Ткаченко - История религий

Книга Максима Ткаченко «История религий. Что нужно знать о каждой религии, прежде чем говорить о ней» представляет собой популярное введение в историю религий, выросшее из корпуса лекций, которые автор читал в разное время и первоначально объединял названием «Опыт потустороннего». Это происхождение определяет и достоинства, и неизбежные ограничения труда. Перед нами не академическая монография, предлагающая новую теорию религии, и не университетский компендиум, стремящийся систематически представить современное состояние исследований каждой традиции. Сам Ткаченко гораздо скромнее и точнее определяет жанр книги как расширенный «концептуально ознакомительный “тур”» по наиболее известным религиозным системам. Поэтому справедливая оценка книги должна исходить прежде всего из ее собственной задачи: дать широкому читателю первоначальную карту истории религий, показать многообразие способов, которыми различные культуры осмысляли сакральное, смерть, устройство мира и место человека в нем, и тем самым создать минимальную содержательную основу для разговора о религии, выходящего за пределы стереотипов и поверхностных суждений.

Такое намерение автор формулирует уже в предисловии. Его исходной дисциплинарной рамкой становится история религий как одна из областей религиоведения, исследующая происхождение, развитие и исторические трансформации религиозных систем. Ткаченко намеренно говорит об «истории религий» во множественном числе, поскольку предметом книги становится не абстрактная религиозность как универсальный феномен, а конкретное многообразие религиозных миров, возникавших в различных культурах и эпохах. Одновременно он заранее обозначает собственную позицию: «Настоящее издание написано вне конфессиональной полемики и стремится сохранять научный подход к рассматриваемым вопросам». Следом автор столь же открыто сообщает о своей принадлежности к христианской традиции. Эти два утверждения необходимо рассматривать вместе. Ткаченко не претендует на мировоззренческую нейтральность личности исследователя, но стремится разграничить собственную веру и религиоведческое описание. В большинстве глав это разграничение действительно сохраняется, хотя в отдельных местах христианская перспектива становится заметной в выборе аналогий и сравнительных характеристик. Важно, однако, не превращать такие эпизоды в характеристику всего труда: конфессиональная полемика не является организующим принципом книги.

Метод Ткаченко определяется прежде всего ее просветительским назначением. Практически каждую традицию он стремится рассматривать одновременно в нескольких измерениях: историческом, мифологическом или богословском, космологическом, антропологическом и ритуальном. Читатель узнает не только, во что верили представители той или иной религии, но и как соответствующая система формировалась, какие представления о мире и человеке в ней возникали, каким образом эти представления воплощались в культе, молитве, жертвоприношении, погребальной практике, храмовой организации или нравственном поведении. Такой подход методологически продуктивен именно для вводной книги: религия не редуцируется ни к набору догматов, ни к мифологии, ни к этике. Дополнительную роль играют авторские иллюстрации и переводы религиозных текстов, которыми Ткаченко стремится сделать материал более наглядным и приблизить читателя к самим источникам.

Первый раздел начинается не с конкретной традиции, а с принципиального вопроса о природе религии. Ткаченко справедливо избегает простейшего определения религии как веры в Бога, поскольку оно заранее исключило бы системы, в которых идея личного Бога-Творца отсутствует или не занимает центрального положения. Его рабочая дефиниция звучит следующим образом: «религия есть образ мышления, форма мировосприятия и модель поведения, основанная на убеждении в существовании метафизического (духовного) мира и на стремлении наладить позитивный контакт с этим миром». Для популярного введения определение удобно: оно соединяет представления, восприятие и действие и позволяет обсуждать в общей системе координат весьма непохожие религиозные явления. Вместе с тем как универсальная религиоведческая дефиниция оно остается дискуссионным. Не все традиции одинаково ясно разделяют физический и «метафизический» миры, а взаимодействие человека с сакральным далеко не всегда можно описать как стремление к «позитивному контакту». Поэтому продуктивнее воспринимать определение Ткаченко как рабочий инструмент его собственного курса, а не как итог теоретической дискуссии о сущности религии.

Важнее для понимания авторского замысла следующий тезис. Ткаченко считает недостаточным объяснение происхождения религии исключительно страхом первобытного человека перед природными явлениями и выдвигает на первый план осознание смертности. Отсюда возникает одна из самых емких формул книги: «религия есть бунт человека против смерти». Именно эта мысль образует скрытую антропологическую ось значительной части последующего повествования. Религиозный человек не просто объясняет гром, дождь или движение небесных светил; он сталкивается с конечностью собственного существования и пытается поместить смерть в более широкий порядок реальности. Такая перспектива помогает понять повышенное внимание автора к погребениям палеолита, месопотамскому эпосу о Гильгамеше, египетской культуре посмертия, греческим мистериям, скандинавской эсхатологии, индийским представлениям о перерождении и авраамическим концепциям конечной судьбы человека. Однако и здесь необходимо различать историческое описание и авторскую антропологическую интерпретацию. Формула о «бунте против смерти» выразительна и эвристически плодотворна, но сама по себе не является общепринятой универсальной теорией происхождения религии.

Уже начальные страницы обнаруживают еще одну особенность книги: автор охотно предлагает крупные объяснительные гипотезы. Связь религиозного опыта с развитием искусства, письменности, охоты и других областей культуры позволяет ему представить историю религии как один из важнейших факторов истории цивилизации. Здесь некоторые утверждения сформулированы более категорично, чем допускает современное состояние соответствующих исследований. Особенно это относится к реконструкциям палеолитической религиозности, где материальные свидетельства далеко не всегда позволяют однозначно восстановить стоявшие за ними верования. Это важно учитывать при чтении первой части: чем древнее рассматриваемый материал, тем больше расстояние между археологическим фактом и его религиоведческой интерпретацией. Для научно-популярного повествования реконструкция необходима, но степень ее гипотетичности желательно обозначать особенно последовательно.

Рассмотрение палеолита позволяет Ткаченко показать религию до появления систематизированных доктрин и письменных канонов. Погребальные обряды, культовые символы, сакральное искусство, мегалиты, представления о божествах и шаманизм рассматриваются как свидетельства постепенно усложняющегося отношения человека к невидимой реальности. Ценность этого материала состоит в разрушении привычки отождествлять религию с поздней институциональной конфессией. Первобытная религиозность предстает прежде всего как совокупность символических действий и представлений, реконструируемых по материальной культуре. Одновременно здесь отчетливо видна сложность предмета: археологическая находка свидетельствует о человеческом действии значительно надежнее, чем о точном значении, которое совершавший это действие человек ему придавал. В этом отношении первая часть книги могла бы выиграть от более систематического разграничения данных и реконструкций.

С переходом к Междуречью меняется сама источниковая ситуация: наряду с археологией появляются письменные свидетельства, позволяющие гораздо увереннее говорить о космогонии, пантеоне, культе и человеческой судьбе. Ткаченко знакомит читателя с миром древней Месопотамии через богов, космогонические представления, эпос о Гильгамеше и церемониальную практику. Особое значение Гильгамеша вполне соответствует исходной антропологической концепции книги. История героя, столкнувшегося со смертью друга и собственной смертностью, превращает древний эпос в свидетельство одного из фундаментальных вопросов религиозной культуры. Человек обнаруживает границу, которую не способен отменить собственными силами, и вынужден искать смысл существования внутри космического порядка, превосходящего индивидуальную жизнь. Для читателя, знакомого с Библией, месопотамский материал имеет и дополнительную ценность как часть древневосточного культурного пространства, однако Ткаченко разумно не превращает главу в специальное исследование генетических связей между месопотамскими и библейскими сюжетами.

Египетская религия продолжает тему смерти, но предлагает совершенно иной способ ее культурного освоения. Пантеон, космология, загробный мир, сохранение тела, представления о составляющих человеческой личности, жречество и ритуал показывают цивилизацию, в которой подготовка к посмертному существованию получила исключительное культурное значение. Сильной стороной изложения становится соединение богословско-мифологических представлений с материальными практиками. Мумификация не выступает экзотической особенностью Египта, а оказывается следствием определенной антропологии; погребальный ритуал связан с представлением о продолжении существования; власть жречества понятна только внутри более широкой сакральной организации общества. Тем самым автор показывает один из центральных принципов истории религий: религиозную идею невозможно адекватно понять, изолировав ее от той формы жизни, в которой она функционировала.

В главе о Греции этот принцип получает новое развитие. Ткаченко не ограничивается знакомым перечислением олимпийских богов, а рассматривает историческую среду, теогонию, антропологию, культы и мистериальные практики. Особое внимание к Элевсинским и Дионисийским мистериям позволяет показать религиозную жизнь греков за пределами школьного пересказа мифологии. Религия здесь существует не только как повествование о богах, но как ритуальный опыт, участие в таинстве, общественный институт и способ осмысления человеческой участи. Именно в подобных главах особенно хорошо проявляется преимущество лекционного метода Ткаченко: он умеет быстро выделить несколько элементов, благодаря которым незнакомая культура приобретает для неспециалиста внутреннюю связность.

Главы о религии майя и древнескандинавской традиции расширяют сравнительную перспективу книги за пределы Средиземноморья и Ближнего Востока. В первом случае автор рассматривает духовных существ, устройство земного и небесного миров, эзотерическую сторону религиозности, жречество и обряд; во втором — космологию и мифологию скандинавских народов, культовую практику, храмы, служителей и ритуалы. Их присутствие важно не только ради географического разнообразия. Сопоставляя настолько различные культуры, читатель начинает замечать как повторяющиеся религиозные вопросы, так и принципиально разные способы организации сакрального мира. Вместе с тем здесь особенно очевидно жанровое ограничение книги. Религия майя и скандинавская религиозность реконструируются по неоднородным источникам, принадлежащим различным эпохам; подробное обсуждение их датировки и исторической репрезентативности потребовало бы совершенно иного объема. Это не столько недостаток книги, сколько граница, которую необходимо помнить при использовании ее как источника.

Второй раздел переводит читателя от исчезнувших или радикально трансформировавшихся древних систем к религиям, продолжающим существовать. Начинается он с иудаизма, что композиционно оправданно не только древностью этой традиции, но и ее особым местом в истории монотеизма. Ткаченко рассматривает религиозную концепцию иудаизма, значение Закона и практики, а затем последовательно говорит о храмовом, талмудическом и раввинистическом этапах и современных направлениях. Принципиально важно, что иудаизм показан исторически изменяющейся традицией. Современный раввинистический иудаизм не отождествляется автоматически с религией библейского Израиля: разрушение Храма, формирование корпуса раввинистической интерпретации и изменение институциональной структуры религиозной жизни представлены как существенные этапы развития. Для христианского читателя это особенно полезно, поскольку помогает отказаться от распространенной, но исторически неверной привычки читать современный иудаизм как простое продолжение ветхозаветного культа.

Разумеется, в рамках одной главы невозможно адекватно представить всю сложность еврейской религиозной традиции — отношения письменной и устной Торы, становление Мишны и Талмуда, историю галахи, средневековые философские и мистические школы, хасидизм, ортодоксальные, консервативные и реформистские направления. Однако Ткаченко и не обещает такого уровня полноты. Его задача состоит в другом: показать, что религия существует во времени и что историческая трансформация институций не обязательно означает исчезновение религиозной идентичности. В этом отношении иудейская глава удачно продолжает общую методологическую линию книги.

Зороастризм вводит читателя в иную постановку проблемы добра и зла. Биография Зороастра, священные тексты, космогония, учение о двух духах, метафизический мир, нравственные требования и повседневная практика объединяются вокруг представления о космическом противостоянии и человеческом выборе. Особенно существенна связь космологии с этикой: борьба добра и зла не остается внешней человеку, поскольку его поступок приобретает значение внутри общего устройства мира. Эта глава потенциально открывает важнейшее поле для сравнительного исследования эсхатологических представлений древнего Ближнего Востока и авраамических религий. Ткаченко, однако, не делает спорный вопрос о степени зороастрийского влияния на поздний иудаизм или христианство центральным, и подобная сдержанность оправданна: уверенные утверждения о прямых заимствованиях потребовали бы значительно более серьезной работы с хронологией и источниками.

Индуизм представляет для автора гораздо более трудную задачу классификации. Уже само слово объединяет огромное количество исторически и доктринально различающихся традиций. Ткаченко рассматривает формирование канона, вероучение, представления о божественном, посмертное существование и духовные практики, благодаря чему читатель получает исходные координаты для понимания индийской религиозности. Важным оказывается переход от вопроса о многочисленных божествах к более фундаментальным проблемам устройства реальности, сансары, кармы и освобождения. Но здесь особенно отчетливо видна цена популяризаторского формата. Ведийская религия, брахманизм, Упанишады, эпическая традиция, вишнуизм, шиваизм, шактизм и многочисленные философские школы не образуют единой догматической системы, аналогичной христианскому символу веры. Поэтому изложение «вероучения индуизма» необходимо воспринимать как учебную схему, а не как описание единой нормативной доктрины всех индуистов.

Синтоизм еще яснее показывает пределы западной привычки определять религию прежде всего через вероучение. История синто, представления о ками, молитвы, ритуальная практика, храмы и духовенство обнаруживают традицию, в которой ритуальная чистота, связь с местом, предками и сакральными силами часто оказываются важнее систематического богословия. Тем самым книга постепенно расширяет религиоведческий горизонт читателя: после древних пантеонов, иудейского Закона, зороастрийского этического дуализма и индийских учений об освобождении он встречается с религиозностью, плохо поддающейся переносу в привычные авраамические категории.

Особенно показательны в этом отношении китайские традиции. Конфуцианство Ткаченко рассматривает через личность Конфуция и его социально-этические идеи, а даосизм — через Лао-цзы и понятие Дао. Такое соседство позволяет увидеть два существенно различных способа осмысления человеческого порядка. Конфуцианская перспектива направлена прежде всего на формирование личности, добродетель, правильные отношения и гармонизацию общественной жизни; даосская — на Дао, естественность и согласование человека с фундаментальным порядком реальности. Вместе они демонстрируют, насколько условной может быть жесткая европейская граница между философией и религией.

Именно в конфуцианской главе находится один из наиболее показательных случаев, когда христианская перспектива автора непосредственно входит в сравнительное описание. Ткаченко пишет: «если бы Конфуций услышал слова Иисуса Христа “Царство Божье внутри вас есть” (Лк.17:21), то однозначно согласился бы с ними». В лекционном изложении такая аналогия выполняет понятную функцию: она предлагает христианскому читателю знакомую точку соприкосновения с чужой интеллектуальной традицией. Однако как религиоведческое утверждение фраза требует осторожности. Конфуцианское самосовершенствование и новозаветная категория Царства Божия принадлежат различным семантическим и богословским системам; кроме того, утверждение о том, с чем «однозначно» согласился бы исторический Конфуций, по природе своей контрфактично и не поддается проверке. Было бы несправедливо выводить из одного такого примера общую конфессиональную предвзятость автора, но сам эпизод хорошо показывает, что популяризаторская аналогия иногда заменяет у Ткаченко более строгое сравнительное разграничение.

Даосская глава логически дополняет конфуцианскую. Дао раскрывается как всеобщий порядок, путь и основание естественного движения мира, а человеческая задача связывается с соответствием этому порядку. Для начинающего читателя подобное противопоставление конфуцианской социально-этической и даосской космологической перспектив удобно и наглядно. При более специальном изучении, однако, потребуется различать философские тексты, традиционно связываемые с Лао-цзы и Чжуан-цзы, и сложную историю институционального религиозного даосизма. Как и в случае индуизма, Ткаченко создает первоначальную карту, а не исчерпывающую историческую типологию.

Третий раздел посвящен буддизму, христианству и исламу, объединенным традиционной категорией мировых религий. Буддизм занимает здесь особенно важное положение, поскольку заставляет проверить исходное определение религии на системе, в которой вопрос о Боге-Творце не является центральным. Автор начинает с известной проблемы соотношения религии и философии, затем переходит к биографии Будды, основам вероучения, школам и практикам, корпусу священных текстов и главным направлениям. Логика изложения в целом соответствует внутреннему движению буддийской традиции: исходным становится не грех перед личным Богом, а проблема страдания и обусловленности существования; ответом служит путь преобразования сознания, нравственной дисциплины и освобождения. В результате буддизм не сводится ни к популярной «медитации», ни к отвлеченной философии. Ткаченко показывает связь доктрины и практики, что является одним из наиболее последовательных достоинств всей книги.

Следующая глава, посвященная христианству, представляет особый интерес, поскольку здесь автор описывает традицию, к которой сам себя относит. Он последовательно обращается к уникальности христианства, личности его Основателя, богословской проблематике, церковному устройству, конфессиональным направлениям, Священному Писанию, символике, богослужению и таинствам. При столь небольшом объеме неизбежно приходится объединять темы, каждая из которых имеет собственную многовековую историю: христологию, триадологию, экклезиологию, канон Писания, историю расколов, сакраментологию и литургику. Поэтому главу правильнее понимать как ориентир по структуре христианства, а не как сокращенный курс догматического богословия.

Примечательно при этом, что христианство не выведено автором за пределы сравнительно-религиоведческой рамки. Несмотря на собственную веру, Ткаченко рассматривает его в той же книге и посредством сходного набора вопросов, что и другие традиции: историческое возникновение, основатель, вероучение, тексты, институты, символы и обряды. Это обстоятельство следует учитывать при оценке объективности труда. Наличие христианской перспективы не превращает книгу в апологетику христианства против остальных религий. Скорее возникает некоторое напряжение между намерением автора вести конфессионально незаинтересованное описание и естественной склонностью интерпретировать отдельные явления через знакомую ему христианскую понятийную систему. В большинстве случаев это напряжение не разрушает религиоведческую задачу книги.

Ислам завершает основное повествование. Автор начинает с религиозной ситуации Аравии и возникновения нового монотеизма, затем обращается к истории формирования мусульманской общины и направлений ислама, после чего переходит к вероучению и практике — шести столпам имана, пяти столпам ислама и нормам повседневной жизни. Такая последовательность особенно удачна, поскольку позволяет показать ислам как единство веры, поклонения и регулируемого религиозным законом поведения. Читатель получает возможность увидеть ислам не через современные политические стереотипы, а изнутри его базовой религиозной структуры: единобожие, пророчество, откровение, ангелология, суд, молитва, милостыня, пост и паломничество.

В отдельных популяризаторских формулах исламской главы требуется, однако, осторожность. Стремясь сделать сложную систему понятной неподготовленному читателю, автор временами использует язык, который может создать впечатление слишком механической модели человеческой участи. При этом сам Ткаченко не сводит исламское учение к такой схеме. В конце главы он специально уточняет: «каждый верующий скажет, что его жизнь как в этом мире, так и в том целиком зависит от воли Аллаха», после чего связывает ответственность человека с «качеством их ислама, то есть покорности». Поэтому корректнее говорить не о том, что автор неправильно понимает исламскую сотериологию, а о том, что некоторые его дидактические метафоры могут быть поняты более упрощенно, чем допускает описываемая традиция. Такое различение существенно для объективной критики: проблема находится прежде всего на уровне способа популяризации, а не обязательно в самой авторской концепции ислама.

Заключительный комментарий возвращает книгу к ее первоначальной задаче и одновременно устанавливает границы авторских притязаний. Ткаченко прямо признает: «Мир религии невероятно многогранен и разнообразен. Для того чтобы подробно описать каждую из них, не хватило бы и нескольких томов». Автор сообщает, что курс охватывает пятнадцать религий, выбранных по принципу их своеобразия, и поясняет композиционную логику: отдельные части могут читаться самостоятельно, но их последовательность не случайна. Это признание важно для критической оценки всей книги. Отсутствие подробного рассмотрения внутренних школ индуизма или буддизма, многовековой истории христианской догматики, сложностей исламского права или различных направлений иудаизма нельзя автоматически считать авторским просчетом: значительная часть подобных сокращений обусловлена заявленным жанром. Критика становится содержательной только там, где упрощение способно не просто сократить материал, но изменить представление о нем.

Именно поэтому среди достоинств книги на первое место следует поставить не широту охвата саму по себе, а удачно созданную систему первоначальной ориентации. Ткаченко постоянно возвращается к нескольким фундаментальным измерениям религии — представлениям о сакральном, космосе и человеке, проблеме смерти, организации ритуала, священному тексту, духовным специалистам и нравственной практике. Благодаря этому книга не распадается на пятнадцать энциклопедических статей. При последовательном чтении возникает сравнительная перспектива: одни и те же человеческие вопросы получают существенно различные ответы. Месопотамский поиск бессмертия, египетская культура посмертия, греческие мистерии, иудейский Закон, зороастрийский нравственный выбор, индийское освобождение из круговорота рождений, конфуцианское самосовершенствование, буддийское преодоление страдания и авраамические представления о Боге и человеческой ответственности обнаруживают как общность религиозной проблематики, так и принципиальную несводимость традиций друг к другу.

Другим несомненным достоинством является внимание к религии как практике. Во многих популярных книгах религиозные системы превращаются в каталоги: имя основателя, дата возникновения, название священной книги, несколько догматов и перечень праздников. Ткаченко идет дальше этой модели. Его интересуют погребение и жертвоприношение, храм и жречество, молитва и мистерия, ритуальная чистота и духовная практика. Это делает изложение значительно содержательнее. Особенно полезно такое построение для читателя, сформированного христианской культурой: он постепенно обнаруживает, что понятия «вера», «догмат» и «священное писание» имеют далеко не одинаковое значение для всех религиозных систем и иногда вообще не являются лучшими исходными категориями для их описания.

Главное методологическое ограничение книги связано с обратной стороной того же популяризаторского таланта. Ткаченко стремится сделать сложное быстро понятным и поэтому любит сильные определения, выразительные параллели и крупные исторические обобщения. Они хорошо работают в лекции, но не всегда выдерживают тот уровень нюансировки, который требуется специализированным исследованием. Формула «религия есть бунт человека против смерти» прекрасно фиксирует одну из центральных антропологических интуиций автора, но не исчерпывает происхождение и функции религии. Сопоставление Конфуция с евангельским высказыванием помогает аудитории построить ассоциацию, но не доказывает концептуального родства двух учений. Некоторые реконструкции древнейшей религиозности сформулированы увереннее, чем позволяет характер археологических свидетельств. Однако все эти замечания относятся главным образом к степени научной строгости отдельных обобщений, а не к общей добросовестности автора.

Второе ограничение состоит в использовании больших классификационных категорий. «Монотеизм», «политеизм», «нетеизм», «теология», «религиозная идеология», «мировые религии» удобны для первоначального обучения, но каждая из этих категорий имеет собственную историю и свои проблемы. Особенно заметно это при описании индуизма, синтоизма, конфуцианства и даосизма: понятийная модель религии, сформированная преимущественно на западном и авраамическом материале, не всегда без остатка переносится на восточноазиатские и индийские традиции. От популярного введения нельзя требовать полного анализа этой методологической проблемы, однако читателю, продолжающему обучение, необходимо будет перейти от ясной классификации Ткаченко к более сложному пониманию самой категории «религия».

Третье ограничение — неодинаковая эпистемическая надежность материала разных глав. Там, где имеются развитые письменные традиции, автор способен непосредственно работать с текстами и историческими свидетельствами. В отношении палеолита ситуация принципиально иная: исследователь располагает материальными остатками и вынужден реконструировать мировоззрение людей, которые не оставили объяснений своих действий. Поэтому утверждения о первобытной религии по природе своей обладают иной степенью доказательности, чем описание, например, коранического вероучения или буддийского канона. Более последовательное обозначение этих уровней уверенности повысило бы академическую ценность книги, не сделав ее существенно тяжелее для чтения.

При этом было бы ошибкой превращать перечисленные ограничения в обвинение автора в необъективности. Ткаченко прямо сообщает о своей христианской принадлежности, не скрывает ознакомительный характер курса, признает невозможность исчерпывающего рассмотрения религий и не строит книгу как доказательство превосходства собственной конфессии. В отдельных местах его мировоззренческая перспектива влияет на язык сравнения, но значительно точнее говорить именно об отдельных интерпретационных эпизодах, чем характеризовать весь труд как конфессионально ангажированный. Более существенный предмет критики — не вера автора, а временами слишком уверенный тон там, где исторический или сравнительно-религиоведческий материал допускает несколько интерпретаций.

Книга поэтому адресована прежде всего неспециалисту. Наибольшую пользу она принесет читателю, который хочет получить структурированное первое представление об истории религий, но пока не готов обращаться к многотомным академическим исследованиям. Она может быть полезна студентам гуманитарных и богословских специальностей как предварительное чтение, преподавателям просветительских курсов как источник общей композиционной модели, а также христианским читателям, стремящимся говорить о других религиях не на основании апологетических клише, а хотя бы после знакомства с их историей и внутренней терминологией. Для профессионального религиоведа книга, напротив, не заменит специализированной литературы: ее значение здесь будет состоять скорее в качестве примера современной русскоязычной популяризации истории религий.

Для богословской аудитории труд Ткаченко интересен еще по одной причине. Последовательное знакомство с различными традициями помогает яснее увидеть как универсальность некоторых человеческих вопросов, так и специфичность христианских ответов на них. Смерть, зло, нравственная ответственность, ритуал, сакральное пространство, откровение, освобождение и конечная судьба человека возникают в разных культурах, но наполняются различным содержанием. Сравнительное чтение поэтому не обязательно ведет к представлению, будто все религии «говорят об одном и том же». Напротив, добросовестное религиоведение показывает одновременно сходства и различия. В этом отношении книга способна быть полезной именно там, где ее используют как начало разговора, а не как готовую окончательную схему религиозной истории.

Итоговая оценка «Истории религий» должна поэтому оставаться соразмерной авторскому замыслу. Это не фундаментальная академическая история религий и не исследование, способное заменить специальные труды по иудаизму, древним религиям, индуизму, буддизму, христианству или исламу. Перед нами хорошо организованное научно-популярное введение, сильная сторона которого заключается в способности провести читателя через чрезвычайно широкий материал, не превратив его в бессвязный каталог фактов. Его достоинствами являются ясность композиции, постоянная связь мировоззрения с религиозной практикой, внимание к историческому развитию и стремление представить чужие религии изнутри их собственной логики. Его ограничения также достаточно определенны: неизбежная схематизация, отдельные слишком широкие обобщения, неодинаковая степень доказательности реконструкций и эпизодическое использование христианских аналогий там, где сравнительное религиоведение требует более строгого разграничения понятий. Эти особенности не обесценивают труд, но устанавливают правильный способ его чтения. Книгу Ткаченко следует воспринимать как вход в дисциплину, а не как ее итог. В этом качестве она в значительной мере достигает собственной цели: дает читателю достаточно исторических и понятийных ориентиров, чтобы названия религий перестали быть набором стереотипов и стали обозначать сложные, исторически развивавшиеся системы человеческого отношения к сакральному. Именно поэтому вынесенная в подзаголовок формула «что нужно знать о каждой религии, прежде чем говорить о ней» оказывается не обещанием исчерпывающего знания, а точным определением просветительской функции книги: прежде чем оценивать чужую религиозную традицию, необходимо хотя бы научиться видеть ее в ее собственной истории, языке и внутренней логике.