Второй том комментария к Евангелию от Луки в серии «Толковая Библия священнослужителя» представляет собой не академический критический комментарий в современном узком смысле этого слова, а объемное экзегетико-гомилетическое пособие, созданное прежде всего для практической работы с библейским текстом. Эта жанровая характеристика принципиальна для справедливой оценки книги. Составители прямо заявляют, что материал предназначен для подготовки проповедей и разборов Слова Божия и сознательно отказываются от персонализации труда, подчеркивая, что центральное место должно принадлежать Христу, а не комментатору. Отсюда особая структура каждой перикопы: сначала приводится текст Синодального перевода, рядом располагается многоуровневый план отрывка, затем следуют подробные комментарии, многочисленные параллельные места Писания, краткие лексические пояснения, иногда с обращением к греческой терминологии, и блоки «Мысль», переводящие экзегезу непосредственно в пространство веры, проповеди и практической христианской жизни. Книга поэтому находится на пересечении комментария, справочника, гомилетического конструктора и пастырского пособия.
Введение повторяет общую концепцию первого тома и позволяет отчетливо определить конфессиональную и методологическую позицию составителей. Авторство третьего Евангелия без существенных оговорок связывается с Лукой, спутником Павла и «возлюбленным врачом». Единство Евангелия и Деяний выводится из языка, стиля, общих богословских интересов и знаменитых «мы»-отрывков Деяний. Дата написания помещается в 58–62 годы, причем одним из главных аргументов служит отсутствие прямого упоминания о разрушении Иерусалима в 70 году и незавершенность повествования Деяний на римском заключении Павла. Адресатом считается Феофил, вероятно высокопоставленный обращенный из язычников. Цель Евангелия формулируется христологически: засвидетельствовать о Христе как Сыне Человеческом и Спасителе мира. Затем вводный материал перечисляет характерные особенности Луки: универсальность спасения, внимание к отдельной личности, сострадание Христа отверженным, бедным и грешникам, заметную роль женщин и детей, особое значение молитвы, радости, Страстей и Святого Духа. Тем самым еще до непосредственного комментария читатель получает достаточно отчетливую программу чтения всего Евангелия.
Вторая часть начинает последовательное толкование с Лк. 13:22, то есть не с нового самостоятельного этапа книги Луки в академическом литературном смысле, а с того места, на котором закончился предыдущий том серии. Тем не менее выбор границы оказался содержательно удобным: Иисус уже неуклонно движется к Иерусалиму, и вся последующая история постепенно стягивается к кресту, воскресению и вознесению. Поэтому даже многочисленные притчи, нравственные наставления и споры с противниками прочитываются здесь в перспективе приближающегося завершения Его земной миссии. Уже при толковании вопроса «неужели мало спасающихся?» авторы формулируют характерную для всей книги задачу: «Цель Христа — заставить нас задуматься и принять окончательное решение о спасении». Этот тезис хорошо показывает проповедническую природу комментария. Экзегетический вопрос почти никогда не остается только вопросом о значении древнего текста; он немедленно становится вопросом к читателю.
Лк. 13:22–30 рассматривается прежде всего как предупреждение против ложной уверенности в спасении, основанной на национальной, церковной или обрядовой принадлежности. Образ тесных врат связывается с исключительностью Христа как пути к Отцу, а призыв «подвизайтесь» — с неотложностью духовного решения. Комментарий настойчиво противопоставляет подлинную веру внешнему религиозному членству: происхождение, христианская среда, крещение или близость к церковной жизни сами по себе не гарантируют спасения. Одновременно универсальность картины пира, куда приходят с востока и запада, севера и юга, позволяет авторам вновь подчеркнуть одну из заявленных во введении тем Луки — открытость Царства людям разных народов и общественных слоев. Здесь особенно ясно чувствуется евангельская, обращенческая установка всего издания.
Эта тема продолжается в плаче Христа над Иерусалимом. Отвержение Иисуса рассматривается сразу на нескольких уровнях: политическая власть представлена Иродом, религиозная оппозиция — противниками внутри Израиля, а сам Христос предстает как свободно и сознательно идущий навстречу установленному Богом завершению Своего служения. Комментарий любит использовать слово «должно» как указание на божественную необходимость событий Страстей. Иисус не является беспомощной жертвой обстоятельств: Его путь к Иерусалиму включен в Божий замысел. Эта линия затем пройдет через предсказания смерти, Гефсиманию, суд и крест.
Четырнадцатая глава позволяет книге перейти от споров о субботе и религиозной формальности к смирению и ученичеству. Исцеление в субботу читается в привычной для серии антитезе между человеком и «религией», когда религиозная система, утратившая милосердие, начинает противодействовать первоначальной Божьей цели. В наставлении о местах на пире подчеркивается смирение, а в притче о большом ужине — трагедия человеческих отговорок перед Божьим приглашением. Затем появляется один из наиболее сильных пастырских разделов тома — Лк. 14:25–35. Здесь комментарий не смягчает радикальность ученичества: Христос должен получить высшее место перед семьей, имуществом и самой жизнью. Слово «ненавидеть» справедливо не интерпретируется как буквальная ненависть к родственникам, а понимается в семитской сравнительной логике — Христос должен иметь безусловный приоритет. Составители суммируют это категорически: «Богу угодно лишь главенствующее место в сердце человека, на меньшее Он не согласен». Башня и царь становятся образами необходимости заранее осознать цену решения следовать за Христом.
Лк. 15 составляет естественную богословскую кульминацию первой большой части тома. Потерянная овца, потерянная драхма, блудный сын и старший сын читаются как разные стороны одной реальности: Бог ищет потерянное, радуется покаянию и одновременно разоблачает самоправедность тех, кто считает себя никогда не покидавшим дома Отца. Особое значение имеет разделение последней притчи на две самостоятельные тематические единицы: младший сын представлен как «отпрыск, сбившийся с пути», старший — как «самоправедный религиозник». Такое гомилетическое решение позволяет комментарию избежать распространенного ограничения притчи одной только историей нравственного падения и возвращения младшего сына. Старший брат становится столь же серьезным предметом духовной диагностики: формальная близость к Отцу не гарантирует участия в Его радости и милости.
Лк. 16 помещает этот разговор в экономическую и социальную сферу. Притча о неверном управителе рассматривается как урок ответственного использования материальных ресурсов, после чего следует прямая критика ложной уверенности в богатстве. История богача и Лазаря трактуется в выраженно реалистической эсхатологической перспективе: нынешнее социальное положение переворачивается, смерть обнаруживает окончательную значимость отношения к Богу, а между состояниями спасения и погибели устанавливается непреодолимая пропасть. Важнейшим остается заключительный мотив Моисея и пророков: чудо само по себе не производит веру в человеке, который не желает услышать данное ему Божье свидетельство. С точки зрения проповеди этот раздел работает очень сильно, потому что соединяет деньги, самообман, ответственность перед бедными, суд и достаточность откровения.
Завершающие стихи семнадцатой главы об искушениях, прощении, вере и положении слуги дают практическую картину ученика. Верующий несет ответственность за влияние на другого, обязан прощать, должен жить верой и после исполнения своей обязанности не превращать послушание в основание для религиозной гордости. Такое соединение характерно для книги: спасение по вере постоянно соседствует с призывом к радикальной нравственной перемене. Комментарий не строит развернутой систематики соотношения оправдания и освящения, но практически вся его гомилетическая логика предполагает, что истинная вера обнаруживает себя в измененной жизни.
Раздел Лк. 17:11–19:27 продолжает путь к Иерусалиму и организован вокруг благодарности, Царства, молитвы, оправдания, богатства и обращения. Исцеление десяти прокаженных позволяет вновь выделить благодарность и неожиданную веру чужеземца. Затем возникает один из наиболее сложных экзегетических фрагментов тома — Лк. 17:20–37. Комментарий четко различает два этапа Царства Божия: настоящее духовное Царство, которое «находится в человеке», и грядущее Царство, которое будет установлено со Вторым пришествием Христа. В дальнейших стихах подчеркиваются внезапность пришествия, невозможность людям контролировать Божье Царство, аналогии с днями Ноя и Лота, необходимость готовности и окончательное разделение людей. Такая схема обеспечивает ясную проповедническую структуру и удерживает одновременно настоящее и будущее измерения Царства, хотя позднее именно здесь обнаружатся некоторые методологические ограничения комментария.
Восемнадцатая глава концентрируется на молитве и смирении. Неправедный судья становится аргументом в пользу настойчивости, а фарисей и мытарь — в пользу радикального отказа от самоправедности. Особенно важна структура второго комментария: молитва фарисея фактически замкнута на нем самом, тогда как мытарь признает недостоинство и просит милости; итогом становится оправдание смиренного. Этот текст позволяет составителям соединить молитвенную и сотериологическую перспективы: правильный «дух» молитвы важен потому, что человек приходит не предъявлять Богу религиозный капитал, а получать милость. Встреча с детьми усиливает мотив зависимого принятия Царства, а богатый начальник снова возвращает вопрос об имуществе и невозможности самостоятельно обеспечить себе вечную жизнь.
Затем повествование ускоряется. Третье предсказание Страстей подчеркивает движение к кресту, исцеление слепого демонстрирует настойчивую веру, а Закхей становится одним из наиболее удачных примеров практического устройства всей серии. Авторы заранее формулируют богословский тезис: «В образе Закхея чётко прослеживается идея важности обращения». Далее рассказ разбивается на этапы: желание увидеть Христа, приглашение со стороны Христа, покаяние как готовность переменить весь образ жизни и узнавание во Христе Спасителя. Возмещение ущерба и раздача имущества бедным рассматриваются не как цена спасения, а как признаки реальной перемены. Финальное «Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее» становится фактически одной из ключевых формул всей второй части Евангелия.
Притча о минах связывает ожидание Царства с ответственным служением. Она особенно важна перед входом в Иерусалим: Царство не устанавливается автоматически в тот же момент, когда Иисус появляется в городе, а период ожидания предполагает верность в порученном. После этого начинается прямое столкновение мессианского Царя с Иерусалимом. Торжественный въезд комментируется как сознательное публичное заявление Иисуса о Своем царском достоинстве. Плач над городом показывает одновременно суд и сострадание, а очищение храма — праведный гнев против превращения Божьего дома в пространство религиозной эксплуатации.
Двадцатая глава организована вокруг конфликтов об авторитете. Вопрос об источнике власти Иисуса, притча о злых виноградарях, попытка уловить Его на вопросе о кесаре, спор с саддукеями о воскресении и вопрос о Сыне Давидовом последовательно показывают несостоятельность противников перед Христом. Практически важен комментарий к «кесарево кесарю, а Божие Богу». Здесь сформулирована идея «двойного гражданства»: человек одновременно участвует в земном гражданском порядке и принадлежит Богу, причем Божье право на человека глубже любых государственных притязаний. Это типичный пример того, как серия превращает краткий евангельский эпизод в готовую тему для современной проповеди.
Лепта вдовы завершает спорный и конфликтный блок тихой сценой, в которой ценность даяния определяется не абсолютным количеством, а жертвенностью. Составители подробно реконструируют храмовую сокровищницу и переводят эпизод в вопрос о финансировании Божьего дела и помощи реальным человеческим нуждам. Такая непосредственная актуализация делает книгу полезной для проповеди, хотя порой риск слишком быстрого перехода от древнего контекста к современным церковным практикам остается заметным.
Лк. 21:5–38 образует самостоятельный эсхатологический трактат внутри тома. Авторы рассматривают разрушение храма, войны, бедствия, гонения, падение Иерусалима, «времена язычников», космические знамения, пришествие Сына Человеческого, смоковницу и призыв бодрствовать. Их решение соединяет историческое и футуристическое прочтение. Некоторые слова Иисуса относятся к разрушению Иерусалима, но одновременно понимаются как прообраз или предварительное осуществление событий конца. Комментарий прямо допускает, что отдельные тексты могут относиться и к 70 году, и ко Второму пришествию. Такой подход позволяет избежать грубого выбора между полностью претеристским и полностью футуристическим чтением, хотя конкретная эсхатологическая схема выраженно евангельская и местами предполагает будущую видимую фазу мессианского Царства на земле.
Центральным пастырским результатом главы становится не календарь последних событий, а готовность. Войны и потрясения не должны приводить учеников к панике, гонение становится возможностью свидетельства, а ожидание пришествия должно выражаться в бодрствовании и молитве. Характерно, что раздел заканчивается не эсхатологическими расчетами, а небольшим описанием повседневного распорядка Иисуса: днем Он учит в храме, ночью удаляется на Елеонскую гору, утром снова начинает служение. Таким образом, эсхатология возвращается к дисциплине настоящего.
Двадцать вторая глава открывает рассказ о Страстях. Заговор Иуды интерпретируется через трагедию предательства и действие сатаны, но основной богословский вес падает на Пасху и Вечерю Господню. Хлеб связывается с телом Христа, чаша — с новым заветом и пролитой кровью, а сама трапеза одновременно смотрит назад, к искупительной смерти, и вперед, к будущему пиру в Царстве Божием. Комментарий здесь явно движется в протестантской памятной и символической традиции, однако не лишает Вечерю серьезного сотериологического значения: она провозглашает жертву Христа и обещание будущего общения с Ним.
Спор учеников о первенстве дает возможность противопоставить мирскую модель власти служению. Величие определяется готовностью быть меньшим и служащим, что особенно значимо в момент, когда Сам Христос идет к кресту. Затем история Петра показывает одновременно человеческую самоуверенность и сохранение ученика Христовым ходатайством. Предсказание отречения не становится окончательным отвержением: впереди падение, покаяние и восстановление.
Гефсиманский эпизод получает подробно христологическое прочтение. Комментарий серьезно относится к реальности человеческого страха и боли Христа, но в словах «не Моя воля, но Твоя да будет» видит высшее выражение послушания. Авторы даже проводят различие между первым движением человеческого желания избежать чаши и совершенным подчинением воле Отца. Здесь необходимо отметить, что подобные формулировки требуют догматической осторожности: язык о человеческой и божественной природе Христа временами используется слишком свободно и может создать впечатление, будто в Нем действуют два конкурирующих субъекта. Тем не менее пастырский центр текста понятен: молитва не отрицает страдание, а вводит его в послушание Отцу.
Арест, отречение Петра, суд синедриона, Пилат и Ирод раскрываются как последовательное движение человеческой неправды. Особенно сильна нравственная характеристика Пилата как «соглашателя»: тот видит невиновность Иисуса, но предпочитает политический компромисс истине. Такие места демонстрируют типичную способность комментария превращать повествовательный эпизод в моральную диагностику, пригодную для современной церковной проповеди.
Кульминация всей книги приходится на Лк. 23:26–49. Составители формулируют ее почти исповедально: «Распятие Иисуса Христа — это самое трагическое и вместе с тем самое чудесное событие истории человечества». Следующее пояснение еще точнее выражает их сотериологическую рамку: трагедия состоит в том, что творение убило Творца, а чудо — в том, что Творец спасает творение. Далее каждый элемент рассказа получает самостоятельную духовную функцию: Симон Киринеянин становится образом несения креста; плач женщин — поводом к разговору о суде; молитва Иисуса за распинающих — свидетельством глубины прощения; положение между двумя преступниками — исполнением образа Страдающего Раба; раскаявшийся разбойник — примером спасения верой; тьма и разрыв завесы — знаками космического и культового значения смерти Христа.
Сильнейшая богословская интуиция этого раздела — соединение греха и любви на кресте. С одной стороны, распятие является вершиной человеческой неправды, с другой — именно здесь наиболее полно открывается Божье прощение. Отсюда особенно характерна практическая формула: если Бог прощает тех, кто распинает Его Сына, никакой человеческий грех не является слишком велик для прощения верующего. Это не тонкая теория искупления, но мощная евангелизационная проповедь Креста.
Погребение Иисуса рассматривается через фигуру Иосифа Аримафейского, которого комментарий называет тайным учеником. Особенно удачно показан переход от осторожного внутреннего сочувствия к открытому действию. Иосиф прежде боялся общественного мнения, но смерть Иисуса заставляет его выйти из скрытности. Авторы превращают этот эпизод в вопрос о людях, которые верят, но боятся потерять положение, карьеру, уважение или круг общения. Это характерный пример сильной стороны серии: второстепенный персонаж евангельского повествования становится зеркалом реального духовного поведения.
Двадцать четвертая глава завершает не только том, но и всю лукианскую историю земного служения Иисуса. Пустой гроб истолковывается решительно реалистически. Воскресение для составителей — объективное событие, победа над смертью, а не символ продолжения дела Иисуса в сознании учеников. Формула комментария недвусмысленна: «Его Воскресение стало триумфальной победой над смертью». При этом авторы обращают внимание на первоначальное неверие самих учеников и женщин, то есть не строят картину легко возникшей пасхальной веры.
Рассказ о дороге в Еммаус рассматривается как переход от отчаяния к распознаванию Христа через Писание. Печаль учеников объясняется их неспособностью увидеть целое Божьего замысла: они знали факты распятия и слышали о пустой гробнице, но еще не умели соединить эти события с пророческим свидетельством. Христос же начинает с Моисея и пророков, помещая Свою смерть и воскресение внутрь истории Писания. Это соответствует общей методологии самой книги, которая постоянно объясняет одну библейскую перикопу множеством других текстов.
Явление воскресшего Иисуса ученикам в Лк. 24:36–49 становится для комментария «великим изложением христианской веры». Подчеркивается телесность воскресения: Иисус предлагает прикоснуться к Нему и принимает пищу. Затем следует герменевтический центр — открытие ума учеников к пониманию Закона, Пророков и Псалмов. Авторы выделяют три элемента христианской миссии: Христу надлежало пострадать и воскреснуть, покаяние и прощение грехов должны быть проповеданы всем народам, а свидетели должны получить силу Святого Духа. Тем самым финал Евангелия непосредственно открывается в книгу Деяний.
Вознесение завершает эту дугу. В книге оно понимается не как исчезновение Иисуса, а как переход от земного к небесному служению. «Вознесение является завершением земного служения Иисуса, осуществлением Его миссии в мире», — формулирует комментарий, тут же добавляя перспективу Его ходатайства и продолжающегося действия. Последнее действие Христа на земле — благословение учеников; их ответ — поклонение, великая радость и постоянное прославление Бога в храме. Так завершается важная лукианская тема радости, заявленная еще во введении: Евангелие, начавшееся радостными вестями о рождении, заканчивается радостью учеников после ухода Господа.
Главной сильной стороной тома является его исключительная гомилетическая функциональность. Составитель проповеди получает не только комментарий, но уже продуманную архитектуру текста: тему, основные положения, подчиненные пункты, параллельные места и практические применения. Для пастора, регулярно готовящего несколько проповедей и библейских занятий в неделю, такой инструмент действительно способен существенно ускорить работу. Особенно удачно то, что план почти всегда следует движению самой перикопы, а не просто накладывает на нее отвлеченную догматическую схему.
Второе достоинство — устойчивый христологический центр. Путь к Иерусалиму не превращается в набор нравственных поучений. Спасение, ученичество, молитва, богатство, смирение, власть и эсхатология постоянно соотносятся с личностью и миссией Иисуса. Страсти и воскресение действительно становятся вершиной книги, а не просто последними главами. Для проповеднического комментария это существенное достоинство: моральное применение сохраняет связь с Евангелием.
Третья сильная сторона — способность соединять индивидуальную и социальную этику. Книга говорит не только о личной вере и покаянии, но и о богатстве, помощи бедным, эксплуатации, власти, гражданской ответственности, жертвенности, отношении к отверженным. Истории блудного сына, Лазаря, богатого начальника, Закхея и бедной вдовы не сводятся к внутреннему благочестию. В этом отношении комментарий хорошо удерживает одну из реальных особенностей Луки — повышенное внимание к богатству, бедности, социальной периферии и переворачиванию человеческих иерархий.
Значительным достоинством является и постоянное стремление работать с библейским каноном как единым пространством. Параллельные тексты нередко помогают читателю увидеть мотив, проходящий через разные книги Писания: образ Завета, заместительной жертвы, оправдания, Царства, воскресения, миссии. Для церковного преподавания это особенно полезно.
Однако те же особенности обозначают пределы труда как академического комментария. Введение отражает достаточно консервативную модель новозаветной науки и часто представляет дискуссионные положения как почти установленные. Связь Луки с профессией врача на основании «медицинских терминов», традиционная идентификация его с Павловым спутником и датировка 58–62 годами сегодня не могут считаться столь однозначными, как это выглядит в книге. Особенно слаб аргумент от молчания: отсутствие прямого сообщения о разрушении Иерусалима не доказывает автоматически написание текста до 70 года. Современная библеистика существенно шире обсуждает датировку Луки–Деяний и литературные отношения синоптических Евангелий.
Похожая проблема возникает при характеристике иудаизма и фарисеев. Комментарий часто использует обобщающий термин «религиозники», противопоставляя его живой вере, и иногда приписывает «иудеям» или «иудейским учителям» слишком однородные позиции. Для проповеди эта схема эффективна, но исторически иудаизм периода Второго храма был значительно разнообразнее. Современная библеистика требует различать фарисеев, саддукеев, храмовую аристократию, книжников, различные эсхатологические и народные течения, а также избегать превращения полемики Иисуса с частью религиозных лидеров в характеристику иудаизма как религии внешней праведности вообще.
Некоторые конкретные приложения демонстрируют риск психологизации текста. Например, при описании Закхея авторы связывают его малый рост с предполагаемыми «комплексами неполноценности». Это уже не вывод из Луки, а современная психологическая догадка, которой евангельский текст не подтверждает. Подобные детали могут сделать проповедь ярче, но их необходимо четко отличать от экзегетически установленного содержания.
Лексические объяснения греческих слов полезны как первый ориентир, однако не могут заменить полноценную филологическую работу. Слово часто получает одно удобное для проповеди значение, тогда как его семантика в койне и конкретном контексте сложнее. Особенно показателен Лк. 17:21: комментарий уверенно понимает «Царствие Божие внутрь вас есть» как духовное Царство, находящееся внутри человека. Между тем выражение entos hymōn является известным предметом экзегетической дискуссии и может пониматься как «среди вас», «в вашей среде». Поскольку Иисус обращается к фарисеям, этот вариант имеет серьезные основания. Поэтому построение на данном стихе четкой двухступенчатой схемы «Царство внутри человека сейчас — земное Царство после Второго пришествия» отражает определенную богословскую традицию, а не единственно возможный вывод греческого текста.
Эсхатологические разделы в целом также требуют различения текста Луки и системы комментатора. Попытка удержать одновременно разрушение Иерусалима и будущее Второе пришествие разумна и позволяет увидеть многослойность пророческой речи. Но категория будущего земного мессианского Царства, «последних дней Церкви» и некоторые схемы последовательности событий отражают определенную консервативно-евангельскую эсхатологию. Читатель должен понимать, что православная, католическая, реформатская, амилленарная и другие традиции будут истолковывать отдельные элементы иначе.
То же относится к Вечере Господней. Книга дает ясное протестантское толкование хлеба и чаши как знаков тела, крови, Нового Завета и будущего пира, но практически не входит в исторические дискуссии о реальном присутствии, евхаристической жертве и церковной сакраментологии. Это не недостаток для заявленного жанра, но ограничивает использование тома как межконфессионального богословского справочника.
Еще одна методологическая особенность — интенсивная гармонизация. Повествование Луки регулярно объясняется через Матфея, Марка, Иоанна, Павла, Послание к Евреям и Откровение. Канонически это продуктивно, но собственный голос Луки временами оказывается менее заметен. Академический комментарий поставил бы дополнительные вопросы о редакционной работе Луки, структуре его повествования, отношении Евангелия к Деяниям, особенностях лукианской лексики, мотивах пути, Иерусалима, трапезы, бедности, Духа и свидетельства. Здесь же эти вопросы в основном подчинены более общей евангельской систематике.
Поэтому наибольшую пользу книга принесет пасторам, проповедникам, преподавателям воскресных школ, руководителям библейских групп и тем читателям, которым нужен практически организованный проход по второй половине Евангелия от Луки. Для студента богословия она полезна как пример евангельской гомилетической экзегезы и как источник большого количества тематических связей и проповеднических планов. Но студенту академической библеистики ее необходимо читать параллельно с современными критическими комментариями, особенно по вопросам датировки, исторического контекста, иудаизма Второго храма, греческой семантики, синоптической проблемы и эсхатологии.
Итоговая оценка тома поэтому должна соответствовать его реальному жанру. Как специализированный научный комментарий к Луке книга имеет очевидные ограничения: она недостаточно взаимодействует с современной новозаветной дискуссией, иногда выдает конфессиональные решения за непосредственный смысл текста, прибегает к историческим и психологическим обобщениям и часто предпочитает каноническую гармонизацию литературной специфике Луки. Но как пастырско-гомилетический комментарий она выполнена последовательно и весьма эффективно. Составители не теряют общей линии повествования, проводят читателя от вопроса о спасении через цену ученичества, милость к потерянному, молитву, отношение к деньгам и ожидание Царства к решающим событиям Иерусалима, Креста и Пасхи. В конечном счете весь второй том подчинен той формуле, которой Лука объясняет миссию Иисуса в истории Закхея: Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее. Именно эта сотериологическая перспектива соединяет разнородный материал и делает книгу пригодной не только для извлечения готовых планов, но и для последовательного церковного чтения второй половины Евангелия от Луки.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!