Старшов - Поэма Джона Мильтона «Потерянный рай»

Монография Евгения Старшова посвящена одному из наиболее сложных произведений европейской христианской литературы — поэме Джона Мильтона «Потерянный рай». Уже само соединение литературоведческого исследования с заявленным в подзаголовке «православно-догматическим взглядом» определяет необычный характер работы. Автор не ограничивается изучением поэтики, жанра, образной системы и исторического контекста английского эпоса, а стремится проверить изображённую Мильтоном священную историю в свете Священного Писания, восточной и западной патристики и систематического православного богословия. Такое направление анализа объясняется его принципиальным несогласием с влиятельной традицией прочтения «Потерянного рая» как апологии революционного сатанинского бунта. По убеждению Старшова, политически ориентированная критика превратила сатану в главного героя поэмы, Бога — в небесного тирана, а само произведение — в аллегорию Английской революции, не принимая всерьёз христианские убеждения Мильтона и общий сотериологический замысел его эпоса.

Книга выросла из диссертационного исследования, которое автор первоначально готовил в области зарубежной литературы, а затем перерабатывал после получения богословского образования. Обстоятельствам этой многолетней работы посвящено пространное «Предуведомление». Старшов рассказывает о конфликте между литературоведческим и богословским пониманием предмета, о неоднократных переработках диссертации и затруднениях с её академической классификацией. Этот автобиографический раздел помогает понять внутреннюю мотивацию автора: перед нами не нейтральное описание историографии, а итог длительной личной полемики за право рассматривать религиозное произведение в его собственных богословских координатах. Вместе с тем объём и эмоциональность «Предуведомления» не всегда работают на основную тему. Рассказ о неудавшихся защитах, противоречивых рецензиях и разногласиях с научными руководителями занимает место, которое можно было бы использовать для более строгого определения метода и критериев догматического анализа.

Основной тезис исследования сформулирован во введении: распространённая теория о том, что «Потерянный рай» представляет собой отображение Английской революции, а сатана воплощает революционное свободолюбие, является необоснованной. Автор не отрицает ни участия Мильтона в революции, ни политического характера его публицистики, ни его защиты права народа низлагать тирана. Он возражает против прямого переноса этой позиции на структуру поэмы. Исторический Мильтон мог оправдывать сопротивление земному монарху, но из этого не следует, что он считал бунт против Бога нравственно законным. Напротив, небесный мятеж изображён как результат гордыни, зависти и отказа творения признать своё место перед Творцом. Сатана наделён риторической мощью и драматическим обаянием, однако эстетическая выразительность персонажа не равнозначна авторскому одобрению его целей.

Старшов определяет свою работу как первую попытку детального рассмотрения образности «Потерянного рая» именно с богословской точки зрения. Он заявляет: «Данная работа — первая попытка детального рассмотрения образности “Потерянного рая” Джона Мильтона с богословской точки зрения». Задача исследования состоит не в вынесении Мильтону общего вероучительного приговора, а в последовательном сопоставлении отдельных элементов поэтического мира с догматическими представлениями Церкви. Автор выясняет, где Мильтон следует Писанию, где опирается на западную или восточную патристику, где использует античную мифологию и где допускает собственное поэтическое построение. При этом сравнительный материал чрезвычайно широк: привлекаются произведения Августина, Афанасия Александрийского, Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Кирилла Александрийского, Кирилла Иерусалимского, Иоанна Дамаскина, Дионисия Ареопагита и других церковных авторов.

Первая глава создаёт историко-литературную основу дальнейшего исследования. Вначале Старшов рассматривает русскую и зарубежную историографию Мильтона. Особое внимание уделяется советским работам Романа Самарина, Александра Аникста и Александра Чамеева. Автор признаёт их вклад в отечественное мильтоноведение, но считает, что они переоценивали политическое содержание поэмы и недостаточно учитывали её религиозно-нравственную направленность. Особенно настойчиво он полемизирует с трактовкой сатаны как истинного героя произведения, «нерва» и жизнетворного начала его художественного мира. Подобные интерпретации, по Старшову, восходят к романтическому восхищению мятежным персонажем, получили идеологическое подкрепление в революционной критике и затем стали почти самоочевидными в советском литературоведении.

Историографический обзор показывает, что взгляд на сатану как на центральную фигуру поэмы действительно имеет длительную историю. Его предпосылки обнаруживаются у Блейка и Шелли, а позднее развиваются в психологических, политических и романтических интерпретациях. Однако Старшов справедливо настаивает на различении нескольких уровней: сюжетной заметности персонажа, художественной энергии его речей, читательской симпатии и итоговой авторской оценки. Сатана может доминировать в первых книгах и оставаться одним из наиболее выразительных персонажей, не становясь носителем истины. Его героический язык постепенно обнаруживает внутреннюю пустоту: обещанная свобода превращается в рабство гордыне, величие — в зависть, борьба — в неспособность существовать иначе, чем разрушая чужое благо.

После историографии автор обращается к религиозному фактору Английской революции XVII века. Этот раздел должен показать, что политическая борьба эпохи была неотделима от конфессиональных конфликтов. Речь идёт о противостоянии монархии и парламента, различных направлений английского протестантизма, сторонников епископального устройства и пуритан, а также о страхе перед восстановлением католического влияния. Мильтон формировался в атмосфере, где богословские вопросы одновременно имели политическое значение. Его антиепископальная публицистика, защита свободы печати, полемика о разводе, оправдание казни Карла I и борьба против папизма составляли части единой программы религиозной и гражданской свободы.

Сильной стороной раздела является стремление вернуть религии самостоятельное значение в истории Английской революции. Автор возражает против объяснения событий исключительно классовыми или экономическими причинами и показывает, что для участников конфликта споры о Церкви, богослужении, Писании и власти монарха были реальными вопросами веры. Однако изложение имеет выраженную конфессионально-полемическую направленность. Католицизм нередко предстаёт преимущественно как скрытая политическая экспансия «папизма», тогда как сложность английской конфессиональной истории и разнообразие католических позиций раскрыты недостаточно. В ряде мест автор воспроизводит протестантскую полемическую оптику самого Мильтона почти без исторической дистанции.

Биографический раздел прослеживает путь Мильтона от образования и ранних поэтических опытов до политической деятельности, слепоты и создания поздних произведений. Старшов подчёркивает серьёзность его классической и богословской подготовки, знание языков, знакомство с Писанием и патристической традицией. Мильтон некоторое время готовился к церковному служению, хотя затем отказался от сана из-за неприятия епископального устройства и церковного контроля над совестью. Этот факт важен для авторской концепции: создатель «Потерянного рая» рассматривается не как поэт, случайно воспользовавшийся библейским сюжетом, а как религиозный мыслитель, сознательно вступивший в область христианской космологии, антропологии и сотериологии.

Политическая биография Мильтона не замалчивается. Старшов подробно говорит о его службе Латинским секретарём при республиканском правительстве, поддержке Кромвеля, оправдании цареубийства и защите революционного строя. Но эти обстоятельства не превращаются в универсальный ключ к поэме. Автор справедливо замечает, что отношение к земному тирану нельзя механически переносить на Бога: в христианской системе координат абсолютная власть Творца отличается от незаконного самовластия человеческого правителя. Именно сатана, а не Бог, в поэме присваивает себе титулы императора и султана, строит деспотическую иерархию ада и манипулирует своими сторонниками.

Раздел о жанровом своеобразии рассматривает «Потерянный рай» как христианский библейский эпос, соединяющий античную эпическую форму с материалом Священной истории. Мильтон наследует Гомеру и Вергилию, использует эпические сравнения, каталоги, военные советы, путешествия и масштабные космологические картины, но преобразует их в соответствии с христианской темой. В центре находится не военный подвиг героя и не основание государства, а грехопадение человечества и начало пути к искуплению. Истинный героизм определяется не физической силой и славой, а послушанием, жертвой и способностью противостоять злу. Поэтому парадоксальное величие сатанинских речей постепенно уступает место другому типу величия — смирению Сына, добровольно принимающего миссию спасения.

В разделе об отношении Мильтона к ереси и католицизму анализируются его представления о свободе религиозной совести. Мильтон отвергал принуждение в вопросах веры и считал право самостоятельного чтения Писания важнейшей гарантией христианской свободы. Вместе с тем его терпимость не распространялась в полной мере на католицизм, который он воспринимал не только как ошибочное вероучение, но и как политическую систему подчинения совести папской власти. Старшов видит в этой позиции последовательное продолжение английской Реформации, хотя для современной исторической оценки необходимо яснее различать богословскую полемику, политический страх и конфессиональные стереотипы XVII века.

Вторая глава посвящена духовному миру поэмы и составляет богословское ядро исследования. Первый раздел рассматривает образ Бога. Автор начинает с критики тезиса о мильтоновском Боге как суровом пуританском монархе и литературном портрете Карла I. Он подчёркивает правосудие Бога и догматическую связь правды с Его святостью: нравственный закон дан творению не вследствие деспотического произвола, а как выражение благого порядка. Нарушение закона влечёт наказание, но сам Бог принимает на Себя последствия человеческого падения в жертве Сына. Поэтому картина Божества не может быть сведена к образу тирана.

Старшов пишет: «Бог одновременно является и Законодателем и Судией». Однако суд в его понимании неотделим от милосердия. Важнейшим аргументом служит сцена небесного совета, где Сын добровольно предлагает Себя ради спасения падшего человечества. Бог не требует от твари того, чего Сам не готов понести в деле искупления. Эта мысль позволяет автору противопоставить Божественную власть сатанинской: первая созидает, дарует бытие и спасает, вторая стремится подчинить и уничтожить.

Исследователь сопоставляет изображение Отца, Сына и Святого Духа с православным учением о Троице. Он считает, что Отец и Сын представлены в поэме достаточно объёмно, тогда как образ Святого Духа выражен значительно слабее. Старшов объясняет это неустойчивостью собственных богословских взглядов Мильтона. В итоговом выводе он всё же утверждает, что Троица и её ипостаси изображены в основном догматически правильно. Это один из наиболее спорных тезисов монографии. Мильтоновское богословие содержит заметные субординационистские тенденции, особенно в отношении Сына, а вопрос об авторстве и значении трактата «О христианском учении» остаётся принципиальным для интерпретации его взглядов. Автор замечает отдельные трудности, но в целом стремится гармонизировать Мильтона с никейским православием сильнее, чем позволяет исторический материал.

Раздел об ангелах и демонах исследует происхождение, природу, иерархию и свободу духовных существ. Старшов показывает, что Мильтон не ограничивается библейскими упоминаниями, но использует позднеантичную и святоотеческую ангелологию. Ангелы сотворены Богом до видимого мира, обладают разумом, волей и способностью к нравственному выбору. Они не являются божествами и не существуют независимо от Творца. Именно свобода делает возможным их падение: зло не принадлежит ангельской природе как таковой, а возникает вследствие неправильного употребления воли.

Автор сопоставляет мильтоновскую иерархию с корпусом Дионисия Ареопагита, произведениями Иоанна Дамаскина, Августина и других церковных учителей. Поэтическая картина небесных воинств в общих чертах соответствует христианской традиции, хотя Мильтон свободно преобразует отдельные чины и военные функции ангелов. Подобные отступления Старшов обычно оценивает как художественно допустимые, если они не затрагивают основополагающего учения о сотворённости духов и их зависимости от Бога.

Центральным для всей книги является раздел об образе Люцифера. Старшов последовательно разрушает романтическую модель сатаны как героя свободы. Его Люцифер рационален, красноречив и первоначально величествен, но живёт в иллюзорном мире. Он знает о своей сотворённости, но желает поставить себя на один уровень с Творцом. Его мятеж оказывается не борьбой с объективной тиранией, а отказом признать истину собственного бытия. Автор подчёркивает трагическую иронию положения персонажа: Люцифер считает себя свободным, тогда как в действительности становится рабом собственной гордыни и исполняет роль, которая в конечном счёте включается в превышающий его замысел Провидения.

Особенно убедителен анализ внутренней деградации сатаны. Падение понимается не только как перемещение с неба в ад, но как разрушение личности. Люцифер всё меньше способен любить, радоваться чужому благу и воспринимать действительность без искажения. Его свобода становится чистым отрицанием. Даже когда он осознаёт собственное состояние, гордыня не позволяет ему покаяться. Вред, причинённый другому, превращается для него в единственный источник облегчения. Старшов справедливо показывает, что подобная фигура может быть психологически сложной и эстетически впечатляющей, но не является положительным героем.

В разделе о бунте ангелов исследуются причины и последовательность небесной войны. Мильтон связывает восстание с возвышением Сына и нежеланием Люцифера признать Его власть. Старшов сопоставляет этот сюжет с патристическими представлениями о падении духов, обращая внимание на отсутствие в Библии цельного повествования о небесной войне. Поэт соединяет отдельные места Исайи, Иезекииля, Евангелия и Апокалипсиса с позднейшей церковной традицией. Поэтому описание битв, небесного оружия и падения мятежников является художественной реконструкцией, а не простым переложением канонического текста.

Образы Греха и Смерти анализируются как аллегорические и одновременно квазиличностные силы. Мильтон представляет Грех дочерью сатаны, а Смерть — их чудовищным порождением. Старшов называет это описание смелым, но считает, что его основная логика соответствует христианскому пониманию связи между дьяволом, грехом и смертью. Грех входит в мир через свободное отпадение, а смерть становится его следствием. Вместе с тем буквальная генеалогия этих фигур не имеет догматического статуса и принадлежит области барочной поэтической мифологии.

Третья глава переносит анализ из духовного мира в материальный. В разделе о сотворении мира Старшов показывает, что Мильтон следует библейскому порядку творения, но допускает важное расхождение с церковным учением. Поэт говорит о создании мира из некоей первичной материи или протосубстанции, тогда как христианская догматика утверждает творение из ничего. Автор подробно привлекает Василия Великого и других отцов, доказывая, что вечная материя либо стала бы совечной Богу, либо ограничила бы Его всемогущество. В заключении он ясно фиксирует этот результат: «В отображении творения материального мира только по одной главной позиции он расходится с учением Церкви, полагая, что мир сотворён Богом из некоей праматерии».

Это наблюдение демонстрирует сильную сторону метода Старшова: он не объявляет Мильтона безусловно православным и способен зафиксировать реальное догматическое различие. Однако понятие творения из ничего рассматривается преимущественно через компилятивные свидетельства святоотеческих и учебно-догматических источников. Более глубокий анализ мильтоновской метафизики материи и её связи с его возможным христианским материализмом сделал бы вывод существенно убедительнее.

Образы Адама и Евы исследуются через темы сотворения человека, образа Божия, пола, брака, труда и райского состояния. Человек у Мильтона является венцом видимого мира и получает свободу, без которой невозможно нравственное совершенство. Заповедь о древе познания создаёт реальную возможность послушания: если бы нарушение было невозможно, верность человека не имела бы нравственной ценности. Поэтому Бог допускает искушение, но не является причиной греха.

Старшов уделяет внимание телесности первых людей. Он подчёркивает, что их супружеская любовь в раю изображена как чистая и благословенная. Тем самым Мильтон не связывает половую близость с самим грехопадением, следуя той линии западного богословия, которая признаёт брачную жизнь частью первоначального замысла о человеке. Автор сопоставляет это с патристическими мнениями, не скрывая существования различных подходов к вопросу о размножении до падения.

Искушение первых людей рассматривается как последовательный процесс. Сатана не просто предлагает плод, а воздействует на уже возникшие движения тщеславия, любопытства и желания независимости. Ева поддаётся обещанию стать богоподобной без Бога. Падение Адама имеет иной психологический характер: он не вполне обманут, но сознательно разделяет участь Евы, не желая жить без неё. Старшов видит в этой трактовке влияние западной, прежде всего августиновской, традиции. Она подчёркивает личную свободу обоих прародителей и одновременно различает формы их ответственности.

Последствия падения показаны на телесном, душевном и космическом уровнях. Гармония разума, воли и желания нарушается; любовь смешивается с похотью и взаимным обвинением; природа утрачивает первоначальное благоустройство; смерть входит в человеческую историю. Старшов сопоставляет эту картину с учением о первородном грехе. Он приводит мильтоновские строки о том, что проступок Адама передаёт потомкам повреждение и порождает новые злодеяния. Поэма в его интерпретации сохраняет центральную христианскую логику: грех одного человека распространяется на человеческий род, но послушание Нового Адама открывает путь к искуплению.

Третий раздел главы рассматривает другие образы и события Священной истории. Архангел Михаил открывает Адаму будущее человечества — убийство Авеля, потоп, патриархальную историю, исход, закон, царство и пророческое ожидание. История после рая не является линейным нравственным прогрессом. Она полна насилия, идолопоклонства, войн и социальных катастроф, но одновременно направляется к пришествию Христа. Старшов справедливо видит в последних книгах поэмы философско-поэтическое обобщение человеческой истории: свобода порождает трагедию, но Провидение не оставляет мир внутри этой трагедии.

Сотериологический центр поэмы составляет добровольная жертва Сына. Мильтон истолковывает искупление преимущественно в юридических категориях: нарушенный закон требует удовлетворения, и Сын принимает наказание вместо людей. Старшов отмечает, что такой подход более характерен для западного богословия, хотя отдельные его элементы встречаются и у православных авторов. Это важное и в целом корректное различение, но оно нуждалось бы в более подробном раскрытии. Восточная традиция описывает спасение также как победу над смертью, исцеление повреждённой природы, восстановление образа Божия и обожение; сопоставление этих моделей позволило бы точнее определить границы богословия Мильтона.

Заключение систематизирует результаты исследования. Автор вновь отвергает политико-аллегорическое понимание поэмы как гимна сатанинскому восстанию. Он утверждает: «Предыдущая теория о том, что эта поэма есть иносказательное отображение английской революции, признается автором необоснованной». Мильтон представлен как верующий христианский мыслитель, не отождествлявший революционную борьбу против земного монарха с восстанием творения против Бога. Поэма изображает сатану злодеем, опьянённым горечью поражения, тогда как Бог раскрывается как Творец, Судия и источник спасения.

Общий результат сформулирован Старшовым следующим образом: «Данная работа — первая попытка детального рассмотрения образности “Потерянного рая” Джона Мильтона с богословской точки зрения». В качестве главного достижения он видит установление тесной связи поэмы не только с Библией, но и со Священным Преданием. Мильтон, отдававший протестантский приоритет Писанию, тем не менее пользовался патристическим наследием значительно шире, чем можно было бы ожидать. При решении отдельных вопросов он мог приближаться то к восточной, то к западной богословской традиции.

Приложение сопоставляет Джона Мильтона и Томаса Гоббса. На первый взгляд эти мыслители выступают антагонистами: Мильтон защищает гражданскую и религиозную свободу, оправдывает сопротивление тирании и ограничивает власть духовенства; Гоббс ставит во главу угла государственный суверенитет и подчиняет церковные структуры гражданской власти. Однако Старшов обнаруживает между ними и точки соприкосновения: антипапизм, неприятие независимой церковной юрисдикции, интерес к происхождению власти и стремление предотвратить религиозную гражданскую войну. Приложение расширяет интеллектуальный контекст книги, хотя его связь с основной догматической интерпретацией поэмы остаётся несколько внешней.

Сильнейшей стороной монографии является возвращение религиозной серьёзности произведению Мильтона. Старшов убедительно показывает, что библейский сюжет нельзя считать только оболочкой политической аллегории. Для Мильтона вопросы свободы, послушания, греха, Провидения и искупления обладали самостоятельным богословским значением. Исторический контекст помогает понять поэму, но не исчерпывает её. Особенно важна критика смешения выразительности сатаны с авторской симпатией к нему. Внутренняя динамика персонажа — от архангельского величия к зависти, лжи, змеиному унижению и неспособности к покаянию — действительно противоречит его героизации.

Заслуживает высокой оценки непосредственная работа с английским оригиналом. Автор приводит мильтоновские строки и сопровождает их русским переводом, что позволяет проверять смысловые акценты и не зависеть полностью от одного переводчика. Полезен и широкий патристический материал: сопоставление с Августином, Афанасием, каппадокийцами, Иоанном Златоустом, Иоанном Дамаскиным и другими церковными авторами раскрывает богословские традиции, на фоне которых формировался христианский эпос XVII века.

В то же время православно-догматический метод Старшова порождает серьёзные ограничения. Православная догматика используется как внешняя норма, по которой отдельные положения поэмы распределяются на правильные, ошибочные и художественно допустимые. Такой подход закономерен для конфессионального исследования, но недостаточен для исторического понимания Мильтона. Поэт принадлежал радикальной английской Реформации, критически относился к институциональной церковности и формировал собственную, далеко не во всём ортодоксальную систему. Его необходимо оценивать не только по степени совпадения с позднейшими православными руководствами, но и в контексте протестантской экзегезы, пуританской культуры, раннемодерной библейской филологии и неортодоксальных течений XVII века.

Особенно уязвим вывод о в целом догматически правильном изображении Троицы. Сам автор признаёт слабую представленность Святого Духа и неустойчивость взглядов Мильтона. Но проблема глубже: отношения Отца и Сына в поэме допускают субординационистское прочтение, а связанный с именем Мильтона трактат «О христианском учении» содержит положения, трудно совместимые с никейским учением о единосущии. Поэтому согласование мильтоновской теологии с православной триадологией требует гораздо более осторожных формулировок.

Не вполне равноценны и используемые источники. Наряду с классическими текстами и серьёзными исследованиями автор обращается к старым учебным изданиям, дореволюционным и советским компиляциям, популярным публикациям и электронным ресурсам начала 2000-х годов. Часть библиографии к моменту выхода книги уже не отражала современного состояния международного мильтоноведения. Полемика с советскими авторами занимает непропорционально большое место, тогда как современные англоязычные дискуссии об авторстве «О христианском учении», свободе воли, материальности духов, гендерной антропологии и республиканизме Мильтона представлены значительно слабее.

Исторические разделы также требуют критического чтения. Религиозный фактор Английской революции справедливо восстановлен в своих правах, однако католицизм нередко описывается преимущественно в терминах экспансии, заговора и политической угрозы. Подобная оптика соответствует полемическому сознанию английских протестантов XVII века, но современный исследователь должен не только воспроизводить её, но и анализировать. Иначе конфессиональные страхи эпохи рискуют превратиться в собственную позицию автора.

Стиль монографии сочетает научное изложение с публицистической полемикой. В наиболее удачных местах эмоциональная вовлечённость придаёт тексту ясность и энергию. Однако резкие характеристики оппонентов, подробности академических конфликтов и стремление окончательно опровергнуть «советское» прочтение иногда сужают перспективу. Романтическая и политическая интерпретации сатаны не обязательно сводятся к идеологической ошибке: они могут выявлять реальную художественную неоднозначность поэмы, не утверждая, что сам Мильтон нравственно оправдывал бунт. Более продуктивным было бы не полное устранение этих прочтений, а объяснение того, почему мильтоновская поэтика вообще сделала их возможными.

Книга адресована прежде всего читателям, интересующимся христианским содержанием мировой литературы, православным богословам, студентам филологических и теологических специальностей, преподавателям зарубежной литературы и исследователям рецепции Библии. Она будет полезна как подробный путеводитель по основным догматическим темам «Потерянного рая»: учению о Боге, ангелологии, демонологии, творению, антропологии, грехопадению и искуплению. Особенно ценна она для тех, кто знаком с поэмой преимущественно через представление о сатане-бунтаре и желает увидеть её общий христианский замысел.

Итоговая оценка труда должна быть двойственной. Перед нами содержательная, добросовестно документированная и внутренне цельная попытка прочесть «Потерянный рай» как «богословие в стихах». Автор убедительно доказывает, что сатана у Мильтона не является нравственным героем, Бог не сводится к маске земного монарха, а история падения направлена к искуплению во Христе. Вместе с тем заявленная православно-догматическая перспектива временами приводит к чрезмерной гармонизации Мильтона с церковным учением и к недооценке его неортодоксальности. Поэтому книгу Старшова лучше воспринимать не как окончательный богословский приговор поэме, а как аргументированное конфессиональное прочтение, возвращающее в дискуссию незаслуженно вытеснённое измерение. Именно в этом качестве она представляет реальный интерес: заставляет читать Мильтона не только как политического поэта революции и создателя величественного сатанинского образа, но как христианского мыслителя, пытавшегося посредством эпической поэзии осмыслить свободу, зло, падение и надежду на возвращение утраченного рая.