает послать слуг, но Дага понимает, что порученное другим сострадание легко превращается в формальность. По дороге она расстается с прекрасным платьем, браслетами и короной, каждый раз отдавая символ статуса ради знания или помощи, необходимой для спасения брата. На Небесной горе она находит Дага, которого тролль обращает в камень и заставляет трудиться. Именно отданные дары позволяют выполнить требования похитителя. Так царские украшения приобретают ценность лишь после того, как перестают служить самовозвышению и становятся ценой освобождения другого.

«Линдагулль и старый король» Анны Валенберг посвящена исцелению травмированного сознания. После гибели семьи король начинает подозревать, что у всех людей скрыты звериные когти. Он запрещает приближаться и ищет наследника, который оказался бы свободен от этой воображаемой угрозы. Маленькая дочь мельника Линдагулль не спорит с его страхом и не пытается доказать его нелепость. Она приносит любимую куклу, говорит с королем доверительно и просит разрешения коснуться его щеки. Ее открытые руки и непосредственная нежность разрушают многолетнюю оборону. Король плачет, принимает девочку и объявляет наследницей. Рассказ убедительно показывает, что страх не всегда исцеляется доводом; иногда человеку необходимо пережить близость, в которой уязвимость не будет использована против него. Власть, замкнувшаяся в подозрении, возвращается к жизни через дар ребенка, не обладающего никакими политическими средствами.

В «Мальчике и троллях. Приключении» Вальтера Стенстрёма авантюрная фабула соединена с сатирой на узурпацию власти. Сын дворцового привратника отправляется искать приключения, подслушивает разговоры трех троллей и узнает заклинание, способное изгнать их. В Серой горе он находит похищенную принцессу, которую братья-тролли собираются принудить к браку. Освободив ее, мальчик возвращается во дворец в момент, когда новая королева-троллиха провозглашает собственную дочь наследницей, а сломленный горем король пассивно соглашается со всеми ее решениями. Правда разрушает чары: народ видит под маской властительницы чудовище, ветер уносит троллей, а королю возвращается рассудок. Рассказ связывает тиранию с удушением живого порядка: узурпаторша ненавидит свежий воздух, свет, чистоту и свободное ликование народа. Но и законный монарх подвергается косвенной критике, поскольку личное горе сделало его неспособным исполнять долг. Спасителем государства оказывается не представитель элиты, а ребенок, сохранивший ясность, смелость и способность назвать зло своим именем.

«Дева в замке из розовых облаков» Харальда Остенсона представляет жизнь как долгий путь призвания. Юноша видит во сне прекрасную Деву и отправляется искать ее, зная, что для достижения замка потребуются жеребец, красная мантия и позолоченный меч. Он не получает эти предметы через прямой поиск. Меч появляется, когда герой рискует жизнью ради старухи, мантия — когда он входит в горящий дом ради беспомощного старика, а жеребец — когда бросается через пропасть, чтобы спасти предавшего его друга. Средства достижения личной мечты даруются в моменты самоотвержения, не направленного на эту мечту. После десятилетий странствий герой находит замок, а серебряное зеркало возвращает ему молодость. Это не простая компенсация за терпение: сказка утверждает, что время, отданное служению и верности, не является потерянным, даже если исполнение призвания откладывается до старости.

В «Королеве» Анны Валенберг способность Адельгунды видеть глубины человеческих душ становится одновременно даром и источником испытания. Девушка узнает благородство принца Зигмунда, но закрывает лицо вуалью, потому что ее глаза слишком ясно выражают любовь. Молчание истолковывают как нравственное обвинение, репутация принца рушится, и Адельгунда решает публично восстановить справедливость. Перед всем королевством она снимает вуаль, принимая на себя стыд открытого чувства. Народ видит не только невиновность Зигмунда, но и правдивость женщины, готовой пожертвовать собственной защищенностью ради честного имени другого. Королевой ее делает не происхождение и даже не сверхъестественная проницательность, а нравственная смелость. При этом дар видеть зло не превращает ее в судью: в порочных людях ее взгляд выражает не презрение, а печаль и сострадание. Сказка предлагает зрелую модель духовного различения, в которой прозорливость неотделима от милости.

Завершающая художественную часть «Агнета и морской царь» Хелены Нюблум — самая мрачная и богословски напряженная история сборника. Водный царь похищает Агнету, очаровывает своей музыкой и заставляет забыть отца, мать, землю, небо, розы, снег, ладан и церковный алтарь. Семь лет она живет с ним, рождает семерых сыновей и считает себя счастливой, пока воскресный колокольный звон не пробуждает память. Вернувшись в церковь, Агнета видит постаревшего от горя отца и отказывается следовать за мужем даже после напоминания о плачущих детях. Когда водный царь уходит, святые на изображениях вновь обращают к ней лики, а солнечный свет наполняет храм. Рассказ можно прочитать как историю освобождения от чар, возвращения к человеческой и религиозной идентичности, но его финал не позволяет безоговорочно радоваться. Агнета оставляет невиновных детей, а водный царь, при всей первоначальной жестокости похищения, изображен любящим и страдающим. Христианское пространство церкви возвращает память и свободу, однако восстановление одного разорванного родства совершается ценой другого. Эта неразрешенность делает сказку художественно сильнее многих благополучных финалов антологии.

Заключительная статья С. Афонькина переводит внимание от сказочных сюжетов к личности Йона Бауэра. Очерк рассказывает о его детстве в Йёнчёпинге, обучении в Стокгольме, поездке в Лапландию, браке с художницей Эстер Эльквист, интересе к модернизму и итальянскому искусству, а также о трагической гибели Бауэра, его жены и маленького сына при крушении парохода «Пер Браге» в 1918 году. Биографический материал помогает понять, почему иллюстрации воспринимаются не как внешнее украшение. Собранные в Лапландии наблюдения, изучение растений, костюмов и старого искусства сформировали пластический язык, в котором тролли кажутся продолжением скал, корней и лесной почвы, а человеческие дети и принцессы выглядят почти невесомыми носителями света.

Визуальная драматургия издания заслуживает особого внимания. Бауэр постоянно сопоставляет несоизмеримые масштабы: крошечная фигура ребенка оказывается перед громадой тролля, темного леса или горы. При этом чудовище не всегда доминирует нравственно. Его тело велико, но движения неловки, лицо бывает растерянным, печальным или почти детским; человек мал, однако именно его выбор определяет исход встречи. Темные зеленые, бурые и черные пространства прорезаются белизной одежды, золотом волос, светом воды или неба. Полностраничные изображения замедляют чтение и превращают отдельные эпизоды в созерцательные паузы. Особенно выразительны сцены одиночества: Инга у зеркального озера, маленькая принцесса среди леса, печальные тролли за окном, Агнета перед водной бездной. Художник не просто подтверждает мораль текста, но иногда усложняет ее, вызывая сострадание к тем, кого повествование называет чудовищами. Благодаря этому книга сопротивляется превращению в собрание плоских назидательных примеров.

Наибольшую пользу издание принесет читателям, готовым воспринимать сказку как форму серьезного нравственного размышления. Пастыри и проповедники найдут здесь яркие сюжеты о верности слову, ответственности власти, разрушительной природе жадности, исцеляющей силе милосердия и необходимости различать прощение и попустительство. Однако использовать эти истории как проповеднические иллюстрации следует не путем механического присоединения библейского стиха, а через внимательное обсуждение их внутренних противоречий. Студентам богословия сборник поможет увидеть, как христианские понятия греха, благодати, святости дома, церковной памяти и нравственного воздаяния взаимодействуют с дохристианскими фольклорными образами. Исследователям церковной истории он интересен не как документ официального вероучения, а как свидетельство народного религиозного воображения. Родители и преподаватели могут обсуждать с детьми цену обещания, честность труда, природу страха, справедливость наказания и сложность сострадания к виновному. Литературоведам и историкам искусства особенно ценна неразрывность текста и изображения, позволяющая наблюдать, как иллюстратор становится соавтором нравственной интерпретации.

К главным достоинствам сборника относится редкое соединение ясности и неоднозначности. Большинство сказок доступны ребенку на уровне действия, но открывают взрослому сложную систему вопросов. Можно ли принять добро от виновного и все же назвать его поступок грехом? Может ли признание человечности изменить чудовище? Когда милосердие должно уступить место защитной силе? Что важнее — кровное родство, воспитание или нравственная природа? Имеет ли право человек вернуться к прежней семье, оставив новую? Подобные вопросы не всегда получают исчерпывающий ответ, но именно поэтому истории сохраняют жизненность. Сильна и социальная этика книги: богатство постоянно подозревается в связи с кражей, праздностью или эксплуатацией; законная власть подтверждается служением; простолюдин, сирота, пастушок или ребенок оказываются нравственно выше придворных. Важна также высокая оценка труда. Волшебство приносит пользу лишь тому, кто способен учиться, терпеть, заботиться и отвечать за полученный дар.

Не менее убедительна антропология малости. В сказочном мире великие существа редко оказываются действительно великими: тролли огромны, но порабощены аппетитами; короли могущественны, но могут стать пленниками горя; колдуны владеют чарами, но бессильны перед одной светящейся нитью. Ребенок, сирота или бедняк побеждает не потому, что внезапно приобретает превосходящую мощь, а потому, что сохраняет способность видеть нужду другого и действовать. Эта логика близка библейскому мотиву избрания слабого для посрамления сильного, хотя книга нигде не развивает его христологически. Особенной похвалы заслуживает то, что нравственный рост почти всегда требует конкретного действия: накормить голодного, перевязать предателя, отказаться от пиршества ради обещания, пройти через огонь, вернуть украденное, подняться на гору или признать невиновность оклеветанного.

Конструктивная критика должна прежде всего учитывать жанр. Сказочная мораль иногда превращается в слишком автоматическую систему воздаяния: добрый поступок немедленно вызывает чудесную помощь, а порок почти физически уродует носителя. Подобная ясность полезна педагогически, но с богословской точки зрения она не вполне соответствует опыту мира, где праведник может страдать без видимого вознаграждения, а зло долго сохраняет привлекательность и власть. Благодать в антологии нередко сводится к нравственной закономерности, согласно которой хороший человек обязательно получит коня, меч, невесту или престол. Почти отсутствует тема прощения как незаслуженного дара виновному; чаще зло либо изгоняется, либо вынуждается исправить причиненный ущерб. Не раскрываются также покаяние, искупление и внутренняя борьба человека, уже осознавшего собственную вину. Христианские символы действуют преимущественно как защитные границы и хранители памяти, а не как указание на личность Христа, церковное таинство или историю спасения.

Проблематично и устойчивое соединение внешнего уродства с нравственной ущербностью. Хотя некоторые рассказы преодолевают этот стереотип, позволяя увидеть в тролле благодарность, любовь или тоску, многие другие используют безобразное тело как почти безошибочный знак злой природы. «Подменыши» усиливают представление о неизменной сущности, не поддающейся воспитанию, а утверждение, будто тролли понимают только силу, рискует оправдать отказ от диалога с теми, кого заранее признали неисправимыми. Гендерные и социальные решения также часто принадлежат своей эпохе: наградой героине или герою почти неизменно становится брак, царственный статус воспринимается как естественная вершина судьбы, а восстановление справедливости редко затрагивает саму сословную структуру. Женские персонажи нередко обладают проницательностью и мужеством, но их счастье все же завершается выбором супруга или признанием при дворе.

Наиболее серьезный вопрос вызывает религиозный синкретизм. Читатель, не различающий литературную условность и христианское учение, может принять ниссе, фей и духов-хранителей за элементы единой богословской картины мира. В действительности антология отражает фольклорное воображение, в котором церковные образы сосуществуют с мифологическими существами без систематического согласования. Это не недостаток искусства, но ограничение для богословского использования. Не следует превращать Бауэровских троллей в буквальную демонологию или приписывать сказочным законам статус христианского учения о провидении. Напротив, плодотворное чтение требует различения: где повествование выражает действительно христианскую нравственную интуицию, где сохраняет следы народных верований, а где создает чисто поэтический образ.

Несмотря на эти оговорки, «Среди эльфов и троллей» представляет собой значительное произведение не только книжного искусства, но и нравственного воображения. Его лучшая мысль состоит в том, что человек раскрывается на границе миров: когда встречает чужого, входит в темный лес, слышит просьбу о помощи, получает власть, сталкивается с сокровищем или вынужден выбирать между выгодой и данным словом. Сказки не предлагают завершенной теологии, но создают пространство, в котором богословский вопрос становится неизбежным: каким должно быть сердце, чтобы среди чар, страха и обмана сохранить способность к истине и любви? Ответ сборника не исчерпывается назиданием. Он воплощен в маленьком свете на темном фоне, в добром поступке, вплетенном в ткань зла, в ребенке перед громадой горы и в слове, которое человек хранит даже тогда, когда, казалось бы, никто значительный его не услышит.