Стотт - 1 Послание Тимофею

Книга Джона Р. У. Стотта «Первое послание к Тимофею и Послание к Титу: Жизнь поместной церкви» принадлежит к зрелому периоду служения одного из наиболее влиятельных евангельских богословов и проповедников XX века. Английское издание вышло в 1996 году в серии The Bible Speaks Today, русский перевод был опубликован издательством «Мирт» в 2005 году. Однако происхождение книги связано с гораздо более продолжительной историей: Стотт обращался к Пастырским посланиям в проповедях еще в 1960-е годы, преподавал их в Евангельской богословской семинарии Святой Троицы в 1972 году, а затем использовал Первое послание к Тимофею на миссионерских конференциях в Австралии и Восточной Африке. Поэтому перед нами не результат кратковременной экзегетической работы, а итог многолетнего пастырского, миссионерского и богословского размышления. Особенно важно признание самого автора, что в молодости он мысленно садился рядом с Тимофеем и Титом, слушая наставления апостола, тогда как в старости ему стало естественнее смотреть на церковь с позиции Павла, обеспокоенного судьбой Евангелия после ухода старшего поколения. Эта перемена перспективы определяет тон книги: Стотт пишет не только как толкователь древнего текста, но и как служитель, размышляющий о преемственности веры, подготовке руководителей и сохранении церковной верности в эпоху культурной нестабильности.

Ближайшим богословским контекстом труда является кризис понятия истины в поздней культуре XX века. Стотт воспринимает постмодернизм как оправданную реакцию на чрезмерную веру Просвещения в автономный разум и технический прогресс, но одновременно видит в нем переход от критики рационалистической самоуверенности к отрицанию объективной истины вообще. В таком мире вера превращается в частное предпочтение, всякая претензия на универсальность воспринимается как интеллектуальное насилие, а миссионерское свидетельство — как недопустимое посягательство на чужую идентичность. Пастырские послания звучат для Стотта как радикальная альтернатива подобному релятивизму, поскольку Павел говорит не о собственной духовной версии действительности, а об открытой Богом «истине», «вере», «здравом учении» и «истинном слове». Главная проблема книги поэтому заключается не просто в объяснении отдельных церковных правил, но в установлении правильного отношения между апостольской истиной и исторической жизнью Церкви. Как сохранить неизменное содержание веры, не превращая его в мертвую формулу? Как применить апостольское наставление в изменившейся культуре, не растворяя его в субъективных предпочтениях? Как соединить ортодоксию, нравственность, богослужение, руководство, социальную ответственность и миссию? Все дальнейшее толкование Стотта подчинено ответу на эти вопросы.

Метод автора соответствует общей программе серии «Библия говорит сегодня»: точно объяснить библейский текст, связать его с современной жизнью и сделать изложение доступным и увлекательным. Книга не является техническим комментарием в строгом смысле, хотя Стотт постоянно обращается к греческой лексике, историческому контексту, вариантам перевода и широкой научной литературе. Не является она и собранием проповедей, потому что практическое применение никогда не отделяется здесь от внимательной экзегезы. Автор движется от текста к его богословской структуре, затем сопоставляет выводы с другими книгами Писания, обращается к истории толкования — особенно к Кальвину, реформатской традиции и современным комментаторам — и лишь после этого формулирует церковное применение. Его основная герменевтическая установка состоит в необходимости различать данное Богом откровение и культурную форму, в которой оно впервые было выражено. Однако это различение не должно становиться предлогом для устранения неудобных текстов. Стотт стремится осуществлять «культурный перенос»: сохранять богословский принцип и искать соответствующую ему форму в новой ситуации. В основе метода лежит убеждение, что церковь не создает апостольскую истину, а принимает, хранит, воплощает и передает ее. Отсюда один из важнейших тезисов книги: «Истинное апостольское наследие состоит не в последовательности его передачи, но в самом учении, передаваемом от поколения к поколению».

Прежде чем перейти к толкованию посланий, Стотт посвящает значительный раздел вопросу об их подлинности. Начиная с Фридриха Шлейермахера и Фердинанда Христиана Баура, критическая традиция часто отрицала авторство Павла, указывая на трудность согласования описываемых событий с книгой Деяний, необычную лексику, предполагаемое развитие церковных структур, отличия в богословии и более «буржуазный» характер этики. Стотт последовательно рассматривает каждую группу аргументов. Внутреннее свидетельство он видит в личных воспоминаниях, обращениях к Тимофею и Титу, именах сотрудников, указаниях относительно путешествий, рукоположения, здоровья и возраста адресатов. Внешнее свидетельство обнаруживается в раннем и почти всеобщем принятии Пастырских посланий Церковью, включая их использование Климентом Римским, Игнатием, Поликарпом и Иринеем. Лингвистические различия автор объясняет изменением тематики, адресатов, возраста Павла, использованием раннехристианских гимнов и вероисповедных формул, а также возможным участием секретаря. Он допускает, что секретарь — возможно, Лука или Тихик — мог не просто механически записывать диктовку, но редактировать стиль и выражать мысли апостола собственными словами, тогда как Павел сохранял контроль над содержанием и окончательно утверждал письмо.

Стотт отвергает гипотезу благочестивой псевдонимности не только по историческим, но и по нравственным основаниям. Если неизвестный церковный деятель сознательно выдавал собственные наставления за слова Павла, подробно имитировал его личные отношения и сообщал о намерениях, которых Павел не имел, то такое произведение трудно отделить от литературного обмана. Для автора особенно неприемлемо предположение, что Церковь могла сознательно использовать ложную атрибуцию ради защиты истины. В итоге он признает аргументы против традиционного авторства серьезными, но не решающими, а наиболее вероятной считает модель, согласно которой Павел написал послания в конце жизни при существенной литературной помощи верного секретаря. Этот вводный раздел важен не только как защита консервативной позиции. Он показывает, почему для Стотта авторство связано с богословским авторитетом: речь идет не просто о том, кто физически держал перо, а о том, является ли текст свидетельством назначенного Христом апостола или позднейшей церковной реконструкцией его наследия.

Толкование Первого послания к Тимофею начинается с краткого портрета адресата. Тимофей предстает молодым, робким, физически слабым, возможно, внутренне неуверенным человеком, которому поручено сложное служение в Эфесе. Его авторитет основан не на темпераменте, возрасте или административной силе, а на апостольском поручении и благодати Божьей. Послание адресовано лично ему, но предназначено для публичного руководства общиной. Уже приветствие соединяет личное и церковное: Павел — апостол по повелению Бога, Тимофей — его истинный сын в вере, а благодать, милость и мир образуют духовную среду их общего служения. Такое начало позволяет Стотту показать, что церковное руководство не является ни безличной бюрократией, ни самовластным проявлением харизмы. Оно укоренено в Божьем призвании, апостольском учении, духовном отцовстве и отношениях доверия.

Первая глава посвящена апостольскому учению и противостоянию лжеучителям. Их ошибка заключается не в недостатке интеллектуальной любознательности, а в замене Божьего откровения бесконечными генеалогиями, мифами и спекуляциями. Подобное учение не созидает Божьего домостроительства в вере, но производит споры, самомнение и разделение. Стотт выразительно формулирует противоположность двух типов религиозной речи: «Беспочвенные споры вызывают сомнения, тогда как откровение Божие пробуждает веру». При этом критерием истины служит не только формальная правильность положений, но их нравственный плод: цель апостольского наставления — любовь от чистого сердца, доброй совести и нелицемерной веры. Ошибка эфесских учителей особенно проявлялась в неправильном использовании закона. Опираясь на реформатскую традицию, Стотт рассматривает наказующую, сдерживающую и воспитательную функции закона. Закон разоблачает грех, ограничивает зло и наставляет искупленного человека в послушании; он не противостоит Евангелию, если используется согласно своему назначению.

Рассуждение о законе переходит в исповедание Павла о милости. Апостол был хулителем, гонителем и обидчиком, однако Христос укрепил его и поставил на служение. Слова о том, что Христос пришел в мир спасти грешников, Стотт рассматривает как концентрированное изложение Благой вести: Христос является ее автором и содержанием, мир — пространством миссии, грешники — объектом спасения, а спасение — целью воплощения. Павел становится образцом долготерпения Христа и источником надежды для людей, кажущихся безнадежными. В конце главы Тимофей призывается подвизаться как добрый воин, сохраняя веру и добрую совесть. Стотт особенно подчеркивает связь доктринального и нравственного отступления: сознательное подавление совести со временем разрушает способность держаться истины. Поэтому церковная борьба с ересью не может ограничиваться интеллектуальным опровержением; она требует святости от самого защитника веры. Отлучение Именея и Александра истолковывается как суровая, но восстановительная дисциплина, последняя цель которой — не уничтожение согрешившего, а его покаяние.

Вторая глава переносит внимание к богослужебному собранию. Первенство отдается общей молитве за всех людей, включая царей и начальствующих. Для первых христиан молитва за власть имела особое значение, поскольку речь шла не о дружественном христианском государстве, а нередко о языческой и враждебной империи. Просьба о тихой и безмятежной жизни не означает стремления к религиозному комфорту; общественный мир должен создать пространство для благочестия, свидетельства и миссии. Универсальный охват молитвы связан с универсальным масштабом Евангелия: Бог желает спасения людей, существует один Бог, один Посредник между Богом и людьми и один искупительный дар Христа. Отсюда Стотт выводит критику религиозного плюрализма и основание всемирной миссии. Единственность Бога и уникальность Христа не сужают христианское свидетельство, а требуют обращения ко всем народам. Нельзя догматически ограничивать предложение спасения тем или иным кругом, поскольку искупительная весть должна быть провозглашена каждому.

Самой спорной частью главы является толкование наставлений мужчинам и женщинам. Стотт отклоняет как прямое механическое перенесение всех культурных форм первого века, так и объявление всего отрывка временным и потому необязательным. Мужчины должны молиться без гнева и распрей; поднятые руки являются культурной формой, тогда как чистота и мир — постоянным принципом. Женщинам надлежит украшать себя скромностью и добрыми делами; запрет дорогих причесок и украшений не требует безвкусия, но обличает демонстративную роскошь. Гораздо сложнее запрет женщине учить и властвовать над мужчиной. Стотт полагает, что павловская аргументация из порядка творения указывает на постоянный принцип мужского главенства, но не считает обязательным абсолютное отстранение женщин от всякого учительства. В его модели культурного переноса женщины могут учить, если их служение не становится демонстративным отрицанием установленной Богом взаимодополнительности полов. Указание на спасение через чадородие он, хотя и осторожно, связывает с рождением Христа, потомка женщины, победившего змея. В завершение автор признает, что вопросы взаимодополнительности, власти и культурной формы остаются трудными и требуют дальнейшего размышления. Эта открытость несколько смягчает его комплементарную позицию, хотя не устраняет всех экзегетических вопросов.

Третья глава рассматривает пастырское служение и церковный надзор. Стотт показывает, что термины «епископ» и «пресвитер» в новозаветном употреблении обозначали одну и ту же группу служителей: первый подчеркивал функцию надзора, второй — достоинство старейшины. Поэтому позднейшая трехступенчатая иерархия епископов, пресвитеров и диаконов не должна автоматически переноситься в текст. Новый Завет утверждает необходимость пастырского руководства, но не устанавливает единственной обязательной для всех эпох административной формы. Основное внимание Павла направлено не на технику управления, а на характер служителя. Он должен быть непорочен, верен в браке, трезв, гостеприимен, кроток, свободен от пристрастия к алкоголю и деньгам, способен управлять собственной семьей, духовно зрел и уважаем внешними. Единственное прямо названное профессиональное дарование — способность учить. Тем самым Стотт противостоит церковной склонности выбирать руководителей по обаянию, образованию, деловой хватке или социальному положению. Пастырское призвание требует соединения характера, семейной испытанности, учительского дара и подтвержденной общиной зрелости.

Требования к диаконам также сосредоточены на нравственной надежности, семейной верности и испытанности. Стотт оставляет открытым вопрос, относится ли упоминание женщин в 1 Тим. 3:11 к женам диаконов или к женщинам-диаконам, признавая аргументы обеих сторон. Далее Павел объясняет назначение письма: Тимофей должен знать, как поступать в доме Божьем. Церковь определяется как дом Божий, церковь Бога живого и столп и утверждение истины. Стотт выражает взаимную зависимость общины и откровения в емкой формуле: «Церковь зависит в своем существовании от истины; сохранение и возвещение истины зависит от Церкви». Церковь не является источником истины, но призвана удерживать ее перед миром, подобно столпу, поднимающему над землей драгоценное свидетельство. Глава завершается раннехристианским исповеданием тайны благочестия — явлением Христа во плоти, оправданием в Духе, свидетельством ангелов, проповедью народам, верой мира и вознесением во славе. Таким образом, церковный порядок укореняется не в административной необходимости, а в христологическом исповедании.

Четвертая часть, охватывающая 1 Тим. 4:1–5:2, раскрывает практику руководства поместной церковью. Лжеучение описывается как сочетание обольщения, лицемерия и подавленной совести. Его видимым проявлением был аскетический запрет брака и пищи. Стотт противопоставляет этому библейское учение о творении: все сотворенное Богом хорошо и должно приниматься с благодарением, хотя утверждение благости творения не тождественно наивному лозунгу, будто все человеческие желания и практики хороши. Учение проверяется двумя критериями: прославляет ли оно Бога-Творца и производит ли благочестие. Тимофей должен питаться словами веры, отвергать пустые басни и упражняться в благочестии. Физическое упражнение имеет ограниченную пользу, тогда как благочестие охватывает нынешнюю и будущую жизнь. Христианская аскеза поэтому состоит не в презрении к творению, а в дисциплинированном посвящении себя Богу.

Особенно значимы наставления молодому руководителю. Тимофей не должен преодолевать недоверие к своей молодости административным давлением; ему следует стать образцом в слове, житии, любви, вере и чистоте. Стотт пишет: «Христиан можно повести за собой собственным примером, но не силой, не принуждением; нужен пример, которому они могут следовать, а не начальник, который приказывает». Центром служения должны быть публичное чтение Писания, увещание и учение. Дар, полученный Тимофеем при возложении рук, следует не пассивно хранить, а развивать в постоянном труде. Он должен быть поглощен своим призванием настолько, чтобы духовный рост был виден окружающим, и одновременно внимательно следить за собой и за учением. Эти два объекта пастырской бдительности неразделимы: руководитель может разрушить служение как нравственным падением, так и доктринальным заблуждением. Отношения с людьми разных возрастов должны строиться по образцу семьи: старших надлежит воспринимать как отцов и матерей, сверстников — как братьев и сестер, причем отношения с молодыми женщинами должны отличаться совершенной чистотой.

Пятая часть посвящена социальному служению. Рассуждение о вдовах дает Стотту возможность сформулировать принципы церковной помощи нуждающимся. Ответственность прежде всего несет семья: забота взрослых детей о родителях является выражением благочестия, благодарности и послушания. Церковь должна поддерживать тех, кто действительно одинок и лишен иных средств, но ее помощь не должна поощрять безответственность или разрушать достоинство получателя. Критерии включения вдов в особый список показывают, что церковное попечение предполагало не только материальное обеспечение, но и взаимное служение. Стотт не пытается механически воспроизвести древний порядок, но извлекает из него важные принципы: потребности следует тщательно различать, ресурсы направлять наиболее нуждающимся, семейную ответственность укреплять, а помощь оказывать так, чтобы человек оставался участником общины, а не превращался в пассивный объект благотворительности.

Наставления о пресвитерах касаются вознаграждения, обвинений, дисциплины и назначения на служение. Трудящиеся в слове и учении достойны материальной поддержки, но обвинение против руководителя должно приниматься лишь при наличии надежных свидетелей. Если же серьезный грех доказан и виновный упорствует, публичное обличение становится необходимым. При этом Стотт предостерегает как от сокрытия злоупотреблений ради репутации церкви, так и от разрушительной готовности поверить всякому слуху. Решения должны приниматься без предубеждения, фаворитизма и поспешности. Возложение рук требует осмотрительности, потому что внешняя привлекательность может скрывать слабость, а незаметный человек — обладать глубокой духовной силой. Завершает раздел наставление рабам. Стотт признает нравственную трудность отсутствия прямого требования немедленной отмены рабства, но видит в братстве верующего раба и верующего господина принцип, который подрывает рабовладельческую систему изнутри. Тем не менее непосредственной заботой Павла остается такое поведение христиан, при котором имя Божье и учение не подвергаются хуле.

Шестая глава рассматривает материальное богатство. Лжеучителя превратили благочестие в средство приобретения, связав религиозное влияние с финансовой выгодой. Апостол противопоставляет им благочестие с довольством. Человек ничего не принес в мир и ничего не может вынести из него; поэтому пища, одежда и кров достаточны для благодарной жизни. Стотт тщательно уточняет, что Павел называет корнем всевозможных зол не деньги как таковые, а любовь к деньгам. Богатство может стать источником гордости, ложной безопасности и духовной слепоты, но может быть принято и как дар Божий для наслаждения, щедрости и добрых дел. Христианский ответ состоит не в романтизации нищеты и не в оправдании роскоши, а в простоте, благодарности, довольстве и щедрости.

На фоне корыстолюбивых учителей Тимофей вновь называется человеком Божьим. Он должен убегать от зла, стремиться к праведности, благочестию, вере, любви, терпению и кротости, сражаться добрым подвигом веры и держаться вечной жизни. Для Стотта здесь соединяются нравственный, доктринальный и эсхатологический аспекты ученичества. Нельзя бороться за истину, пренебрегая святостью; нельзя стремиться к святости, оставаясь равнодушным к истине; нельзя подменять обе стороны религиозным переживанием. Богатым следует не надеяться на неверное богатство, но уповать на Бога, быть щедрыми и собирать сокровище для будущего. Послание завершается призывом хранить вверенный залог, то есть апостольскую веру, избегая пустословия и ложно именуемого знания. Так последняя глава возвращает читателя к исходной теме: материальное, нравственное и интеллектуальное искушения преодолеваются верностью полученной истине.

Переходя к Посланию к Титу, Стотт дает ему подзаголовок «Учение и обязанности». Если Первое послание к Тимофею сосредоточено на внутренней жизни общины, то Послание к Титу последовательно рассматривает церковь, дом и окружающий мир. В приветствии Павел представляет себя рабом Бога и апостолом Иисуса Христа ради веры избранных, познания истины, ведущей к благочестию, и надежды вечной жизни. Эти понятия образуют целостную картину христианского существования: вера принимает откровение, знание постигает его содержание, благочестие воплощает его в жизни, надежда устремляет человека к обещанному будущему. Именно поэтому Стотт утверждает: «Любое учение, которое не приводит к благочестию, заведомо ложное». Тит, язычник по происхождению и давний сотрудник Павла, оказывается подходящим посредником между апостолом и критскими общинами: он должен завершить начатое, поставить пресвитеров и утвердить церкви в истине.

Первая глава Послания к Титу противопоставляет истинных пресвитеров и лжеучителей. Пресвитер является Божьим домостроителем, поэтому должен быть безупречен в семье, характере, отношении к людям и обращении с материальными благами. Особенно важно, что он обязан держаться истинного слова, чтобы одновременно наставлять в здравом учении и обличать противящихся. Стотт метко выражает двойственность пастырского учительства: «Пастору нужно два голоса — одним он взывает к овцам, собирая их, а другим отпугивает волков и грабителей». Положительное научение без опровержения заблуждения оставляет общину беззащитной, но полемика без пастырского созидания превращает служение в бесплодную борьбу. Лжеучителя на Крите характеризуются как непокорные, пустословы и обманщики, разрушающие целые дома ради постыдной корысти. Стотт осторожно истолковывает резкое высказывание о критянах, не превращая этнический стереотип в обвинение всего народа: Евангелие уже создало на Крите людей, способных быть пресвитерами, а потому слова относятся прежде всего к лжеучителям и их последователям.

Вторая глава раскрывает связь между здравым учением и повседневным поведением различных групп: пожилых мужчин, пожилых женщин, молодых женщин, молодых мужчин, самого Тита и рабов. Стотт не скрывает культурной обусловленности некоторых рекомендаций, но показывает их миссионерскую направленность. Христиане должны жить так, чтобы слово Божье не подвергалось злословию, противник был посрамлен, а учение Бога Спасителя украшалось. Жизнь верующего не добавляет Евангелию истинности, но делает его нравственную красоту видимой либо, напротив, заслоняет ее. Особенно важен пример Тита: его учительство должно сопровождаться чистотой, достоинством и безупречностью речи. Руководитель не может требовать от других того, чего не воплощает сам.

Нравственные наставления укоренены в великом сотериологическом утверждении: явилась благодать Божья, спасительная для людей. Благодать у Стотта не только прощает, но и воспитывает; она образует «школу», в которой верующие учатся отвергать нечестие и жить целомудренно, праведно и благочестиво. Христианская жизнь располагается между двумя явлениями Христа: явлением благодати в воплощении и кресте и грядущим явлением славы. Первое освобождает от вины и власти беззакония, второе поддерживает надежду и ответственность. Христос отдал Себя, чтобы искупить народ и очистить его для ревности к добрым делам. Поэтому этика не является человеческим дополнением к Евангелию; она входит в цель искупления. Прошлая благодать и будущая слава создают дисциплинированную жизнь в настоящем.

Третья глава переносит христиан в общество. Они должны повиноваться властям, быть готовыми к добрым делам, не злословить, избегать сварливости и проявлять кротость ко всем людям. Подчинение не исчерпывает христианского гражданства: требуется активная готовность служить общему благу. Основанием кротости служит память о собственном прошлом. Верующие также некогда были несмысленными, непокорными, рабами страстей, жившими в зависти и взаимной ненависти. Поэтому социальная этика не может строиться на нравственном превосходстве над неверующими. Она возникает из пережитой милости.

Тит. 3:3–8 становится для Стотта одним из наиболее полных кратких изложений спасения. Потребность в спасении обусловлена грехом, виной и рабством; его источник — благость, человеколюбие и милость Бога; основание — не дела человеческой праведности, а спасительное явление Христа и Его жертва; путь — баня возрождения и обновление Святым Духом; цель — оправдание, усыновление и наследие вечной жизни; свидетельство — усердие в добрых делах. Автор показывает тринитарный характер спасения: Отец берет инициативу, Сын совершает искупление, Дух возрождает и обновляет. Одновременно присутствуют прошлое, настоящее и будущее: верующий оправдан и возрожден, ныне живет обновленной жизнью и ожидает вечного наследия. Добрые дела категорически исключаются как основание спасения, но столь же категорически утверждаются как его необходимый плод. Такая структура позволяет Стотту отвергать как морализм, так и бесплодное исповедание веры.

Заключительные наставления предостерегают от глупых состязаний, генеалогий и ссор о законе. Павел не отвергает богословскую дискуссию как таковую, но осуждает спор, который не ведет ни к истине, ни к любви, ни к святой жизни. Человеку, производящему разделения, следует дать первое и второе предупреждение, после чего, при упорстве, прекратить с ним церковное общение. Последние личные поручения — отправить Артему или Тихика, помочь Зине и Аполлосу, прибыть к Павлу в Никополь — показывают, что высокая доктрина воплощается в обычной сети служения, гостеприимства, материальной поддержки и сотрудничества. Финальная формула благодати возвращает все обязанности к их источнику. Стотт подводит итог всему посланию словами: «Учение и долг неразрывно связаны между собой, как супруги в браке; их нельзя разделять».

Наибольшую непосредственную пользу книга принесет пасторам, пресвитерам, диаконам и тем, кто участвует в подготовке церковных руководителей. Здесь они найдут не набор управленческих технологий, а богословие служения, в котором характер предшествует должности, учительство соединяется с примером, власть ограничивается ответственностью перед Писанием, а дисциплина подчиняется цели восстановления. Особенно ценной книга окажется для молодых служителей: фигура Тимофея показывает, что робость, недостаток опыта и физическая слабость не исключают призвания, если человек укоренен в благодати, развивает дар и внимательно следит за жизнью и учением. Руководителям старшего поколения труд поможет осмыслить передачу веры и подготовку преемников не как сохранение личного влияния, а как вверение апостольского залога верным людям.

Студенты богословия получат ясное введение в проблематику Пастырских посланий, включая авторство, церковные должности, использование закона, сотериологию, роль полов, социальную помощь и отношение к богатству. Книга не заменяет специализированного критического комментария, но учит переходить от экзегетической детали к целостному богословию и пастырскому применению. Мирянам она поможет увидеть, что устройство общины, забота о пожилых, материальная поддержка служителей, отношение к государству, скромность, труд и щедрость являются не второстепенными организационными вопросами, а областями ученичества. Для богословских клубов особенно полезна включенная в издание программа изучения: вопросы заставляют не только усвоить позицию автора, но и оценить ее, сопоставить с жизнью конкретной общины и обсудить спорные места.

Сильнейшая сторона труда — способность Стотта удерживать единство доктрины и практики. Он не позволяет читателю свести ортодоксию к набору формул, поскольку истина должна вести к любви, чистой совести, благочестию и добрым делам. Но он также не принимает этику, оторванную от откровения, ибо христианское поведение рождается из творения, искупления, явления благодати и надежды славы. Вторая значительная заслуга состоит в церковной конкретности. Стотт пишет о назначении и оплате руководителей, обвинениях против них, поддержке вдов, конфликте поколений, коммерциализации религии и искушениях богатых без ощущения, что подобные темы недостойны серьезного богословия. Напротив, именно здесь обнаруживается реальное содержание исповедуемой веры.

Высокой оценки заслуживает и сочетание убежденности с готовностью обсуждать альтернативы. Автор не скрывает собственной евангельской и реформатской позиции, однако регулярно представляет мнения, с которыми не согласен, признает неоднозначность отдельных выражений и не объявляет всякий спор окончательно решенным. Его толкование церковных должностей избегает анахронического переноса поздней епископальной системы в Новый Завет, а рассуждение о женщинах, при всей его спорности, содержит серьезную попытку различить постоянный принцип и культурную форму. Сотериологический анализ Послания к Титу особенно удачен: спасение показано как тринитарное, историческое, нравственно преобразующее и эсхатологически направленное действие Бога. Не менее ценно миссионерское измерение книги: молитва за всех, единственность Посредника, публичная репутация церкви, добрые дела и отношение к властям постоянно рассматриваются в перспективе свидетельства миру.

Вместе с тем критический читатель заметит, что защита авторства Павла временами приобретает апологетически замкнутый характер. Стотт справедливо показывает, что лингвистические или исторические аргументы не позволяют с математической достоверностью исключить Павла, однако гипотеза активного секретаря становится настолько гибкой, что способна объяснить почти любое отличие стиля. Она сохраняет традиционное авторство, но трудно поддается независимой проверке. Нравственное возражение против псевдонимности обладает силой, однако несколько упрощает сложную античную практику авторства, школы и представительства учителя. Автор склонен ставить читателя перед альтернативой между подлинным апостольским письмом и сознательным обманом, тогда как исторические модели литературного происхождения могли быть разнообразнее.

Не вполне удовлетворяет и обобщенное изображение постмодернизма. Стотт точно распознает опасность радикального релятивизма, но недостаточно различает отрицание истины и критику человеческих притязаний на полное, нейтральное и властно контролируемое обладание ею. В результате защита объективного откровения иногда звучит так, будто уверенность в апостольской истине автоматически гарантирует безошибочность конкретного церковного толкователя. Между тем сами споры, которые подробно обсуждает автор, показывают необходимость герменевтического смирения, исторической самокритики и различения между центральным содержанием Евангелия и конфессиональными интерпретациями отдельных текстов.

Наиболее спорным остается раздел о мужчинах и женщинах. Стотт стремится избежать как буквального традиционализма, так и полного культурного устранения текста, однако предложенный им перенос выглядит не во всем последовательным. Воздетые руки, запрет украшений и абсолютное молчание он относит к изменяемой форме, тогда как принцип мужского главенства считает постоянным, хотя определение границы между формой и принципом во многом зависит от уже принятой богословской модели. Его вывод о возможности женского учительства при сохранении мужского главенства пастырски умерен, но оставляет неясным, как именно главенство должно институционально выражаться и почему одни формы власти допустимы, а другие нет. Толкование спасения «через чадородие» как спасения через рождение Христа богословски привлекательно, но экзегетически остается менее очевидным, чем допускает автор.

Рассуждение о рабстве также могло бы быть более критическим. Стотт справедливо обнаруживает в христианском братстве принцип, несовместимый с окончательным сохранением рабовладения, и не пытается представить рабство нравственно нейтральным. Однако преимущественное внимание к хорошему поведению раба и миссионерской репутации церкви недостаточно раскрывает структурное насилие самой системы. Аналогичная ограниченность заметна в социальной этике вообще. Книга замечательно говорит о личной щедрости, семейной ответственности, помощи вдовам и достоинстве нуждающихся, но значительно меньше — об общественных институтах, экономической несправедливости и коллективных формах церковного противодействия эксплуатации. Для конца XX века такая сосредоточенность на личной нравственности понятна, но современный читатель вправе спросить, каким образом «добрые дела» должны преобразовывать не только отдельных людей, но и несправедливые структуры.

Несмотря на эти ограничения, труд Стотта остается исключительно ценным образцом церковно ориентированной экзегезы. Его основное достоинство состоит не в оригинальности каждого частного решения, а в целостном видении поместной общины как дома живого Бога, школы благодати, хранительницы истины и свидетельницы спасения. В этой общине молитва связана с миссией, руководство — с характером, учительство — с защитой от заблуждения, материальная помощь — с достоинством человека, богатство — с щедростью, благодать — с воспитанием, а надежда будущего — с ответственностью в настоящем. Стотт не позволяет противопоставлять верность учению и открытость людям, потому что апостольская истина по самой своей природе должна производить любовь, святость и служение. Именно поэтому книга способна принести пользу не только тем, кто изучает Первое послание к Тимофею и Послание к Титу, но и всякой общине, задающейся вопросом, как сохранить Евангелие, воплотить его в совместной жизни и передать следующему поколению без догматической жесткости, нравственной поверхностности и пастырской безответственности.