Шестой том «Толковой Библии священнослужителя», посвящённый Евангелию от Иоанна, особенно хорошо обнаруживает как сильные стороны всей серии, так и границы её метода. Перед нами не современный историко-критический комментарий, рассчитанный на специалистов по иоанновской литературе, и не академическая монография о происхождении Четвёртого Евангелия. Это прежде всего большой пастырско-гомилетический комментарий, ставящий перед собой практическую задачу: помочь проповеднику или руководителю библейской группы увидеть структуру конкретной перикопы, сформулировать её главную мысль, соотнести её с другими местами Писания и перейти от толкования к духовному применению. Такое назначение прямо объясняется во вступительной инструкции. Читателю предлагают сперва определить тему отрывка, затем изучить основные положения предложенного плана, после этого внимательно прочитать сам библейский текст и только потом обращаться к комментарию. Каждая перикопа поэтому представляет собой своеобразный готовый экзегетико-гомилетический модуль: библейский текст, тематический заголовок, многоуровневая схема, пояснение отдельных стихов и слов, многочисленные параллельные места и разделы «Мысль», переводящие экзегезу в сферу проповеди и христианской практики.
Для Евангелия от Иоанна такой принцип организации оказался особенно продуктивным. Составители не дробят книгу на случайный ряд чудес и речей, а строят всё толкование вокруг одной категории — откровения Иисуса Христа. Шестнадцать крупных частей последовательно представляют Христа как Живое Слово, Сына Божия, нового Владыку, Живую воду, объект веры, Властелина над жизнью, Хлеб жизни, Свет жизни, Пастыря, Воскресение и Жизнь, прославленного Сына Человеческого, великого Служителя, Ходатая, страдающего Спасителя и воскресшего Господа. Благодаря этому создаётся достаточно цельная богословская перспектива: Четвёртое Евангелие читается как нарастающее самооткровение Христа, требующее ответа веры. Знамения, беседы, конфликты и речи интересуют комментаторов не сами по себе, а потому, что через них становится всё яснее ответ на вопрос, кто такой Иисус.
Введение придерживается традиционной церковной атрибуции: автором считается апостол Иоанн, сын Зеведея, поздние годы которого связываются с Ефесом. В поддержку приводится Ириней Лионский и другие раннецерковные свидетельства; время написания помещается приблизительно между 80 и 95 годами. Главная цель книги выводится непосредственно из Ин. 20:31 — привести человека к вере, что Иисус есть Христос, Сын Божий, чтобы верующий имел жизнь во имя Его. Далее введение характеризует Четвёртое Евангелие сразу в нескольких перспективах: как Евангелие простоты, откровения, Мессии, искупления, человечности Иисуса, Слова, формул «Я есмь», символов и Святого Духа. Уже этот перечень достаточно точно предвосхищает содержание комментария. Христология, сотериология и пневматология образуют его несущий каркас, тогда как исторические и литературные вопросы явно занимают подчинённое место.
Отправной точкой становится пролог Ин. 1:1–18, и здесь христологическая направленность издания раскрывается с максимальной силой. Комментарий начинает разбор словами: «Этот отрывок — одна из вершин Писания и, вероятно, вершина человеческой мысли». Для авторов пролог говорит прежде всего о трёх фундаментальных истинах: Христос есть Слово Божие, Творец и сама Жизнь. Понятие Логоса объясняется через два предполагаемых интеллектуальных горизонта: ветхозаветное представление о действенном Слове Бога и греческий поиск разумного принципа, обеспечивающего порядок космоса. На их пересечении Иоанн, согласно комментарию, провозглашает, что всё, что Бог хотел сказать человеку, окончательно выражено в Иисусе. Его существование не начинается с рождения; Он предвечен, существует в общении с Отцом и участвует в творении всего сущего. При этом проводится различие Лиц Отца и Сына и одновременно утверждается полнота Божественной природы Христа. Для пастырского комментария это богословски плотное начало: важнейшие положения классической христологии выводятся непосредственно из первых стихов Евангелия, а не добавляются к ним впоследствии как внешняя догматическая система.
Кульминацией пролога становится воплощение. Комментарий подчёркивает его реализм: «„Слово стало плотию“ — Сын Божий, Господь Иисус Христос принял плоть и кровь, став человеком». Здесь особенно заметно антидокетическое направление толкования. Христос не только является божественным Откровением, но входит в человеческое существование, принимает реальную телесность, испытывает усталость, жажду, скорбь и смерть. Издание стремится удержать одновременно полноту Божества и полноту человечности, хотя терминология отдельных объяснений не всегда обладает точностью позднейшей христологической догматики. Существенно другое: воплощение рассматривается не как абстрактная метафизическая формула, а как основание спасения. Только став человеком, Сын может войти в человеческую смертность, понести грех и привести человека к жизни.
Остальная часть первой главы развивает эту христологию через свидетельства. Иоанн Креститель остаётся свидетелем Света и отказывается превращаться в центр собственного служения. Особенно характерен для практической направленности серии вывод: «Слуга Божий имел одну единственную цель: привести людей к вере в Иисуса Христа, Свет мира». В этом тезисе заключена практически вся гомилетическая философия тома. Служитель значим не как религиозная знаменитость, создатель организации или носитель собственного авторитета, а как свидетель Христа. Поэтому смирение Крестителя, его признание собственного подчинённого положения и образ Христа как Агнца Божия становятся одновременно экзегезой и моделью пастырского служения. Далее Андрей, Пётр, Филипп и Нафанаил показывают разные пути ученического узнавания Иисуса: Мессия, Тот, о Ком писали Моисей и пророки, Сын Божий, Царь Израилев, Сын Человеческий. Первая глава тем самым функционирует как концентрированная христологическая увертюра ко всему Евангелию.
Вторая и третья главы переходят от свидетельств к знамениям и личной встрече человека со Христом. Чудо в Кане трактуется не просто как сверхъестественное событие, а как проявление созидающей силы Сына Божия. Очищение храма становится свидетельством Его власти над Домом Божиим, а замечание о знании Иисусом человеческого сердца подготавливает беседу с Никодимом. Разговор о рождении свыше получает принципиально евангельское истолкование. Комментарий настаивает, что религиозная принадлежность, нравственное исправление и человеческое происхождение не могут произвести духовную жизнь; необходим акт Божия обновления, совершаемый Духом и принимаемый верой. Именно через эту перспективу читаются Ин. 3:16–17 и последующее противопоставление света и тьмы: спасение исходит из Божией любви и дара Сына, а суд обнаруживает человеческое решение отвергнуть свет.
Это один из разделов, где конфессиональная ориентация комментария становится особенно заметной. Формула «вода и Дух» в Ин. 3:5 интерпретируется таким образом, чтобы не связывать её непосредственно с христианским крещением. Составители предпочитают видеть здесь духовное очищение и действие Духа, тем самым защищая понимание нового рождения как непосредственной Божией работы, не обусловленной таинством. Такая интерпретация возможна внутри протестантской традиции, но академически она не является единственной. Здесь можно было бы сопоставить её как минимум с отсылкой к Иез. 36:25–27, с раннехристианским крещальным прочтением и с патристической традицией. Отсутствие этого спектра не делает предложенное толкование бессодержательным, но показывает, что книга не стремится представлять историю интерпретации и сознательно говорит из конкретной евангельской богословской позиции.
Четвёртая глава разворачивает тему Живой воды через беседу с самарянкой. Сильная сторона этого раздела — соединение сотериологии, богословия поклонения и миссии. Христос пересекает этнические и религиозные границы, начинает разговор с человеком, находящимся вне нормативного иудейского религиозного центра, переводит вопрос от физической воды к внутренней нужде и далее к истинному поклонению Богу «в духе и истине». Комментарий последовательно подчёркивает, что встреча с Мессией требует открытости относительно греха, но не заканчивается обличением: женщина становится свидетелем, а её обращение вовлекает других самарян в поиск Христа. Образ жатвы позволяет авторам перейти от индивидуального обращения к миссии. Поэтому повествование читается не только как рассказ о спасении одного человека, но как модель евангелизации: встреча с Христом производит свидетельство, а свидетельство открывает путь новой встрече.
Исцеление сына царедворца в конце четвёртой главы используется для анализа роста веры, а пятая глава радикально расширяет тему власти Иисуса. Исцеление у Вифезды становится исходной точкой конфликта о субботе и приводит к словам Христа о Его отношении к Отцу, власти давать жизнь, судить и воскресить мёртвых. Комментарий справедливо видит здесь одну из центральных христологических секций Евангелия. Власть Сына не является автономной конкуренцией с Отцом: она укоренена в единстве действия Отца и Сына. Затем перечисляются свидетели Иисуса — Иоанн Креститель, Его дела, Отец, Писание и Моисей. Это позволяет книге показать принципиальную для Иоанна тему свидетельства: вера не представляется иррациональным прыжком, поскольку личность Иисуса раскрывается через совокупность взаимосвязанных свидетельств. Одновременно неверие объясняется не просто недостатком информации, а проблемой человеческой воли, любви к славе и нежелания прийти к Тому, о Ком свидетельствует Писание.
Шестая глава естественно занимает огромное место в комментарии. Знамение насыщения пяти тысяч и хождение по воде ведут к речи о Хлебе жизни. Авторы подчёркивают контраст между людьми, ищущими материального удовлетворения, и Христом, предлагающим жизнь, которую невозможно получить от «пищи тленной». Манна в пустыне становится типологическим фоном: Моисей не является окончательным подателем небесного хлеба; истинный Хлеб даётся Отцом и воплощается в Самом Христе. Вера здесь понимается как приход ко Христу, принятие Его и продолжающееся участие в Его жизни. Особенно выразительно комментарий связывает христологию и сотериологию: недостаточно признать, что Иисус способен дать какой-то отдельный духовный дар, поскольку Он Сам является даром.
В спорных словах о необходимости есть плоть Сына Человеческого и пить Его кровь книга занимает определённо несакраментальную позицию. «Есть» и «пить» трактуются как духовное принятие Христа, усвоение Его смерти и постоянное участие в Его жизни. Евхаристическая линия, столь значимая для значительной части древней и современной христианской традиции, почти не развивается. Для евангельского проповедника такое объяснение последовательно и удобно: центр переносится с обряда на личную веру и внутреннюю связь со Христом. Для более широкого богословского исследования этого недостаточно. Само положение речи в Иоанновом повествовании, её евхаристическое восприятие в древней Церкви и связь с позднейшей литургической традицией заслуживают представления наряду с духовно-метафорическим прочтением. Именно здесь конфессиональный характер комментария следует особенно ясно учитывать.
Седьмая глава показывает возрастающее разделение вокруг личности Иисуса. Его братья не верят, народ спорит, религиозные руководители пытаются определить источник Его учения и власти, а слова о живой воде вызывают новые разногласия. Авторы используют множество реакций персонажей как своеобразную типологию отношения к откровению: насмешка, любопытство, страх перед общественным мнением, враждебность, поверхностное восхищение и вера. Этот подход хорошо соответствует драматургии Четвёртого Евангелия, где каждое новое откровение одновременно усиливает веру одних и отвержение других. Однако используемая в комментарии категория «религиозники» иногда чрезмерно упрощает историческую ситуацию и превращает конкретный конфликт Иисуса с определёнными группами руководителей в универсальное противопоставление подлинной веры и «религии».
Главы 8–9 объединяются вокруг символики света и зрения. Рассказ о женщине, взятой в прелюбодеянии, интерпретируется через столкновение человеческого осуждения и Божиего прощения. Затем заявление «Я свет миру» ведёт к продолжительной полемике о происхождении Иисуса, грехе, истине, свободе и подлинном отцовстве. Формула «истина сделает вас свободными» не сводится в книге к интеллектуальному знанию; свобода определяется как освобождение от власти греха через Сына. Кульминацией становится Ин. 8:58, где «прежде нежели был Авраам, Я есмь» связывается с божественным именем и предвечным существованием Христа. Девятая глава превращает исцеление слепорождённого в тщательно разработанную метафору духовного зрения: физически слепой человек постепенно приходит к более полному пониманию Иисуса, тогда как уверенные в собственной способности видеть религиозные противники обнаруживают духовную слепоту.
Именно в этом блоке заметен один из наиболее существенных недостатков издания как комментария, заявляющего связь с греческим оригиналом. Ин. 7:53–8:11 рассматривается как обычная составная часть повествования без полноценного обсуждения текстологической проблемы. Между тем отсутствие этой перикопы в древнейших и наиболее значимых греческих рукописях и её перемещение в разных рукописных традициях относятся к базовым вопросам текстуальной критики Нового Завета. Можно защищать её церковное и богословское значение, но читателю необходимо сообщить о состоянии рукописных свидетельств. Для пастырского пособия умолчание объяснимо желанием не перегружать текст, однако для издания с формулировкой «на основе греческого оригинала» это серьёзный методологический пробел.
Десятая глава, посвящённая образу Пастыря и овец, является одной из наиболее естественных для формата серии. Здесь библейская экзегеза непосредственно превращается в пастырское богословие. Христос одновременно является дверью и Добрым Пастырем; Он знает овец, зовёт их по имени, идёт впереди них и отдаёт за них жизнь. Ложное пастырство определяется через корысть и неспособность жертвовать собой. Комментарий удачно подчёркивает связь между властью и самоотдачей: власть Христа над стадом не является господством ради господства, потому что её высшим выражением оказывается добровольная смерть за овец. Ин. 10 тем самым связывается и с экклезиологией, и с сотериологией, и с практическими критериями христианского руководства.
Рассказ о Лазаре в главах 11–12 становится центральным откровением власти Христа над смертью. Задержка Иисуса, горе Марфы и Марии, слёзы у гробницы и воскресение Лазаря позволяют комментарию одновременно показать человечность Иисуса, Его сострадание и суверенную власть. Теологический центр формулируется предельно кратко: «Иисус Христос есть Воскресение и Жизнь». Особенность Иоанновой христологии передана здесь точно: воскресение не только событие будущего последнего дня и не только дар, который однажды будет дан верующему. Оно связано с Самой личностью Христа. Встреча Марфы с Иисусом поэтому ведёт от правильной, но ограниченной эсхатологической доктрины к исповеданию личности Сына Божия. Воскрешение Лазаря одновременно становится последним великим знамением перед Страстями и причиной окончательного решения противников уничтожить Иисуса.
Двенадцатая глава переводит мотив смерти в категорию славы. Помазание в Вифании, триумфальный вход в Иерусалим, приход эллинов и образ зерна, падающего в землю, подготавливают читателя к парадоксальной иоанновской мысли: прославление Сына Человеческого совершается через крест. Комментарий правильно не разделяет смерть и славу на два независимых события. Крест не является трагическим поражением, после которого Бог исправляет ситуацию воскресением; он сам входит в «час» исполнения миссии. Образ зерна одновременно распространяется на ученичество: следовать Христу означает отказаться от самосохранения как высшего принципа существования. В этом разделе особенно удачно соединяются христология и практическая духовность.
Главы 13–16 составляют большой блок последнего наставления ученикам, и здесь пастырская природа комментария раскрывается, пожалуй, наиболее органично. Омовение ног прочитывается как «царственное служение»: величие Христа проявляется в добровольном принятии позиции раба. Поэтому эпизод не остаётся только нравственным примером скромности, а переопределяет само понятие духовной власти. Предательство Иуды показывает возможность внешней близости ко Христу без внутренней верности; предсказание отречения Петра — хрупкость даже искреннего ученика. Между ними звучит новая заповедь любви как знак принадлежности Христу. Для составителей любовь не является эмоциональной доброжелательностью, а выражается в послушании, самоотдаче и отношении верующих друг к другу.
Четырнадцатая глава соединяет эсхатологическое утешение, христологию и пневматологию. Обещание обителей Отца и возвращения Христа направлено против страха учеников перед Его уходом. Заявление «Я есмь путь и истина и жизнь» трактуется эксклюзивно: доступ к Отцу осуществляется через личность Сына. В ответе Филиппу «видевший Меня видел Отца» комментарий вновь подчёркивает откровительный характер Иисуса: Бог становится познаваем не через человеческое восхождение, а через Сына. На этом фоне вводится учение об Утешителе. Один из наиболее точных программных тезисов книги звучит так: «Самая большая помощь, которую должны получить верующие, — это присутствие Самого Бога в Личности Святого Духа». Святой Дух понимается не как безличная сила, а как другой Утешитель, Дух истины, Учитель, пребывающее присутствие Бога с учениками.
Пятнадцатая глава развивает экклезиологическое измерение этого присутствия через образ лозы и ветвей. Плод возникает не из автономных усилий ученика, а из пребывания во Христе. Комментарий связывает пребывание с послушанием, молитвой, любовью и плодотворностью. Здесь можно видеть один из наиболее полезных коррективов к чрезмерно индивидуалистическому прочтению спасения: вера оказывается не разовым решением, а продолжающимся существованием во Христе. Новая заповедь любви затем становится основанием отношений внутри общины, тогда как ненависть мира показывает внешнюю сторону ученичества. Свидетельство Духа и учеников соединяются: миссия Церкви возможна потому, что Дух свидетельствует о Христе и включает верующих в это свидетельство.
В шестнадцатой главе пневматология получает дальнейшее развитие. Уход Иисуса парадоксально называется полезным, поскольку открывает эпоху действия Утешителя. Дух обличает мир о грехе, правде и суде, наставляет учеников на истину и прославляет Христа. Комментарий справедливо удерживает христоцентрический характер пневматологии: Дух не создаёт независимого центра откровения и не отвлекает внимание от Сына. Его работа состоит в том, чтобы раскрывать значение Христа, Его слов и совершённого Им спасения. В конце главы скорбь учеников сопоставляется с будущей радостью, а мир Христа — с неизбежными скорбями в мире. Таким образом, духовная жизнь не обещает отсутствия испытаний; она основывается на победе Христа посреди них.
Семнадцатая глава рассматривается как молитва великого Ходатая. Сначала Иисус молится о Себе и Своём прославлении, затем об учениках и, наконец, о будущих верующих. Комментарий последовательно связывает освящение с истиной Слова, а единство — с миссией. Очень сильным остаётся акцент на том, что церковное единство не является второстепенным организационным удобством: оно должно отражать взаимоотношение Отца и Сына и служить свидетельством миру. В практических выводах эта мысль временами выражается чрезмерно категорично, вплоть до причинной связи между недостаточным единством христиан и неспасённостью миллионов людей. Подобная риторика хорошо работает как пастырское обличение, но выходит за пределы того, что можно строго доказать экзегетически. Тем не менее основная мысль сохраняет силу: миссия и качество отношений внутри христианского сообщества в Иоанновой перспективе действительно тесно связаны.
Главы 18–19 переводят всё предыдущее откровение в повествование о Страстях. Арест Иисуса подчёркивает добровольность Его отдачи Себя: даже в момент задержания Он не выступает беспомощной жертвой обстоятельств. Отречение Петра показывает контраст между решимостью ученика и его реальной слабостью. Допросы и суд Пилата становятся исследованием нравственного компромисса: человек может видеть отсутствие достаточных оснований для осуждения и всё же уступить давлению. В рассказе о распятии комментарий делает центральной заместительную природу смерти Христа. Уже образ Агнца Божия в первой главе был истолкован через пасхальную жертву, искупление и перенесение греха; теперь эта линия достигает завершения. Крест понимается как сознательная жертва Сына, через которую решается проблема греха и открывается путь к примирению с Богом.
Такая сотериологическая интерпретация принадлежит узнаваемой евангельской традиции. Её сильная сторона заключается в серьёзном отношении к греху, жертвенной смерти и инициативе Божией благодати. Вместе с тем богословское богатство иоанновского повествования несколько сужается, когда почти вся логика Креста сводится к заместительному наказанию. У Иоанна крест одновременно является возвышением, прославлением, победой над князем мира, откровением любви, завершением миссии и моментом формирования нового сообщества вокруг распятого Иисуса. Многие из этих мотивов в книге присутствуют, но не получают той систематической разработки, какой заслуживают. Для полноценного богословского изучения комментарий полезно дополнять исследованиями, где сотериология Четвёртого Евангелия рассматривается в более широком наборе моделей.
Главы 20–21 трактуются как окончательное подтверждение всего предыдущего откровения. Пустая гробница, явление Марии Магдалине, встреча с учениками и исповедание Фомы служат доказательством реальности воскресения. Составители настойчиво подчёркивают его телесность и объективность, стремясь исключить редукцию пасхальной веры к субъективному переживанию учеников. При этом воскресший Христос обладает преображённым способом существования, но сохраняет идентичность с распятым: раны не позволяют отделить Пасху от Креста. Исповедание Фомы «Господь мой и Бог мой» закономерно завершает христологическую линию, начавшуюся словами «Слово было Бог». Между прологом и финалом возникает литературно-богословская арка: Тот, Кто был представлен как предвечное Слово, исповедуется учеником как Господь и Бог.
Ин. 20:19–23 позволяет комментариям связать воскресение с миссией и даром Духа. Однако толкование слов о прощении грехов вновь обнаруживает конфессиональную специфику издания. Авторы прямо заявляют: «Ни один человек не может прощать грехи другого человека». Смысл поручения поэтому видится не в сакраментальной власти Церкви, а во власти провозглашать на основании Евангелия, что принимающий Христа получает прощение, а отвергающий Его остаётся без него. Внутри протестантской сотериологии такое прочтение последовательно; в православной и католической традиции этот текст занимает важное место в учении о церковном служении примирения и разрешения грехов. Сопоставления этих традиций книга не предлагает, поэтому читателю следует воспринимать вывод не как нейтральный итог всей истории экзегезы, а как конкретную конфессиональную интерпретацию.
Двадцать первая глава служит одновременно эпилогом и пастырским завершением. Чудесный улов подчёркивает зависимость учеников от воскресшего Господа; трапеза на берегу подтверждает реальность Его присутствия; тройной вопрос Петру о любви восстанавливает ученика после тройного отречения и связывает любовь ко Христу с пастырской ответственностью: любящий Господа должен заботиться о Его овцах. Предсказание будущей смерти Петра показывает, что восстановление не означает возвращения к безопасной жизни. Ученичество завершается тем же призывом, с которого начиналось: «следуй за Мною». Таким образом, комментарий правильно видит в финальной сцене не частную психологическую реабилитацию Петра, а богословие посвящения, пастырства и верности до смерти.
Особое достоинство тома состоит в том, что он не позволяет знаменитым иоанновским стихам существовать изолированно. Ин. 1:1, 3:16, 6:35, 8:12, 10:11, 11:25, 14:6 и другие знакомые формулы помещаются в развитие всего повествования. Повторяющиеся мотивы света, жизни, веры, свидетельства, славы, часа, любви, пребывания и посланничества создают относительно цельную картину. Это отличает хороший комментарий от сборника проповеднических заметок. Даже при сильной тематизации материала авторы в большинстве случаев стараются проследить ход конкретной перикопы стих за стихом, что помогает проповеднику не отрывать отдельный тезис от ближайшего контекста.
Не менее важна педагогическая организация книги. Тематические планы быстро показывают композицию отрывка; параллельные места позволяют изучать тему канонически; словарные замечания знакомят неспециалиста с греческими терминами; многочисленные практические выводы помогают перейти от информации к применению. Большой тематический указатель, занимающий заключительную часть тома, существенно увеличивает справочную ценность издания. Пользователь может работать не только последовательно с Ин. 1–21, но и искать материал о вере, Святом Духе, воскресении, смерти, смирении, молитве, свидетельстве, пастырстве или освящении и сразу получать соответствующие места, планы и комментарии. Для проповедника это действительно удобный рабочий инструмент.
Христология остаётся наиболее сильной богословской стороной тома. От пролога до исповедания Фомы комментарий настойчиво удерживает божественность Христа, Его предсуществование, единство с Отцом, участие в творении, воплощение, истинную человеческую жизнь, жертвенную смерть и телесное воскресение. При этом высокий статус Иисуса не устраняет Его человечности: усталость у колодца, слёзы перед гробом Лазаря, тревога перед смертью, жажда на кресте и физическое присутствие после воскресения используются как элементы единого христологического свидетельства. В пастырской литературе, где отдельные доктрины иногда оказываются разорванными, такая последовательность заслуживает высокой оценки.
Пневматология также разработана значительно полнее, чем можно ожидать от обычного проповеднического комментария. Святой Дух появляется уже в свидетельстве Крестителя, затем связывается с новым рождением, живой водой, будущим опытом верующих и особенно с прощальными речами. Дух представлен Личностью, Утешителем, Духом истины, Учителем, присутствием Бога, свидетелем Христа и Тем, Кто обличает мир. В результате том не превращает Евангелие от Иоанна исключительно в трактат о Сыне, а показывает тринитарное устройство откровения: Сын приходит от Отца, открывает Отца, возвращается к Отцу и посылает Духа, через Которого Его присутствие продолжается в общине.
Сотериологическая ясность также является достоинством для целевой аудитории книги. Вера, новое рождение, благодать, принятие Христа, вечная жизнь, свобода от греха и пребывание в Сыне получают многократное объяснение на протяжении всего тома. Спасение не сводится к формальному признанию доктрины: вера должна вести к следованию, послушанию, любви и плодотворности. Это особенно важно, потому что сильный акцент на личном обращении в евангельской литературе иногда создаёт опасность редукции спасения к единичному решению. Здесь же Ин. 15 и другие тексты постоянно возвращают читателя к категории пребывания во Христе.
Вместе с тем использование тома в академическом богословии требует нескольких существенных оговорок. Прежде всего авторство и происхождение Евангелия излагаются почти исключительно в традиционной модели: апостол Иоанн непосредственно рассматривается как евангелист, а патристические свидетельства воспринимаются главным образом как подтверждение этой позиции. Современная дискуссия значительно сложнее: обсуждаются отношения между «любимым учеником», окончательным автором или редактором, возможными источниками, этапами формирования текста и иоанновским кругом. Традиционную атрибуцию вполне возможно защищать, но академический комментарий должен показать, какие аргументы существуют как в её пользу, так и против различных её форм. Здесь такой дискуссии практически нет.
Второе ограничение связано с работой с греческим текстом. Лексические пояснения многочисленны и нередко полезны, однако иногда значение слова строится через широкий набор возможных словарных оттенков, этимологию или богословские ассоциации, тогда как современная лингвистика требует более строгого внимания к употреблению конкретной формы в конкретном синтаксическом и литературном контексте. Поэтому ссылки на греческий язык следует воспринимать как вспомогательные проповеднические заметки, а не как замену серьёзному грамматико-синтаксическому анализу. Особенно осторожным необходимо быть там, где на одном грамматическом наблюдении строится значимый конфессиональный вывод.
Третье ограничение — недостаток текстуальной критики. Случай Ин. 7:53–8:11 наиболее очевиден, но проблема шире. Читателю почти не показывают, каким образом устанавливается текст Нового Завета, какие значимые варианты существуют в рукописях и как они могут влиять на толкование. Для рядового проповедника такой аппарат может оказаться избыточным, однако само указание на использование греческого оригинала естественно создаёт ожидание хотя бы минимального знакомства с главными текстологическими вопросами. В этом отношении том значительно ближе к расширенной изучающей Библии, чем к научному комментарию.
Четвёртое ограничение определяется конфессиональной рамкой. Новое рождение в Ин. 3 интерпретируется в несакраментальном ключе, речь о плоти и крови в Ин. 6 — прежде всего как духовное принятие Христа, а власть прощения грехов в Ин. 20:23 — как провозглашение уже определяемого верой прощения, а не как основание церковного таинственного служения. Эти решения внутренне последовательны и соответствуют протестантско-евангельской ориентации серии. Проблема не в самом наличии такой традиции, а в том, что альтернативные древние и современные прочтения практически не представлены. Православному, католическому или академически межконфессиональному читателю поэтому необходимо сопоставлять этот том с патристическими и современными комментариями других традиций.
Наконец, в характеристике иудаизма и противников Иисуса встречаются слишком широкие обобщения. Формулировки о «религиозниках», законничестве, национальной уверенности в спасении и отношении иудеев к язычникам иногда превращают сложный и разнообразный иудаизм периода Второго Храма в контрастный фон для евангельского учения о благодати. Для современной библеистики этого недостаточно. Иисус, Его первые ученики, Иоанн Креститель и автор Четвёртого Евангелия действуют внутри еврейского мира, а внутренние споры в тексте нельзя автоматически превращать в противопоставление «христианства» и монолитного «иудаизма». Более точное знание иудейской истории, храмовой традиции, праздников, мессианских ожиданий и внутригрупповых конфликтов сделало бы историческую сторону комментария значительно сильнее.
Все эти замечания, однако, необходимо соотносить с реальным жанром книги. Если оценивать её как замену крупным академическим комментариям на Евангелие от Иоанна, она неизбежно окажется недостаточной: здесь мало текстологии, истории исследования, нарратологии, социальной истории, сравнительного анализа иудейских источников и полноценной дискуссии с современными школами иоанноведения. Если же использовать её в заявленной функции — как пастырско-гомилетический комментарий и рабочую Библию для проповедника, — картина заметно меняется. Структура чрезвычайно удобна, христологический центр выдержан от начала до конца, применение не добавляется механически в финале, а встроено в сам процесс толкования, а огромный массив параллельных текстов и тематический указатель превращают том в серьёзный рабочий справочник.
Наибольшую пользу издание принесёт пасторам, проповедникам, преподавателям воскресных и библейских школ, руководителям домашних групп и студентам начальных богословских программ. Оно особенно удобно на первом этапе подготовки проповеди: помогает увидеть деление текста, выделить богословский нерв перикопы и составить рабочий план. Мирянину, изучающему Евангелие самостоятельно, книга даст ясную карту развития повествования и поможет связать отдельные эпизоды с центральной темой личности Христа. Для специалиста она будет интересна скорее как пример развитой евангельской проповеднической экзегезы, чем как самостоятельный научный источник. На уровне серьёзной академической работы её оптимально использовать вместе с современными критическими комментариями и, в зависимости от конфессионального контекста, с патристической, православной, католической или иной традицией толкования.
В конечном счёте шестой том удачно схватывает главное движение самого Четвёртого Евангелия: от вопроса о том, кто такой Иисус, к вопросу о том, что означает поверить в Него и жить благодаря Ему. Предвечное Слово становится плотью; Агнец Божий идёт к кресту; Свет обнаруживает человеческую тьму; Живая вода и Хлеб жизни обозначают спасение, которое нельзя получить независимо от Самого Христа; Добрый Пастырь отдаёт жизнь за овец; Воскресение и Жизнь входит в пространство человеческой смерти; Сын уходит к Отцу и обещает Духа; распятый является воскресшим ученикам и вновь посылает их в мир. Именно эта внутренняя связность является главным достижением комментария. Его экзегеза не во всех спорных местах отвечает стандартам современной академической библеистики, а протестантско-евангельская конфессиональная перспектива должна осознаваться читателем, но как большой пастырский путеводитель по Евангелию от Иоанна книга последовательна, содержательна и практически очень полезна. Она лучше всего работает там, где используется не как последнее слово научной экзегезы, а как структурированный инструмент внимательного чтения, богословского осмысления и подготовки к проповеди.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!