Тацит - Исторические записки

Издание «Исторические записки» Публия Корнелия Тацита, выпущенное «Юрайтом» в серии «Антология мысли», значительно шире своего заглавия: перед читателем фактически собрание сохранившихся в русском переводе А. С. Клеванова основных произведений римского историка. Помимо пяти дошедших книг «Историй» — причем пятая сохранилась лишь частично — сюда входят небольшие сочинения, среди которых «О положении, обычаях и народах Германии», «Жизнь Юлия Агриколы» и «Разговор об ораторах», а затем обширный корпус сохранившихся книг «Анналов». Поэтому книгу правильнее воспринимать не как одно историческое повествование, а как панораму тацитовского наследия, позволяющую проследить его понимание истории, императорской власти, свободы, нравственного разложения и политического поведения. При этом необходимо учитывать специфику именно этого издания: «Юрайт» воспроизводит перевод 1870 года, выполненный Александром Клевановым. Это обстоятельство одновременно придает книге историко-филологический интерес и создает очевидную дистанцию между современным читателем и актуальным состоянием антиковедения. Мы читаем не только Тацита, но и Тацита, увиденного русским интеллектуалом XIX века, причем переводчик предваряет тексты пространным очерком, в котором весьма энергично высказывает собственные политические и литературные оценки.

Для Тацита история Рима — это далеко не последовательность царствований, войн, назначений и заговоров. В центре его историографии находится фундаментальная проблема отношений между властью и свободой после превращения республиканского государства в принципат. Республиканские политические формы полностью не исчезли: существует сенат, сохраняются магистратуры, употребляется прежняя политическая лексика, а римская аристократия продолжает мыслить категориями достоинства, славы и гражданского служения. Но реальное распределение власти изменилось. Отсюда характерное для Тацита напряжение между внешней формой и фактическим содержанием политической жизни. В этом мире человек должен постоянно определять границу между благоразумием и приспособленчеством, верностью государству и покорностью правителю, достойным молчанием и соучастием в преступлении. Именно поэтому Тацит остается важным не только как источник по истории I века: его произведения принадлежат к классическим исследованиям политической психологии.

Вводный очерк Клеванова задает этому чтению отчетливо либерально-республиканскую перспективу. Переводчик видит в Таците человека внутренне оппозиционного императорскому порядку и даже формулирует противоречие между его мировоззрением и карьерой: республиканец по убеждениям служил монархическому государству и получил при нем высокие должности. Такая постановка вопроса небеспочвенна, однако современный исследователь должен относиться к ней осторожнее. Тацита трудно свести к тайному республиканцу, мечтавшему о восстановлении прежнего строя. Он слишком хорошо понимает необратимость политических изменений и слишком скептически относится как к тирании императоров, так и к показному героизму части сенатской оппозиции. Гораздо интереснее его вопрос о возможности достойной деятельности внутри несовершенного политического порядка. В этом отношении особенно важна «Жизнь Агриколы», где Тацит показывает, что нравственная доблесть необязательно должна выражаться в эффектном столкновении с властью.

Сами «Исторические записки» открываются одним из важнейших авторских заявлений Тацита. Говоря о собственной карьере, он признает: «От Гальбы, Отона и Вителлия не видел я ничего ни хорошего, ни худого, а мое положение в обществе началось с Веспасиана, сделалось более значительным при Тите, но особенно возвышено Домицианом; умалчивать об этом не имею я надобности». В этой фразе принципиальна готовность историка поместить самого себя внутрь описываемой системы. Тацит не выступает внешним судьей Римской империи: его собственная биография связана с тем режимом, который он анализирует. Отсюда одна из главных особенностей его исторического метода — нравственный суд сочетается с пониманием неоднозначности поведения людей, вынужденных существовать при единоличной власти.

Сохранившаяся часть «Историй» сосредоточена прежде всего на потрясениях 69 года — знаменитого года четырех императоров — и начале утверждения династии Флавиев. После смерти Нерона обнаруживается слабость системы, в которой легитимность верховной власти более не обеспечивается ни устойчивым наследственным принципом, ни реальными республиканскими механизмами. Гальба, Отон и Вителлий быстро сменяют друг друга, а окончательным победителем становится Веспасиан. Тацит показывает не просто гражданскую войну нескольких претендентов. Перед читателем распад политического порядка, при котором армия осознает способность создавать императоров, провинциальные легионы превращаются в самостоятельный политический фактор, а Рим перестает быть единственным центром, определяющим судьбу империи.

Первая книга особенно важна как исследование механизма политической дестабилизации. Старость и непопулярность Гальбы сами по себе не объясняют его падения. Проблема глубже: власть оказывается зависимой от ожиданий армии, придворных группировок и населения столицы. Тацит внимательно фиксирует слухи, колебания, ложные расчеты и перемены лояльности. Историческое событие возникает у него не только из объективного соотношения сил, но и из представлений участников о том, что происходит. В этом отношении его историография удивительно психологична. Люди действуют исходя из страха, надежды, зависти, стремления сохранить положение или присоединиться к будущему победителю. Официальные заявления поэтому редко совпадают с настоящими мотивами.

Вторая книга расширяет географию кризиса. Противостояние Отона и Вителлия показывает, насколько имперская политика стала зависеть от армейских группировок различных провинций. После поражения Отона гражданская война не завершается: восточные легионы выдвигают Веспасиана. Тем самым Тацит фактически изображает превращение империи из государства, политическая судьба которого решается исключительно в Риме, в огромную военно-провинциальную систему. Императором можно стать далеко от столицы, если за претендентом стоят армия, командиры, финансовые ресурсы и достаточно широкая сеть политической поддержки. Это один из важнейших структурных выводов, которые возникают из тацитовского рассказа, хотя сам автор формулирует их не в терминологии современной институциональной истории.

Третья книга доводит военную драму до победы сторонников Веспасиана. Тацит не романтизирует победителей. Гражданская война у него почти неизбежно разрушает привычные нравственные границы: римляне воюют с римлянами, дисциплина смешивается с жаждой добычи, а политическая риторика прикрывает борьбу за власть. Захват Рима и гибель Вителлия приобретают значение не только эпизода смены правителя, но и символа унижения самого римского государства. Особенность Тацита как историка состоит именно в способности превращать отдельное происшествие в показатель состояния политического организма. Военные действия важны постольку, поскольку через них обнаруживается нравственная и институциональная болезнь империи.

В четвертой книге победа Флавиев еще не означает немедленного восстановления устойчивости. Тацит переносит внимание на восстание батавов и события в Галлии, демонстрируя хрупкость имперского контроля на периферии. Здесь особенно ясно видно, насколько условным было противопоставление «римского» центра и «варварской» окраины. Провинциальные элиты, вспомогательные войска и романизированные группы включены в имперскую систему и одновременно способны использовать ее кризис против Рима. Политическая история у Тацита поэтому никогда полностью не замыкается в сенате и императорском дворце.

Пятая, дошедшая лишь частично книга имеет особое значение для истории религии и библейского мира, поскольку содержит знаменитый тацитовский экскурс об иудеях, Иудее и войне, завершившейся разрушением Иерусалима. Для историка иудаизма и раннего христианства эти страницы чрезвычайно ценны именно как свидетельство образованного римлянина, но читать их как нейтральное этнографическое описание нельзя. Тацит воспроизводит анти-иудейские стереотипы, смешивает наблюдения, слухи и полемические представления, а некоторые обычаи интерпретирует через римские культурные категории. Его резкое утверждение, что «обряды Иудеев возмутительны и гнусны», говорит не столько о реальном содержании иудаизма, сколько о границах римского восприятия чужой религии. Именно поэтому текст представляет двойную ценность: он сообщает сведения об Иудее и одновременно документирует римский взгляд на религиозное «другое». Для библеистики это принципиальное различие. Тацит — важнейший внешний свидетель эпохи, но не компетентный интерпретатор иудейского богословия.

Следующий блок сборника позволяет увидеть другие жанровые возможности Тацита. «О положении, обычаях и народах Германии», традиционно называемая просто «Германией», представляет собой этнографико-географический трактат, но его смысл не исчерпывается сбором сведений о германских племенах. Описывая их военные обычаи, социальную организацию, религиозные представления, брачные отношения и нравы, Тацит постоянно создает подразумеваемое сопоставление с Римом. Германцы оказываются своего рода нравственным зеркалом цивилизованного общества. Их простота может противопоставляться римской роскоши, воинственность — изнеженности, строгость семейных нравов — распущенности столицы. При этом было бы ошибкой превращать «Германию» в современное этнографическое исследование. Тацит работает в рамках античной литературной традиции описания народов, где эмпирическое наблюдение тесно связано с моральной типизацией.

Особенно показательно его отношение к преданиям. Передавая рассказ о возможном присутствии Улисса в германских землях, Тацит замечает: «Я не намерен ни приводить доводов в подкрепление этого, ни опровергать. Пусть каждый сам по своим мыслям или сомневается в этом, или верит». В этой формуле видна существенная черта его историографической практики. Тацит нередко сообщает слухи, версии, знамения и рассказы, не обязательно принимая их как установленные факты. Современному читателю приходится постоянно различать авторское утверждение, передаваемое свидетельство и риторически значимый слух. Именно это делает Тацита сложным источником: его нельзя читать ни как современную документальную хронику, ни как свободное художественное повествование.

«Жизнь Юлия Агриколы» соединяет биографию, историческую монографию, описание Британии и памятник умершему тестю автора. Агрикола представлен не просто успешным полководцем. Через его судьбу Тацит исследует возможность нравственного поведения при плохом правителе. Военные кампании в Британии занимают значительное место, однако не менее важен образ губернатора, умеющего соединить дисциплину с умеренностью и административной ответственностью. В одном из наиболее характерных эпизодов говорится, что Агрикола «к малым проступкам применял прощение, к более значительным — строгость», причем предпочитал назначать на должности добросовестных людей, а не заниматься последующим наказанием недобросовестных. Перед нами почти античная теория хорошего управления, противопоставленная произволу, коррупции и придворному фаворитизму.

Однако «Агрикола» значительно сложнее панегирика. Победы талантливого наместника вызывают подозрение Домициана, и политическая добродетель сталкивается с механизмом автократической зависти. Тацит отказывается от простой модели, согласно которой единственно достойным ответом на тиранию является демонстративная гибель. Агрикола умеет служить государству, не превращая осторожность в нравственную капитуляцию. Финальные страницы переводят частную память в историческую: «То из Агриколы, что мы любили, чему удивлялись, остается и останется в душах людей, в вечности времени, в славе событий». Историография здесь получает почти мемориальную функцию: историк противостоит забвению, сохраняя нравственный образ человека после уничтожения его физического присутствия.

«Разговор об ораторах, или О причинах порчи красноречия» переносит проблему свободы из сферы политической истории в область культуры. Формально это спор о сравнительном достоинстве старого и нового красноречия, о преимуществах ораторской деятельности и поэзии, о воспитании будущего оратора и причинах изменения римской риторики. Но за эстетической дискуссией постепенно обнаруживается политический вопрос. Великое республиканское красноречие существовало в обществе, где реальные конфликты требовали публичной аргументации. Когда важнейшие решения перемещаются из публичного пространства к императору и его окружению, меняется сама социальная функция речи. Упадок ораторского искусства оказывается связан не только с ухудшением образования или вкуса, но с преобразованием политического строя. Красноречие нуждается в свободном пространстве конфликта; спокойствие принципата одновременно прекращает разрушительные республиканские столкновения и лишает публичную речь прежней политической силы.

Вторая половина тома занята «От кончины божественного Августа Летописями», то есть «Анналами». Из первоначального корпуса сохранились книги I–IV, части V–VI и книги XI–XVI с лакунами. Поэтому между рассказом о Тиберии и поздним правлением Клавдия существует большой текстуальный разрыв. Это необходимо учитывать при восприятии сборника: последовательность нумерации отражает не редакторскую ошибку, а состояние античной текстовой традиции.

Первые книги «Анналов» начинаются после смерти Августа и показывают утверждение Тиберия. Здесь в полной мере раскрывается знаменитая тацитовская политическая психология. Императорская власть существует в атмосфере недоверия, недосказанности и взаимного наблюдения. Сенаторы пытаются предугадать волю принцепса; принцепс подозревает их в неискренности; публичные жесты могут означать противоположное тому, что они формально выражают. Центральной фигурой первых книг наряду с Тиберием становится Германик. Его популярность, военные успехи и династическое положение создают альтернативный центр общественных надежд. После смерти Германика и процесса над Пизоном политическая атмосфера становится еще более тяжелой.

В книгах III–IV постепенно усиливается тема разрушительного влияния страха и доносительства. Возвышение Сеяна демонстрирует механизм, посредством которого близость к правителю превращается в самостоятельный источник власти. Тацита интересует не только злой временщик как индивидуальный характер. Важнее система, делающая подобную фигуру возможной. Когда институциональные процедуры зависят от отношения к одному человеку, посредник между императором и политической элитой приобретает колоссальную силу. Процессы об оскорблении величества, доносы и сенаторская угодливость образуют политическую среду, в которой страх начинает воспроизводить сам себя.

Фрагменты пятой и шестой книг продолжают историю последних лет Тиберия, хотя состояние текста не позволяет восстановить первоначальную полноту повествования. Для Тацита характерно постепенное затемнение образа правителя: политические качества, проявлявшиеся в начале царствования, уступают место подозрительности, скрытности и жестокости. Современная историография справедливо относится к этой конструкции критически, поскольку тацитовский Тиберий — не фотографически нейтральный портрет, а литературно и нравственно организованный образ. Однако именно эта организация материала делает «Анналы» выдающимся произведением политической мысли. Тацит исследует не только то, что сделал император, но и то, каким образом неограниченная власть меняет человека и окружающих его людей.

После лакуны сохранившийся текст возвращается к эпохе Клавдия. В книгах XI–XII придворная политика приобретает почти трагикомический характер. История Мессалины, влияние императорских вольноотпущенников, последующий брак Клавдия с Агриппиной и возвышение Нерона показывают двор как особую систему неформальной власти. Формально империей управляет принцепс, но реальные решения возникают из борьбы жен, родственников, освобожденных рабов, советников и военных. Особенно выразителен рассказ о гибели Мессалины: получив известие о ее смерти, Клавдий продолжает пир и, по словам Тацита, не обнаруживает «сколько-нибудь человеческого чувства». Это характерный прием историка: отдельный жест становится итоговой характеристикой личности и одновременно символом устройства власти.

Двенадцатая книга последовательно показывает политическое возвышение Агриппины и подготовку передачи власти Нерону. Возвращение Сенеки, усыновление Нерона, династические браки и устранение соперников формируют новую конфигурацию двора. Однако Тацит не ограничивает повествование столичными интригами: парфянские, армянские и британские дела постоянно напоминают, что римская имперская политика имеет огромный географический масштаб. Это важная особенность «Анналов»: даже при чрезвычайной концентрации на личности императора автор не теряет из виду провинции, армии и внешние границы.

Книги XIII–XVI образуют сохранившуюся историю правления Нерона. В начале его царствования еще действуют сдерживающие влияния Сенеки и Бурра, но постепенно насилие становится системным. Убийство Британника, конфликт с Агриппиной и ее последующее убийство, устранение Октавии, придворные интриги и демонстративная артистическая деятельность Нерона складываются в тацитовскую картину деградации принципата. Важно, однако, что Тацит не объясняет происходящее исключительно психологической испорченностью одного правителя. Император может действовать так потому, что вокруг него существует социальная среда, способная оправдывать, обслуживать и даже предвосхищать его желания.

Пятнадцатая книга имеет исключительное значение для истории раннего христианства. В контексте рассказа о великом пожаре Рима 64 года Тацит сообщает о преследовании христиан Нероном и связывает название движения с Христом, казненным при Понтии Пилате во время правления Тиберия. Для исторического исследования раннего христианства это один из важнейших нехристианских римских текстов начала II века. Но и здесь необходимо соблюдать источниковедческую дисциплину. Тацит пишет спустя несколько десятилетий после описываемых событий и интересуется христианами прежде всего в связи с нероновскими репрессиями. Его свидетельство ценно как внешний источник существования христианского движения в Риме и римского представления о его происхождении, но оно не является независимым подробным рассказом о жизни Иисуса или формировании ранней Церкви.

В той же книге пожар Рима и заговор Пизона позволяют Тациту довести до предельной остроты тему страха. Репрессии затрагивают сенаторов, интеллектуалов и людей из ближайшего окружения власти. Смерть Сенеки становится одним из знаменитых эпизодов «Анналов»: философ, много лет находившийся рядом с Нероном и сам участвовавший в системе императорской власти, в конце оказывается ее жертвой. Тацитовская история тем самым не предлагает комфортного разделения на совершенно невинных мудрецов и совершенно порочных тиранов. Политическая жизнь империи связывает людей отношениями компромисса и ответственности, из которых невозможно просто выйти морально незапятнанным.

Шестнадцатая книга продолжает цепь обвинений, самоубийств и расправ. Сам Тацит словно ощущает утомительность повторения ужасов и прямо выражает тягость рассказа о стольких несчастьях. Именно здесь особенно заметно отличие его историографии от простой хроники. Накопление однотипных смертей имеет литературную функцию: оно должно вызвать у читателя ощущение политического мира, где репрессия перестала быть исключением и стала нормой. Сохранившийся текст обрывается до смерти Нерона, поэтому композиционное завершение «Анналов» утрачено.

Через все вошедшие в том произведения проходит одна из наиболее сильных тацитовских тем — нравственная двусмысленность политического поведения. Для него недостаточно просто противопоставить хорошего гражданина плохому императору. Сенаторы унижаются не всегда потому, что изначально лишены достоинства; страх постепенно формирует модели поведения. Правитель становится тираном не в социальном вакууме: вокруг него возникает культура лести, доноса и готовности исполнить предполагаемое желание власти. Армия способна защищать империю и одновременно разрушать механизм законной преемственности. Даже мир и политическая стабильность имеют двойственную цену, если они достигаются исчезновением пространства свободного действия.

С этим связан и тацитовский способ объяснения истории. Современный историк, вероятно, уделил бы больше внимания налоговой системе, административным структурам, демографии, хозяйству, правовым механизмам и долговременным социальным изменениям. Тацит преимущественно пишет историю политической элиты. Его Рим — это император, сенат, армейское командование, придворные круги и провинциальная администрация. Но в избранной области он достигает исключительной глубины. Его интересует власть как система отношений между людьми: как страх изменяет речь, как ожидание награды порождает предательство, как неопределенность престолонаследия превращает армию в политического арбитра, как институциональная зависимость способствует личной деградации.

Именно поэтому знаменитое требование беспристрастия у Тацита нельзя понимать как современный идеал бесстрастной научной объективности. Его тексты насыщены нравственными оценками, иронией, подозрением и тщательно построенными психологическими портретами. Он нередко передает слухи, приводит конкурирующие объяснения, реконструирует речи и мотивы. Источниковедческое чтение должно отделять фактическое ядро сообщения от литературной композиции. В особенности это касается образов Тиберия, Клавдия, Агриппины и Нерона, которые оказали колоссальное влияние на последующую европейскую историческую память и нередко воспринимались как непосредственная «фотография» этих людей.

Необходимо критически оценивать и конкретное русское издание. Перевод Клеванова — памятник отечественной рецепции античной классики, а не современный академический перевод. Уже в предисловии переводчик объясняет собственное решение передать латинское Historiae как «Исторические записки». Его русский язык местами архаичен, синтаксис непривычен, а комментарии отражают уровень знаний и мировоззрение XIX века. Вводный очерк «Тацит и его время» особенно отчетливо демонстрирует эту историческую дистанцию: Клеванов свободно соединяет биографические сведения, собственные догадки, литературную полемику и политические суждения. Иногда такая непосредственность делает текст живым, но использовать вступление как современное научное исследование Тацита нельзя.

Еще одно ограничение связано с самим характером сборника. Название «Исторические записки» способно создать впечатление, будто читатель получает только Historiae, тогда как они занимают менее трети тома, а значительную его часть составляют «Анналы». С издательской точки зрения это понятно — книга воспроизводит старый корпус переводов, — но для библиографической ясности название не вполне отражает содержание. С другой стороны, именно широкое наполнение делает издание полезным как однотомное знакомство с Тацитом.

Для историка Древнего Рима книга представляет прежде всего собрание первичных источников, причем источников фундаментального значения. Для исследователя политической мысли Тацит интересен анализом механизмов автократии, придворного поведения, институционального страха и утраты публичной свободы. Для религиоведа важны его сведения о римской религии, германских культах, иудаизме и раннем христианстве. Для библеиста особую ценность имеют пятая книга «Историй» и пятнадцатая книга «Анналов», однако использовать их следует критически, учитывая внешний римский взгляд автора и характер его источников. Филолог найдет здесь материал для исследования античной историографической прозы, риторики и политического диалога, хотя именно для языкового анализа предпочтительнее обращаться к латинскому оригиналу и современным научным переводам.

Сильнейшая сторона Тацита — способность одновременно быть историком событий и аналитиком политического поведения. Его персонажи редко являются только носителями информации. Через Гальбу раскрывается проблема легитимности, через Отона и Вителлия — зависимость власти от армии, через Тиберия — разрушительное взаимодействие скрытности и страха, через Сеяна — власть посредника при автократе, через Клавдия — слабость формального носителя верховной власти перед придворными группами, через Нерона — радикализация личной власти, через Агриколу — возможность ограниченной, но нравственно осмысленной деятельности внутри авторитарной системы. Даже «Разговор об ораторах» оказывается частью той же интеллектуальной конструкции: изменение политического порядка изменяет язык и возможности публичной речи.

Слабость тацитовской модели является оборотной стороной ее силы. Сосредоточенность на политической и нравственной драме элиты иногда заставляет автора объяснять сложные процессы через характеры, интриги и моральное разложение. Современная социальная история Римской империи требует гораздо более широкого инструментария. Нельзя также без проверки принимать все тацитовские сообщения о «варварах», иудеях, придворных женщинах или непопулярных императорах. Его повествование формировалось внутри конкретных римских представлений о поле, этничности, гражданской добродетели и политической норме. Но именно критическое чтение, а не отказ от Тацита, позволяет превратить эти ограничения в дополнительный источник: предубеждения автора сами свидетельствуют о культуре римской элиты.

В результате сборник представляет собой чрезвычайно содержательное, хотя и специфическое издание. Это не современная научная публикация Тацита с актуальным критическим аппаратом, а переиздание классического русского перевода XIX века, ценность которого одновременно текстологическая, историческая и культурная. Для первого знакомства архаический язык может стать препятствием, а для серьезной академической работы книгу необходимо сопоставлять с латинским текстом, современными переводами и новой историографией. Однако сама полнота представленного материала позволяет увидеть Тацита значительно шире автора школьного рассказа о Нероне или германцах.

Главный итог чтения заключается в том, что Тацит создал не только летопись ранней империи, но одно из наиболее глубоких античных исследований власти. Его постоянный вопрос — что происходит с человеком и обществом, когда политические институты сохраняют прежние названия, но реальная свобода действия сужается. Он показывает, что тирания состоит не исключительно в характере тирана: она поддерживается страхом, карьеризмом, молчанием, доносительством, готовностью угадывать желания правителя и постепенным привыканием к тому, что прежде казалось недопустимым. В то же время «Агрикола» не позволяет превратить эту картину в безысходный политический пессимизм: даже внутри несвободной системы остается пространство профессионального долга, умеренности и личного достоинства. Благодаря этому Тацит пережил собственную эпоху не только как источник фактов. Его история становится исследованием механизмов политической несвободы, нравственного компромисса и исторической памяти — именно тех проблем, которые обеспечили его произведениям непрерывное присутствие в европейской интеллектуальной культуре на протяжении почти двух тысячелетий.