Тертична - Історія психології

Учебное пособие Надежды Тертичной «Історія психології» представляет историю психологии не просто как хронологическую последовательность имен, открытий и школ, а как историю изменения самого способа постановки вопроса о человеке. Именно это делает книгу содержательно более интересной, чем обычный справочник по персоналиям. Ее предметом оказывается движение от мифологических и философских представлений о душе через естественно-научное исследование психики к множеству конкурирующих психологических программ XX века. Психология в такой перспективе возникает не в один момент вместе с лабораторией Вильгельма Вундта, а формируется в длительном взаимодействии философии, физиологии, медицины, антропологии и социальных наук. Во вступлении автор формулирует исходную установку достаточно определенно: «Сучасне наукове психологічне знання неможливо розглядати лише у нинішньому вимірі, воно великою мірою спирається на попередні наукові ідеї мислителів, вчених різних галузей — філософів, психологів, представників природничих наук». Поэтому историческое знание выполняет здесь не декоративную функцию: оно должно объяснять происхождение категорий, которыми современный психолог пользуется как чем-то само собой разумеющимся.

По жанру перед нами прежде всего университетское учебное пособие. Это обстоятельство определяет и достоинства, и ограничения книги. Тертична не стремится написать специализированную историю одной проблемы или предложить новую историографическую концепцию психологии. Ее задача педагогическая: построить достаточно целостную карту дисциплины, позволяющую студенту увидеть связи между эпохами и направлениями, а затем закрепить материал посредством вопросов, практических упражнений и тестов. Отсюда сочетание исторического повествования, биографических очерков, изложения теорий и дидактического аппарата. Книга рассчитана не только на запоминание того, кто и когда предложил определенную концепцию. Практические задания регулярно требуют сравнивать теории, составлять схемы, применять понятия к конкретным ситуациям и формулировать собственную позицию. Таким образом, история психологии рассматривается одновременно как предмет знания и как инструмент профессиональной рефлексии будущего психолога.

Первая глава принципиально важна для понимания всей конструкции пособия, поскольку Тертична начинает не с античной философии, а с вопроса о том, что вообще означает писать историю науки. Автор рассматривает понятие научной парадигмы, задачи историко-психологического исследования, его методологию, историографию и проблему периодизации. Здесь особенно заметно стремление избежать примитивно кумулятивной модели, согласно которой история науки представляет собой прямую линию от заблуждения к истине. Через обсуждение Томаса Куна история науки вводится как процесс смены исследовательских рамок, в пределах которых меняются не только ответы, но и сами вопросы, критерии доказательности и способы интерпретации фактов. Тертична выделяет допарадигмальный период, философскую, естественно-научную и гуманитарную парадигмы. Такая схема становится каркасом последующего повествования.

Для автора существенно и то, что историю психологии нельзя свести ни к автономной истории идей, ни к внешней социальной истории. Научное развитие происходит на пересечении внутренней логики исследования и общественных потребностей, а выдающиеся ученые выступают не изолированными гениями, а участниками исторически определенной интеллектуальной среды. Особенно емко функция историко-психологического знания выражена в формуле: «Історія психології об'єднує всі галузі дослідження та всі проблеми сучасної психології». В контексте книги это означает, что история дисциплины должна показать родство проблем, которые в современной специализации могут казаться разобщенными. Вопрос о сознании, например, связывает философию Нового времени, интроспективную психологию, функционализм, гештальтизм и когнитивную психологию, хотя каждая из этих традиций определяет сознание и методы его исследования по-разному.

Вторая глава переносит читателя к длительной предыстории научной психологии. Ее масштаб велик: от древних цивилизаций и античности через Средневековье и Возрождение к Новому времени, Просвещению и первой половине XIX века. Автор использует понятие «осевого времени» Карла Ясперса, обращаясь не только к греческой традиции, но и к Индии, Китаю, древнеиранской и библейской культурным средам. Однако основной линией дальнейшего изложения становится европейская интеллектуальная история. Античная мысль важна прежде всего тем, что здесь возникают рациональные модели души, познания, ощущений, памяти, темперамента и отношения психического к телесному. Средневековье рассматривается как период продолжения и преобразования античной проблематики в христианском интеллектуальном контексте, тогда как Возрождение и особенно Новое время постепенно смещают центр тяжести к природе, опыту и механистическому объяснению.

В изложении Нового времени хорошо виден общий замысел Тертичной: психологические идеи рождаются раньше самой психологии как институционально оформленной науки. Декартовский дуализм, механистическая картина природы, развитие эмпиризма, сенсуализма и ассоцианизма становятся ступенями переопределения психического. Просвещение усиливает интерес к человеческому опыту и закономерностям формирования личности, а первая половина XIX века подготавливает переход от философской психологии к экспериментальному исследованию. Тем самым автор показывает, что знаменитая институциональная дата возникновения экспериментальной психологии не отменяет ее многовековой концептуальной предыстории. В этом отношении вторая глава выполняет функцию большого интеллектуального моста: понятие души постепенно уступает место более операционализируемым понятиям сознания, ощущения, восприятия и психического процесса.

Третья глава посвящена становлению психологии как самостоятельной науки и представляет собой центральный поворот всего исторического повествования. Тертична связывает его с развитием физиологии нервной системы, психофизики и экспериментального метода. Исследования Маршалла Холла, Пьера Флуранса и других физиологов показывают, как вопросы, прежде обсуждавшиеся философски, становятся предметом наблюдения и эксперимента. Важную роль получают исследования ощущений, времени реакции, памяти и связи психических процессов с функционированием нервной системы. Вильгельм Вундт выступает здесь не просто как обладатель традиционного титула «основателя научной психологии», а как фигура институционального перехода: лаборатория, эксперимент, подготовка исследователей и оформление новой профессиональной дисциплины соединяются в одном историческом процессе.

Тертична подчеркивает, что возникновение самостоятельной психологии не привело к формированию единой теории человека. Напротив, дисциплина быстро становится пространством конкуренции. Автор пишет: «Розвиток психології з часу її оформлення як самостійної науки в другій половині ХІХ століття здійснювався в процесі безупинної боротьби змінюючих одна одну теорій, що будувалися на різних методологічних позиціях, ставили перед собою різні цілі і користувалися різними методами дослідження». Именно этот тезис фактически объясняет композицию второй половины книги. История психологии после Вундта — уже не история одного магистрального направления, а история конкурирующих способов определения предмета дисциплины.

Поэтому после экспериментальной психологии Тертична обращается к структурной концепции Эдварда Титченера, теории актов сознания Франца Брентано и концепции потока сознания Уильяма Джеймса. Особенно значим переход от анализа элементов сознания к пониманию сознания как активности и непрерывного процесса. Здесь становится видно, почему психологическая теория не может развиваться исключительно путем накопления экспериментальных данных: исходное понимание самого предмета определяет, какие данные исследователь будет считать значимыми. Брентано интересуется направленностью психического акта, Джеймс — динамикой и функциональностью сознания, тогда как структурализм пытается аналитически разложить сознательный опыт. Уже на этом этапе читатель получает несколько несовпадающих моделей психического.

Четвертая глава показывает наиболее радикальную реакцию на психологию сознания — бихевиоризм. Тертична реконструирует научную ситуацию, в которой объективно наблюдаемое поведение начинает восприниматься как более надежный предмет исследования, чем данные интроспекции. Через работы Эдварда Торндайка и Джона Уотсона раскрывается переход к языку стимула, реакции, научения и объективного контроля поведения. Сила этого раздела заключается в том, что бихевиоризм представлен исторически, а не карикатурно: его редукционизм оказывается связан с реальной методологической проблемой — стремлением обеспечить психологии проверяемость и экспериментальную строгость. Одновременно последующее развитие необихевиоризма демонстрирует невозможность удержать совершенно «пустое» пространство между стимулом и реакцией.

Особенно важен выход главы к Альберту Бандуре и Джулиану Роттеру. Благодаря этому бихевиористическая традиция предстает не застывшей схемой S–R, а развивающимся направлением, которое постепенно возвращает в объяснение поведения ожидания, социальный контекст, наблюдение за другими и когнитивные переменные. Теория социального научения становится промежуточным звеном между классическим бихевиоризмом и более сложными моделями личности. Для учебного курса это принципиально: школы психологии перестают выглядеть герметично закрытыми системами и обнаруживают способность изменяться под давлением собственных эмпирических и теоретических проблем.

Пятая глава посвящена гештальт-психологии, возникшей почти одновременно с бихевиористским вызовом, но предложившей совершенно иной путь преодоления старой психологии сознания. В центре оказываются Макс Вертгеймер, Вольфганг Кёлер, Курт Коффка и затем Курт Левин. Тертична раскрывает принципиальную для гештальтизма мысль о несводимости организованного целого к механической сумме элементов. Из исследований восприятия эта установка переносится на мышление и решение задач. Рассмотрение продуктивного мышления Вертгеймера показывает различие между механическим воспроизведением усвоенной операции и переструктурированием проблемной ситуации, приводящим к инсайту. Теория поля Левина расширяет гештальтистскую логику до исследования личности и ее жизненного пространства. Тем самым гештальт-психология занимает в книге промежуточное место между экспериментальным исследованием восприятия и более широкими теориями поведения личности.

Шестая и седьмая главы образуют крупный психоаналитический блок. Сначала Тертична обращается к Зигмунду Фрейду, причем начинает с биографии и исторической среды формирования психоанализа. В отличие от экспериментальных школ, психоанализ рождается не в лаборатории, а в клинической практике. Это различие автор подчеркивает вполне справедливо: объектом внимания становятся симптомы, внутренние конфликты, вытесненный опыт и бессознательная мотивация, а основным источником материала — клиническое наблюдение. Далее рассматриваются базовые психоаналитические понятия, развитие фрейдовской модели психики и основные методы психоаналитической терапии. В результате психоанализ предстает не просто как набор популярных представлений о бессознательном, а как особая исследовательская и терапевтическая традиция с собственной антропологией.

Следующая глава показывает внутреннее расхождение этой традиции. Карл Густав Юнг сохраняет фундаментальную значимость бессознательного, но радикально расширяет его содержание посредством концепции коллективного бессознательного и архетипов. В книге достаточно подробно рассматриваются структура личности и функции сознания в аналитической психологии. Затем внимание переключается на Альфреда Адлера, для которого решающими становятся социальная включенность человека, чувство неполноценности, компенсация, жизненный стиль и направленность личности к целям. Такое соседство Фрейда, Юнга и Адлера методически продуктивно: студент может увидеть, насколько быстро исходная психоаналитическая проблематика порождает различные антропологические модели. Там, где Фрейд делает акцент на конфликте влечений и защит, Юнг разворачивает символическую структуру психики, а Адлер сильнее связывает индивидуальное развитие с целями и социальной ситуацией.

Восьмая глава продолжает эту линию через эго-психологию и связанные с ней теории личности. Эрик Эриксон представлен как мыслитель, сохраняющий связь с психоаналитической традицией, но смещающий внимание с Ид на автономные функции Эго, социально-исторический контекст и развитие человека на протяжении всего жизненного цикла. Его эпигенетическая модель позволяет выйти за пределы преимущественного интереса классического психоанализа к раннему детству. Психосоциальные кризисы здесь оказываются не патологическими сбоями, а закономерными узловыми точками развития личности.

Через Карен Хорни и Эриха Фромма социальное измерение психоанализа становится еще отчетливее. Хорни связывает невротическое развитие с базальной тревогой, межличностными отношениями и формированием устойчивых способов взаимодействия с людьми. Фромм выводит анализ личности на уровень социальной философии, рассматривая отчуждение, свободу, характер и фундаментальные человеческие потребности. Особенно показательны практические вопросы после главы, где читателю предлагается обсуждать не только определения, но и применимость фроммовского анализа к современному обществу. Здесь учебник переходит от истории идей к рефлексии над их объяснительным потенциалом.

Девятая глава фиксирует «когнитивный поворот». Ее исходная формула предельно ясна: «З точки зору представників когнітивної психології знання, якими володіє людина, визначають її поведінку». После длительного господства бихевиористских моделей познавательные процессы вновь оказываются центральным объектом исследования. Тертична обращается к переработке информации, памяти, вниманию, восприятию, решению задач и компьютерной метафоре, а среди ключевых фигур выделяет Джорджа Миллера, Ульрика Найссера и Леона Фестингера. Теория когнитивного диссонанса показывает, как когнитивный подход выходит за пределы исследования памяти или восприятия и становится инструментом объяснения мотивации и поведения. Рассмотрение когнитивных стилей еще больше расширяет эту перспективу, связывая общие механизмы обработки информации с индивидуальными различиями.

Десятая глава имеет особенно широкий охват и объединяет несколько направлений, которые автор рассматривает в исторической перспективе: гуманистическую психологию, теории Абрахама Маслоу и Карла Роджерса, логотерапию Виктора Франкла и транзактный анализ Эрика Берна. Гуманистическая психология вводится как «третья сила», противопоставляющая себя одновременно бихевиористскому редукционизму и психоаналитическому акценту на конфликте и бессознательной детерминации. Тертична характеризует ее антропологическую установку следующим образом: «Гуманістична психологія розглядає людину як особистість, що постійно створює себе, усвідомлює своє призначення в житті, регулює межі своєї суб'єктивної свободи». Здесь меняется сам язык психологического описания: вместо стимула и реакции или борьбы психических инстанций на первый план выходят развитие, целостность, свобода, самоактуализация и личностный смысл.

В изложении Маслоу центральной становится проблема мотивации и самоактуализации, а у Роджерса — соотношение опыта, Я-концепции, безусловного позитивного принятия и психологических условий личностного изменения. Переход к личностно-центрированной терапии закономерен: теория личности непосредственно связывается с моделью терапевтического отношения. Далее логотерапия Франкла вводит проблематику смысла, человеческой позиции по отношению к обстоятельствам и экзистенциальной ответственности. Завершающий блок о Берне переводит читателя к структуре эго-состояний, транзакциям и жизненному сценарию. С точки зрения строгой истории психологических школ этот раздел довольно разнороден, но с дидактической точки зрения такое объединение понятно: автор собирает здесь концепции, в которых особенно заметны личностное, экзистенциальное и психотерапевтическое измерения психологии.

Одиннадцатая глава принципиально важна именно для украинского учебного контекста, поскольку общая история дисциплины дополняется историей отечественной психологической школы. Тертична специально определяет, кого она относит к отечественной традиции, избегая слишком узкого критерия государственной принадлежности. В поле зрения попадают ученые, родившиеся, учившиеся или работавшие в Украине, связанные с украинскими научными центрами либо оказавшие существенное влияние на развитие украинской психологии. Автор начинает эту часть программным утверждением: «Вивчення та пояснення історичного шляху науки — важлива передумова аналізу сучасних проблем та прогнозування тенденцій її розвитку». Тем самым заключительная глава возвращает читателя к методологической установке начала книги: история необходима для понимания настоящего.

В отечественном разделе прослеживается развитие научных центров и психологических исследований, рассматриваются фигуры, связанные с культурно-исторической и деятельностной традициями, в том числе Лев Выготский, Александр Лурия, Алексей Леонтьев, Александр Запорожец, Петр Гальперин, Лидия Божович и другие исследователи. Особое внимание уделяется харьковской психологической школе, проблемам формирования высших психических функций, деятельности, развития ребенка и связи социального опыта с психическим развитием. В результате отечественная психология оказывается не приложением к «основной», западной истории, а частью общего процесса формирования психологического знания. Смысл всей исторической работы автор удачно выражает словами: «Чим чіткіше постає перед нами картина цього руху, тим адекватніше ми орієнтуємося у створеній ситуації, тим краще розуміємо, звідки та куди ми йдемо».

Сильнейшей стороной пособия является именно эта попытка выстроить длинную интеллектуальную траекторию. Студент видит не набор независимых фамилий, а последовательное изменение ответа на вопрос о предмете психологии. Сначала человеческая душа осмысляется в мифологических и философских категориях, затем сознание становится предметом систематического анализа, физиология и психофизика создают экспериментальные основания новой науки, после чего структурная психология, функционализм, бихевиоризм, гештальтизм, психоанализ, когнитивное и гуманистическое направления предлагают различные способы преодоления ограничений своих предшественников. Особенно полезно, что автор не ограничивается изложением доктрин, но связывает их с биографиями исследователей, институциями, экспериментами и практическими задачами. Для начального университетского курса это делает абстрактные теоретические различия значительно более понятными.

Второе достоинство — дидактическая организация материала. Вопросы для самоконтроля проверяют владение понятийным аппаратом, практические задания заставляют устанавливать связи и применять теории, а тестовые блоки позволяют быстро проверить фактическое знание. Для самостоятельного обучения это существенно повышает ценность пособия. Книга может использоваться не только студентами-психологами, но и педагогами, специалистами помогающих профессий и читателями, которым требуется систематическое введение в историю психологической мысли. Для специалиста она скорее послужит обзорной картой и материалом для преподавания, чем исследовательской монографией.

При этом именно учебный характер определяет главные ограничения труда. История психологии здесь во многом строится вокруг крупных школ и выдающихся персоналий. Такая модель чрезвычайно удобна для преподавания, однако современная историография науки обычно требует более пристального внимания к институциональным сетям, исследовательским практикам, профессионализации дисциплины, национальным традициям, лабораторной культуре, социальным условиям производства знания и истории конкретных понятий. В книге эти аспекты присутствуют, но не образуют самостоятельной систематической линии. В результате переход от одного направления к другому иногда выглядит более последовательным и завершенным, чем реальная история науки, где школы длительно сосуществуют, взаимно влияют друг на друга и сохраняются после появления конкурирующих программ.

С этим связано и второе ограничение: заявленная парадигмальная рамка работает скорее как вводная эвристическая схема, чем как последовательно применяемая методология всей книги. Первая глава предлагает достаточно серьезную рефлексию о нелинейности науки и проблеме периодизации, однако последующие главы часто возвращаются к традиционному изложению через основателей, биографии, основные положения теорий и их дальнейшее развитие. Между методологически сложной картиной научной революции и учебниковой последовательностью школ возникает определенное напряжение. Это не разрушает книгу как пособие, но читателю важно понимать, что историческая схема Тертичной является способом организации материала, а не окончательной реконструкцией реального развития дисциплины.

Третье ограничение касается хронологического баланса. Пособие очень подробно представляет классические школы XIX–XX веков, особенно психоаналитические и персонологические направления, тогда как позднейшие процессы развития психологической науки освещены значительно менее систематически. Современная когнитивная наука, нейропсихология, когнитивная нейронаука, эволюционные подходы, исследования принятия решений, современные модели памяти и внимания, развитие доказательных подходов к психотерапии и методологические дискуссии новейшей экспериментальной психологии не образуют сопоставимого по масштабу заключительного блока. Поэтому название «История психологии» вполне соответствует содержанию, но для получения картины состояния дисциплины в XXI веке пособие необходимо дополнять современной литературой.

Наконец, читателю полезно критически относиться к отдельным широким историческим обобщениям и формулировкам. Большой временной охват — от древних цивилизаций до современной психологии — неизбежно заставляет автора сжимать сложные философские и научные традиции до нескольких ключевых положений. Особенно это заметно в ранних исторических разделах, где античная, средневековая и новоевропейская философия рассматривается преимущественно как предыстория будущих психологических концепций. Такой ретроспективный взгляд дидактически удобен, но способен создавать впечатление, будто мыслители прошлого формулировали свои проблемы уже в координатах позднейшей научной психологии. Для углубленного изучения Декарта, Локка, античной психологии души или средневековой антропологии понадобятся специальные историко-философские исследования.

Несмотря на эти ограничения, пособие Тертичной успешно выполняет свою основную функцию. Его ценность состоит не столько в исчерпывающей полноте — для одного учебника она невозможна, — сколько в создании связной интеллектуальной карты. Особенно удачно показано, что история психологии является историей непрекращающегося спора о собственном предмете. Что должна исследовать психология: душу, сознание, его элементы, психические акты, поведение, бессознательное, целостные структуры восприятия, личность, когнитивную переработку информации, самоактуализацию, смысл? Каждая крупная школа отвечала на этот вопрос иначе, одновременно определяя допустимые методы исследования. Именно поэтому знакомство с историей дисциплины дает больше, чем набор сведений о прошлом: оно демонстрирует зависимость эмпирических исследований от исходных представлений о человеке.

Наиболее полезной книга будет для студентов первых курсов психологии, медицинской психологии и педагогических специальностей, которым необходимо получить систематическую основу перед чтением специализированной литературы. Она также подходит для самостоятельного обучения благодаря четкому делению материала, вопросам, упражнениям и тестам. Для практикующих психологов исторические главы могут выполнять функцию профессиональной рефлексии, напоминая, из каких интеллектуальных предпосылок возникли привычные сегодня понятия. Для исследователя или историка психологии пособие, напротив, следует воспринимать как учебный синтез, требующий дополнения специализированными исследованиями и первоисточниками.

В конечном счете «Історія психології» Надежды Тертичной показывает психологию как дисциплину, чья идентичность складывалась через постоянные попытки заново определить человека и допустимые способы его изучения. Переход от философии души к эксперименту не уничтожил философских вопросов; бихевиористская программа не смогла окончательно устранить внутренние процессы; психоанализ расширил проблематику бессознательного, но породил собственные ревизии; когнитивная революция вернула в центр процессы познания уже на новом экспериментальном уровне; гуманистическая и экзистенциальная традиции напомнили о проблемах личности, свободы и смысла. Благодаря этому книга выполняет важную образовательную задачу: показывает современную психологию не как готовую совокупность окончательных истин, а как результат сложной истории конкурирующих исследовательских программ, понятий и представлений о человеческой природе. Для вводного университетского курса это содержательная и практически организованная работа, сильная широтой охвата и ясностью общей траектории, но требующая дополнения современной историографией психологии и литературой по новейшему этапу развития дисциплины.