Тейт - История христианства

Замысел Дженифер Вудрафф Тейт одновременно предельно простой и чрезвычайно рискованный: рассказать почти две тысячи лет церковной истории через семь предложений, каждое из которых извлечено из документа, связанного с переломным моментом в жизни христианства. Это не попытка написать сокращенную энциклопедию, где автор механически перечисляет пап, императоров, соборы, богословские школы и конфессии. Тейт сознательно отказывается от такого подхода. Ее образ — карта, причем карта навигационная: прошлое нужно знать не потому, что христианин обязан накопить определенное количество сведений, а потому, что предыдущие поколения уже прошли через многие из тех богословских, нравственных и церковных опасностей, с которыми сталкивается современная Церковь. Поэтому историю она понимает как диалог верующих настоящего с братьями и сестрами прошлого. Исходная предпосылка книги также богословская: христианство невозможно отделить от истории, потому что само Евангелие содержит утверждения о событиях — воплощении, жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа. Для Тейт переход от Нового Завета к церковной истории не означает переход от откровения к чему-то необязательному: это переход к истории того, как последователи Христа понимали Писание, формулировали веру, строили общины, ошибались, реформировались, разделялись и пытались вновь обрести единство. Именно поэтому книга, при всей ее компактности, является не столько справочником дат, сколько богословски осмысленной историей христианской памяти.

Выбранная композиция дисциплинирует огромный материал. Семь цитат становятся опорными точками: Миланский эдикт позволяет говорить о гонениях, Константине и союзе Церкви с государством; Никейский символ — о каноне, Троице и христологии; Устав Бенедикта — о монашестве и духовной дисциплине; события 1054 года — о разделении Востока и Запада; тезисы Лютера — о Реформации; Эдинбург 1910 года — о всемирной миссии и экуменическом движении; Второй Ватиканский собор — о встрече исторического христианства с современностью. Такая структура великолепно работает педагогически: читатель запоминает не россыпь фактов, а несколько узлов, от которых расходятся линии причин и последствий. При этом Тейт не скрывает условности своей карты. Она прямо предупреждает, что любое краткое изложение неизбежно что-то исключает и что ее книга ориентирована прежде всего на западного читателя, поэтому западному христианству уделено непропорционально большое место. Это признание важно: книга не притворяется исчерпывающей всемирной историей, а предлагает первоначальную систему координат, которую необходимо впоследствии дополнять.

Первая глава открывается Миланским эдиктом, но Тейт намеренно начинает рассказ задолго до Константина. Ее интересует, что именно было легализовано в IV веке: какое сообщество сложилось за три предыдущих столетия, почему оно привлекало новообращенных, как поклонялось Богу и почему вызывало подозрение римского государства. Здесь соединяются Деяния Апостолов, городское распространение раннего христианства, социальная забота о бедных и больных, положение рабов и женщин, мученичество Поликарпа и Перпетуи, переписка Плиния и Траяна, гонения Деция и Диоклетиана, спор об отпавших и экклезиология Киприана. Особое значение имеют страницы о раннем богослужении: «Дидахе», Иустин Мученик и «Апостольское предание» помогают увидеть, что еще до государственной поддержки христианская жизнь уже вращалась вокруг крещения, Евхаристии, молитвы, дисциплины, милосердия и церковного служения. На этом фоне фраза Миланского эдикта — «Дозволяем христианам и всякого рода людям последовать той религии, какую иметь пожелают» — оказывается не просто юридической формулой, а границей между двумя эпохами.

Тейт удачно избегает двух противоположных мифов о Константине. Она не превращает его ни в безусловного святого преобразователя империи, ни в злодея, одним указом погубившего апостольскую Церковь. Автор напоминает, что Миланский эдикт легализовал христианство, но не сделал его государственной религией, и ставит гораздо более содержательный вопрос: что произошло с Церковью, когда прежняя угроза преследования сменилась доступом к общественному признанию, собственности и политической силе? Именно здесь формируется одна из сквозных тем книги — двусмысленность институционального успеха. Свобода от гонений была реальным благом, но близость к имперской власти создавала новые искушения. Заключительная сцена с крещением Константина и снятием императорского пурпура помогает Тейт оставить вопрос открытым: насколько совместимы политическая власть, насилие и ученичество? Благодаря этому глава перестает быть рассказом о далеком IV веке и становится материалом для размышления о положении Церкви в любом государстве.

Во второй главе центр тяжести смещается от отношений Церкви и империи к вопросу о том, Кому именно поклоняется Церковь. Исходным предложением служат слова Никейского исповедания о Христе: «Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу». Через эту формулу Тейт показывает, что догматическая история не является отвлеченным спором любителей философской терминологии. Спор об Арии был спором о спасении: если Христос не является истинным Богом, каково значение Его спасительного действия; если Он не истинный человек, каким образом человеческая природа действительно воспринята и исцелена? Поэтому Никея у Тейт возникает не из философского любопытства, а из богослужения, чтения Писания и необходимости определить границы христианского исповедания.

Особенно сильной оказывается ретроспектива, предшествующая Никее. Автор объясняет формирование новозаветного канона, вызов Маркиона, значение Иринея, «правило веры», апостольское предание и борьбу с гностицизмом. Тем самым становится понятно, что в 325 году Церковь не внезапно «изобрела» божественность Христа: собор пытался дать точный язык тому, что уже исповедовалось в Писании, крещении, молитвах и литургии. Тейт продолжает историю через Афанасия, Константинополь 381 года и Халкидон 451 года, показывая, насколько медленно утверждался никейский консенсус. Полезно и то, что она рассматривает возражение против небиблейского термина homoousios. Ее ответ состоит не в том, что философская терминология безразлична, а в том, что библейские слова сами нуждаются в истолковании, особенно когда противоборствующие стороны способны цитировать Писание. Поэтому соборная формула выполняет герменевтическую функцию: она обозначает границы, внутри которых разнообразные библейские свидетельства о Христе читаются как единое целое. Для студентов богословия это одна из наиболее ценных частей книги: история догмата здесь показывает, почему лозунг «только библейские слова» еще не решает проблему правильного толкования.

Третья глава существенно расширяет представление о том, что вообще считается церковной историей. После императоров и соборов Тейт обращается к молитве, аскезе и устроению повседневной жизни. Основной текст — Устав Бенедикта и его формула: «И вот мы собираемся основать школу для служения Господу». Автор начинает с Антония Великого, Пахомия, Василия, Макрины, Иоанна Кассиана и других предшественников западного монашества. Возникновение аскетического движения оказывается связано и с изменившимся положением христианства: когда мученичество перестало быть обычным предельным свидетельством верности, пустыня стала одним из пространств радикального ученичества. При этом Тейт не сводит монашество к бегству от мира. Молитва, труд, гостеприимство, общая собственность, послушание, забота о больных и дисциплина времени создавали альтернативную форму христианской общины.

Через Бенедикта книга прослеживает огромную дугу западной духовности: распространение устава, Клюни, цистерцианскую реакцию на монастырское богатство, Бернарда Клервоского, картезианцев, кармелитов, Франциска и Клару, доминиканцев, Фому Аквинского, бегинок, Devotio Moderna и позднейшие формы монашества. Особенно удачно, что история показана как последовательность обновлений. Каждый успешный институт рискует накопить собственность, престиж и административную тяжесть; в ответ возникают движения, желающие вновь обрести первоначальную простоту. Поэтому монашество предстает лабораторией более общего церковного закона: реформа зачастую рождается не из отказа от традиции, а из призыва вернуться к ее первоначальному намерению. Тейт доводит эту линию до современных общин, экуменических опытов вроде Тэзе и нового интереса к духовным дисциплинам. Для протестантского читателя глава особенно полезна тем, что позволяет увидеть за непривычной институциональной формой не чужую религиозность, а вопросы молитвы, ученичества, общины и борьбы с собственными страстями.

Четвертая глава посвящена Великой схизме, но одна из ее главных заслуг состоит как раз в отказе объяснять раскол одним днем. Драматическая сцена в Святой Софии 16 июля 1054 года лишь открывает длительный процесс. Тейт рассматривает политическое разделение империи, исчезновение знания греческого языка на Западе и латыни на Востоке, различное развитие папской власти, расхождения в литургии, celibatus западного духовенства и женатое священство Востока, использование квасного и пресного хлеба, иконоборчество, Карла Великого, спор Фотия и проблему Filioque. Булла кардинала Гумберта начинает обвинения словами: «Мы ясно увидели здесь великое благо, которому весьма радуемся во Господе, но также и величайшее зло, от которого чрезвычайно печалимся». Но Тейт тут же показывает несоответствие этой почти примирительной формулы тону последующих выпадов и напоминает, что анафемы 1054 года были только одной вехой долгого отчуждения.

Это принципиально важная коррекция популярной схемы «до 1054 года одна Церковь — после 1054 года две совершенно разделенные Церкви». Гораздо тяжелее формального отлучения оказались последующие события, особенно крестовые походы и разграбление Константинополя в 1204 году. Здесь различие богословских языков превратилось в историческую травму. В то же время Тейт не заканчивает повествование разделением: она рассказывает о Кирилле и Мефодии, распространении православия среди славян, принятии христианства Русью и позднейшем сближении Рима и Константинополя, включая отмену взаимных анафем в 1965 году. Глава тем самым выполняет важную функцию во всей книге: восточное христианство перестает быть примечанием к западной истории. Правда, именно здесь наиболее заметно, насколько трудно вместить тысячелетие православной истории в несколько десятков страниц: после хорошего объяснения раннего Востока дальнейшая история огромного православного мира неизбежно выглядит схематично.

Пятая глава начинается не с готового протестантизма, а с позднесредневекового католического мира и его внутренних напряжений. Первая из Девяноста пяти тезисов Лютера формулирует нерв всей главы: «Господь и Учитель наш Иисус Христос, говоря: “Покайтесь...”, заповедовал, чтобы вся жизнь верующих была покаянием». Тейт подробно объясняет индульгенции, чистилище, сокровищницу заслуг и финансово-церковный контекст кампании Тецеля. Это важно, потому что читатель видит не карикатуру на католицизм, а систему, имевшую собственную богословскую логику и вместе с тем допускавшую серьезные злоупотребления. Лютер первоначально предстает реформатором внутри существующей Церкви, а не человеком, заранее решившим основать новую конфессию. Даже легендарный эпизод с прибиванием тезисов к двери Тейт осторожно отделяет от того, что можно уверенно установить исторически.

Но глава быстро перерастает биографию Лютера. Печатный станок, Эразм и гуманизм, Цвингли и городская Реформация, Крестьянская война и трагически жесткая реакция Лютера, анабаптисты и их гонения, Менно Симонс, Кальвин и Женева, Английская Реформация от Генриха VIII до Елизаветы — все это образует панораму множественных реформаций. Еще важнее, что Тейт не позволяет протестантской историографии присвоить слово «реформа» исключительно себе. Католические движения обновления, Тереза Авильская, новые и реформированные ордена, Регенсбургские переговоры и Тридентский собор показывают, что XVI век преобразил обе стороны западного раскола. Тридент не изображается лишь реакционным отрицанием Лютера: он реформировал образование духовенства, пастырскую практику и катехизацию, одновременно четко закрепив католические ответы на спорные догматические вопросы. Благодаря этому глава дает читателю не простую схему победителей и проигравших, а историю нескольких конкурирующих представлений о том, как Церковь должна вернуться к Евангелию.

С богословской точки зрения эта глава особенно хорошо демонстрирует постоянное взаимодействие доктрины и церковного устройства. Спор об индульгенциях быстро превращается в спор об авторитете папы и соборов, затем — об оправдании, таинствах, священстве, Писании и природе Церкви. Но принципы никогда не существуют в вакууме: за ними стоят князья, городские советы, социальные конфликты и национальные интересы. Тейт не романтизирует протестантскую свободу. Цюрихское реформированное общество также регулировало поведение граждан; Лютер поддержал жестокое подавление крестьян; магистерская Реформация сохранила тесный союз Церкви и власти; анабаптисты испытали гонения со стороны и католиков, и протестантов. Поэтому реформация предстает не мгновенным возвращением к идеальной новозаветной модели, а новым историческим этапом, в котором подлинные богословские прозрения соседствовали с насилием, политическими расчетами и очередными разделениями.

Шестая глава переносит читателя из конфессионально разделенной Европы в мир, где христианство становится действительно глобальным. Тейт начинает с Великих географических открытий и честно показывает двойственность ранней миссии: проповедь Евангелия часто шла рядом с торговлей, колонизацией и представлением о культурном превосходстве Европы. Затем она вводит Просвещение, научную революцию, политические революции и секуляризацию, после чего показывает, как пиетизм и пробуждения создали новый тип личной, обращенческой и миссионерской религиозности. Спенер, моравские братья, Джон и Чарльз Уэсли, Джонатан Эдвардс, Джордж Уайтфилд и Уильям Кэри становятся звеньями одного процесса: христианская миссия постепенно перестает зависеть исключительно от территориального расширения государств и становится задачей добровольных обществ, отдельных общин и верующих.

Кульминацией становится Эдинбургская конференция 1910 года и Джон Мотт. Ее исходный оптимизм выражен фразой: «Сегодня, как ни в одном из предыдущих поколений, церковь столкнулась с беспрецедентной возможностью — донести имя Христа буквально до всего мира». Однако Тейт не останавливается на миссионерском триумфализме. Она обращает внимание на критику западного образа жизни со стороны азиатов и африканцев, на шок Первой мировой войны, на пересмотр представления о западной цивилизации как естественном носителе христианства и на постепенное превращение бывших «миссионерских полей» в центры мирового христианства. Эдинбург важен еще и тем, что его механизмы сотрудничества содействовали появлению Международного миссионерского совета, движений «Вера и устройство» и «Жизнь и труд», а затем Всемирного совета церквей. Миссия и экуменизм оказываются исторически связанными: разделенные христиане особенно ясно почувствовали скандал собственной раздробленности тогда, когда вместе пытались свидетельствовать миру.

Седьмая глава естественно завершает эту линию Вторым Ватиканским собором. Тейт начинает с личного воспоминания о методистском богослужении и показывает неожиданное: решения католического собора изменили не только католицизм, но косвенно повлияли на протестантскую литургию, частоту Причастия, использование церковного календаря, молитвенные формы и отношение к древней традиции. Чтобы объяснить это, она возвращается к Первому Ватиканскому собору, папской непогрешимости, антимодернистским реакциям и неотомизму, а затем знакомит читателя с ressourcement — возвращением к источникам, представленным де Любаком, Даниелу, Конгаром, Шеню и другими. Особенно важно, что новизна здесь описывается как движение назад и вперед одновременно: богословы стремились ответить на современность именно посредством более глубокого обращения к Писанию и отцам Церкви.

В изложении документов Второго Ватикана Тейт удачно соединяет литургию, экклезиологию и общественную миссию. Sacrosanctum Concilium открывает путь более активному участию мирян и использованию национальных языков; Dei Verbum способствует обновлению отношения к Писанию; Lumen Gentium меняет язык разговора о некатолических христианах и подчеркивает роль народа Божьего; Nostra Aetate формирует новый подход к иудаизму и другим религиям; Gaudium et Spes обращает внимание на брак, семью, социальную ответственность, мир и присутствие Церкви в современном обществе. Тейт не представляет последующие десятилетия как безусловное торжество реформ. Она показывает и традиционалистское сопротивление, и спор вокруг литургических экспериментов, и напряжение между ожиданием почти неограниченных перемен и фактическими пределами реформы. Поэтому Собор становится достойной финальной точкой семичастной истории: он одновременно возвращает читателя к раннехристианским источникам и выводит его к проблемам современного глобального мира.

Заключение обнаруживает богословскую логику всей книги. Тейт вновь возвращается к образу дорожной карты и перечисляет основные развилки: легализация христианства, формирование ортодоксального исповедания Христа, разделение Востока и Запада, раскол западного христианства и позднейшие попытки сближения. Но конечной точкой оказывается не Константин, Никея, Лютер или Ватикан II. Автор обращается к христологическому гимну Флп. 2 и тем самым помещает церковную историю под суд самого образа Христа — Его самоумаления, послушания и крестной смерти. История нужна не для самодовольного доказательства правоты своей конфессии. Напротив, знакомство с прошлым должно научить современного христианина одновременно благодарности и покаянию: предыдущие поколения сохранили и передали веру, но те же поколения воевали друг с другом, преследовали инакомыслящих, смешивали Евангелие с государственными интересами и нередко сопротивлялись необходимым исправлениям. Тейт прямо признает это напряжение: Церковь стремилась быть единой, святой, соборной и апостольской и вместе с тем неоднократно не соответствовала собственному призванию.

Одно из главных достоинств книги — редкое умение удерживать вместе богословскую и социальную историю. Учение о единосущии здесь имеет политический контекст Никейского собора, но не растворяется в политике; монастырский устав имеет хозяйственное и социальное измерение, но остается школой молитвы; Реформация связана с печатным станком, князьями и городскими советами, но не сводится к экономическим причинам; миссионерское движение соприкасается с колониализмом, но не теряет собственно евангелизационного мотива. Для краткого введения это особенно ценно. Начинающий читатель часто получает либо «историю идей», где богословы спорят как будто вне времени, либо политическую историю, где вероучение оказывается лишь маской интересов. Тейт постоянно показывает взаимодействие убеждения, практики, институтов, культуры и человеческих характеров.

Не менее удачен ее способ разрушать популярные исторические легенды, не разрушая при этом интерес к повествованию. Миланский эдикт не объявил христианство государственной религией; Никея не «проголосовала», чтобы сделать Иисуса Богом; Великая схизма не случилась мгновенно из-за одного документа; Реформация не началась магическим ударом молотка и не принадлежала одному Лютеру; католицизм XVI века не оставался неподвижным; Эдинбургская конференция не была уже готовым Всемирным советом церквей; Второй Ватиканский собор не просто отменил старую католическую традицию. Почти во всех главах автор берет известный символический образ, сохраняет его педагогическую силу, но помещает в сеть предшествовавших причин и последующих последствий. Именно такой навык исторического мышления полезнее запоминания очередной даты.

Большим преимуществом является и научный аппарат. Книга рассчитана на широкого читателя, но снабжена концевыми сносками, общим указателем, указателем библейских мест и рекомендациями для дальнейшего чтения. Это превращает ее из замкнутого популярного пересказа в начальную площадку для серьезного изучения. Тейт не требует, чтобы читатель остановился на ее семи предложениях; наоборот, образ карты подразумевает дальнейшие путешествия по боковым дорогам. Для преподавателя это особенно удобно: каждую главу можно превратить в самостоятельный учебный модуль, дополнив первоисточниками — раннехристианскими апологиями, текстами соборов, Уставом Бенедикта, документами схизмы, сочинениями реформаторов, материалами Эдинбурга или конституциями Второго Ватикана.

Поэтому книга будет особенно полезна студентам богословия и церковной истории, которым необходимо сначала увидеть общую траекторию прежде, чем переходить к специальным курсам. Пасторам она помогает распознать исторические корни привычных церковных практик и доктринальных формул: Символ веры, богослужение, отношение к государству, понимание миссии, устройство общины и даже современные споры об экуменизме не появились вчера. Преподавателям и руководителям малых групп книга дает семь естественных центров для дискуссии. Для протестантского читателя особенно ценны главы о монашестве, Восточной церкви и католической реформе, поскольку они выводят за пределы привычной генеалогии «апостолы — Реформация — наша церковь». Православный или католический читатель, напротив, увидит, как автор западной некатолической традиции старается понять чужие для нее формы христианства изнутри. Для мирянина достоинство книги в том, что огромная тема перестает казаться непроходимой.

Однако именно успех семичастной схемы обнаруживает и ее главное ограничение. Семь документов неизбежно создают собственный канон церковной истории. Тейт сама признает западную ориентацию, но последствия этого выбора глубже, чем отдельные пропуски. Сирийское, персидское, армянское, эфиопское, индийское и китайское христианство практически не получают самостоятельной сюжетной линии. Африка появляется ярко в ранней Церкви и снова в контексте западной миссии, но не как непрерывная многовековая история собственных христианских обществ. Латинская Америка также преимущественно входит в повествование через европейскую экспансию и миссионерство. Даже православный мир, которому посвящена значительная четвертая глава, после средневекового периода представлен гораздо более кратко, чем западные реформационные и модерные процессы. Для «карты» это допустимо; для читателя важно лишь не принять карту за территорию.

Вторая методологическая проблема связана с самими «семью предложениями». Документы, соборы, церковные лидеры и институциональные конфликты естественным образом выходят на первый план, потому что именно от них остаются удобные текстуальные маркеры эпох. Тейт старается компенсировать это рассказами о женщинах, мирянах, мучениках, монахинях, миссионерах и социальных низах, однако общая архитектура по-прежнему склоняет историю к важнейшим официальным текстам. Повседневная вера миллионов людей — домашняя молитва, народное благочестие, семейная передача веры, локальные формы церковной жизни — нередко оказывается фоном. Это не столько ошибка автора, сколько цена избранного метода. Для продолжения обучения книгу стоит дополнять социальной историей христианства и исследованиями тех общин, которые оставили меньше официальных документов.

Есть и напряжение между историографией и пастырской целью. Личные воспоминания Тейт — о православной Пасхе, занятиях по Лютеру, монастыре, методистском детстве — делают текст необычайно живым. Они объясняют, почему история имеет значение для верующего сегодня. Однако иногда переход от исторического описания к современной духовной аналогии происходит слишком быстро. Академический историк хотел бы дольше задержаться на различиях эпох и осторожнее переносить категории современного экуменизма, свободы совести или деноминационного сосуществования в древний и средневековый контекст. С другой стороны, удалить эти авторские переходы означало бы лишить книгу именно того качества, ради которого она написана: Тейт не скрывает, что рассматривает прошлое как христианка, для которой церковная история остается частью жизни современной Церкви.

Особого продолжения требует и тема миссии. Шестая глава действительно отмечает сопряженность западного миссионерства с колониальной экспансией и приводит уничтожительную для западной самоуверенности реплику о христианах, которые не похожи на своего Христа. Но масштаб проблемы значительно больше, чем позволяет объем главы. В дальнейшем читателю важно познакомиться не только с западными миссионерскими обществами, но и с местными переводчиками, проповедниками, катехизаторами и богословами, благодаря которым христианство укоренялось в Африке, Азии и Латинской Америке. Иначе даже рассказ о превращении христианства в глобальную религию рискует сохранять старую оптику: Запад действует, а остальные принимают. Сама траектория, которую намечает Тейт, фактически требует следующей книги, где мировое христианство будет рассказано уже из множества региональных центров.

Наконец, экуменическая симпатия автора является одновременно достоинством и областью для богословской дискуссии. Тейт последовательно пытается понять, почему католики, православные, лютеране, реформаты, анабаптисты и другие христиане принимали именно те решения, которые принимали. Она не строит книгу как апологию одной конфессии. Для первоначального знакомства это превосходно: читатель учится сначала точно понять позицию другого, а затем оценивать ее. Но такой подход временами сглаживает вопрос о несовместимости некоторых доктринальных притязаний. Разногласия о папском первенстве, Filioque, оправдании, Евхаристии, природе церковного служения или границах Церкви не исчезают лишь потому, что стороны научились относиться друг к другу с уважением. История экуменизма становится богословски плодотворной только тогда, когда любовь к единству соединяется с терпеливой работой над содержанием истины. В самой книге достаточно материала, чтобы поставить этот вопрос, но краткий формат не позволяет его разрешить.

Именно поэтому «История христианства в семи предложениях» лучше всего работает не как последнее слово, а как первое. Тейт удалось сделать то, что особенно трудно в вводной книге: сократить материал, не превратив его в мертвую таблицу, и рассказать историю конфессионально заинтересованно, не сделав ее конфессиональной пропагандой. Семь выбранных вех позволяют увидеть, как постоянно возвращаются несколько фундаментальных вопросов: кто такой Христос; что означает быть Церковью; как соотносятся Писание, предание и церковный авторитет; что происходит с христианством при сближении с политической властью; каким образом Церковь реформируется; как она свидетельствует миру; возможно ли единство после столетий разделения. Завершая книгу образом все еще рисующейся карты, Тейт справедливо не изображает историю завершенной. Ее главный вклад состоит в другом: читатель после этих 224 страниц получает не иллюзию, будто теперь знает всю историю христианства, а достаточно ясную систему координат, чтобы понимать, какие вопросы нужно задавать дальше. Для краткого введения это, пожалуй, наиболее высокая оценка, которую можно дать.