Толковая Библия священнослужителя - Евангелие от Марка – Том 3

Третий том «Толковой Библии священнослужителя», посвященный Евангелию от Марка, необходимо оценивать в соответствии с заявленной авторами задачей серии. Это прежде всего не академический историко-критический комментарий, а пастырско-гомилетическое пособие для последовательного изучения библейского текста, подготовки проповедей и проведения библейских занятий. Уже вступительная инструкция определяет характер работы: читателю предлагается сначала освоить тему и основные положения перикопы, затем самостоятельно прочитать библейский текст, соотнося его с предложенной схемой, и только после этого обращаться к подробному комментарию. Такая методика объясняет необычную структуру всего тома. Евангелие разбито на относительно небольшие смысловые единицы, каждой из которых дается проповедническое название, многоуровневый конспект, разъяснение отдельных стихов, большое количество параллельных библейских мест и практические блоки «Мысль». Получается не столько комментарий для научной реконструкции Марка, сколько своеобразная мастерская экспозиционной проповеди, где интерпретатору заранее предлагается возможная логика движения от текста к богословскому и пастырскому применению.

Введение сразу определяет конфессиональные и экзегетические координаты книги. Авторство связывается с Иоанном Марком, спутником апостольского круга и передатчиком воспоминаний Петра; привлекается раннецерковное свидетельство Папия о Марке как толкователе Петра, а написание Евангелия датируется приблизительно 67–70 годами. Предполагаемой аудиторией названы Рим и преимущественно языческие читатели, которым Марк объясняет иудейские обычаи. Наиболее принципиальным является, однако, не вопрос авторства или даты, а сформулированная составителями цель: «Цель: показать, что Иисус — неоспоримо Сын Божий». Именно эта формула становится ключом к последующему прочтению всех шестнадцати глав. Голос при крещении и преображении, признание демонических сил, учение и чудеса Христа, крест и исповедание сотника рассматриваются как звенья одного христологического свидетельства. Так комментарий сразу сообщает читателю не просто тему книги, а герменевтический центр, через который будут истолковываться отдельные эпизоды.

Составители выделяют несколько особенностей Маркова повествования, среди которых особенно важны реализм и динамичность. «Евангелие от Марка — это Евангелие действия», — утверждает введение, связывая эту черту с частым употреблением euthys, «сразу», «тотчас», «немедленно». Наблюдение вполне соответствует тому впечатлению, которое производит само Евангелие: повествование быстро перемещается от одного события к другому, не задерживаясь на длинных речах, характерных, например, для Матфея или Иоанна. Комментарий сознательно воспроизводит этот темп. Христос у Марка постоянно действует: проповедует, призывает, исцеляет, изгоняет бесов, уходит для молитвы, пересекает Галилейское море, вступает в конфликты, формирует учеников и движется к Иерусалиму. Эта ориентированность на действие позволяет изданию удачно выстроить всю первую половину Евангелия вокруг постепенно раскрывающейся власти Иисуса.

В толковании Мк. 1:1 составители еще резче формулируют собственный христоцентризм: «Это не „Евангелие Марка“, но „Евангелие Иисуса Христа“». Такая установка хорошо защищает комментарий от превращения Евангелия в простую биографию выдающегося религиозного деятеля. Иоанн Креститель предстает не самостоятельным духовным героем, а посланцем, приготовляющим путь более Сильному; крещение становится публичным началом мессианского служения; искушение показывает столкновение Сына Божьего с сатанинским противодействием; первое провозглашение Иисуса соединяет исполнение времени, приближение Царства, покаяние и веру в Евангелие. Призвание Симона, Андрея, Иакова и Иоанна завершает вступительную часть важным для всей книги мотивом: встреча со Христом не ограничивается признанием Его личности, а требует последования. Ученичество уже с первой главы приобретает форму реального изменения жизненного направления.

Мк. 1:21–3:35 организованы вокруг воздействия власти Иисуса на разные категории людей и на различные формы человеческой несвободы. Учение в Капернауме вызывает удивление, поскольку Он учит как имеющий власть; нечистый дух вынужден признать Его святость; исцеление тещи Петра и многочисленных больных показывает власть над болезнью; очищение прокаженного соединяет физическое исцеление с возвращением отверженного человека в общину. Особенно важен эпизод с расслабленным, где вопрос о чуде оказывается подчинен более глубокому вопросу: кто имеет право прощать грехи? Исцеление становится видимым подтверждением невидимой власти Сына Человеческого. Таким образом, комментарий справедливо замечает, что чудеса Марка несут не только филантропическую или апологетическую функцию. Они отвечают на центральный вопрос о личности Иисуса.

Призвание Левия и трапеза с мытарями позволяют составителям раскрыть миссию Христа по отношению к нравственно и социально отвергнутым. Следующие споры о посте и субботе показывают возрастающее напряжение между Иисусом и религиозными руководителями. Здесь обнаруживается одна из постоянных особенностей комментария: его резко критическое отношение к «религиозности» как системе внешних обрядов, которая способна заслонить Бога и человека. Это дает сильный проповеднический материал для церковной самокритики, особенно когда субботний спор в третьей главе завершается решением противников погубить Того, Кто только что восстановил человека. Однако уже здесь требуется историческая осторожность. Термин «религиозники», постоянно используемый авторами для фарисеев и книжников, слишком легко превращает конкретную внутри-иудейскую дискуссию I века в универсальную антитезу «Христос против религии». Для проповеди такая типологизация выразительна, но исторически иудаизм эпохи Второго храма значительно сложнее этой схемы.

Конец третьей главы усиливает парадокс реакций на Христа. Толпы тянутся к Нему, Двенадцать призываются для особого служения, близкие считают Его поведение чрезмерным, книжники приписывают Его силу Веельзевулу, а естественные семейные связи переопределяются вокруг исполнения Божьей воли. Комментарий хорошо показывает, что Марк не рисует вокруг Иисуса пространство всеобщего восторга. Власть Христа сама становится причиной разделения. Чем очевиднее Его действия, тем настойчивее ставится вопрос об их происхождении. Поэтому предупреждение о хуле на Святого Духа истолковывается не как случайное произнесение запретной фразы, а как сознательное и упорное приписывание очевидного Божьего действия злу.

Четвертая глава переводит повествование к притчам Царства. Сеятель и четыре вида почвы читаются прежде всего через вопрос о восприятии Слова Божьего. Дорога, каменистое место, терния и добрая земля становятся духовной типологией слушателей, а плод — критерием действительности принятого Слова. Светильник и мера раскрывают ответственность за полученную истину; самостоятельно растущее семя подчеркивает действие Бога, которое не находится под контролем служителя; горчичное зерно показывает непропорциональность скромного начала и будущей полноты Царства. Такая интерпретация особенно пригодна для пастырской практики. Несколько слабее разработана собственно марковская проблема сокрытия и откровения Царства, включая трудный мотив Ис 6 в объяснении цели притч. Составители быстрее переходят от литературно-богословской загадки текста к духовной диагностике современного слушателя.

За притчами следуют четыре ярких повествования о власти — буря, герасинский бесноватый, кровоточивая женщина и дочь Иаира. Здесь метод комментария работает особенно органично, поскольку само повествование Марка строится на нарастающем вопросе: кто обладает властью над природой, демоническим миром, хронической болезнью и смертью? В истории женщины и Иаира авторы справедливо отмечают различие социальных положений героев и одновременно их общую зависимость от Христа. В пятой главе власть оказывается не отвлеченным атрибутом: она обращена к тем, кому никакая человеческая возможность уже не обеспечивает выхода. Шестая глава, напротив, показывает предел реакции человеческой среды: Назарет знает происхождение Иисуса и именно поэтому не способен распознать Его истинное достоинство. Комментарий переводит этот эпизод в предупреждение против духовного привыкания к знакомому.

Мк. 6:7–8:26 прочитываются как период интенсивной подготовки Двенадцати. Послание учеников демонстрирует продолжение служения Иисуса через призванных Им людей, тогда как гибель Иоанна Крестителя противопоставляет пророческую верность нравственной деградации двора Ирода. Возвращение учеников и попытка уйти для отдыха позволяют авторам говорить о необходимости восстановления сил, но следующий эпизод немедленно ограничивает возможность сделать отдых высшей ценностью: Иисус видит множество людей «как овец, не имеющих пастыря», и сострадание определяет Его действие. Насыщение пяти тысяч и хождение по воде становятся одновременно чудесами и уроками для учеников, чье понимание по-прежнему отстает от того, что они видят.

Седьмая глава вновь вводит тему религиозной традиции. Авторы резко противопоставляют Божью заповедь человеческому преданию, особенно в рассказе о корване, а затем выводят из слов Иисуса принцип внутреннего происхождения нравственного осквернения. Смысловой центр помещается в сердце человека, откуда исходят злые мысли и поступки. Это позволяет комментарию избежать примитивного сведения греха к внешним нарушениям. Однако анти-традиционалистская риторика местами становится чрезмерно общей. Сам Марк описывает спор о конкретных практиках ритуальной чистоты и традиции старцев, тогда как книга иногда расширяет вывод до почти универсального подозрения по отношению к ритуалу и традиции как таковым. В конфессионально более широком контексте такое расширение потребовало бы дополнительного богословского обоснования.

Сирофиникиянка и исцеление глухого показывают движение благодати за пределы привычного израильского пространства. В восьмой главе второе насыщение множества снова подчеркивает сострадание Христа, требование знамения со стороны фарисеев разоблачает неверие, а предупреждение о закваске фарисейской и Иродовой показывает, что духовная слепота существует как в религиозной, так и в политической форме. Особое место занимает двухэтапное исцеление слепого в Вифсаиде, непосредственно предшествующее исповеданию Петра. Современное литературное чтение нередко замечает здесь возможную символическую связь с частичным прозрением учеников: Петр уже видит, кто перед ним, но еще не понимает, каким Мессией является Иисус. Комментарий значительно слабее использует такую композиционную возможность, предпочитая самостоятельную пастырскую трактовку эпизода.

Исповедание Петра в Мк. 8:27–30 является поворотной точкой всего повествования. До этого вопрос о личности Иисуса постепенно собирался из Его слов и действий; теперь ученик произносит мессианское исповедание. Но Марк немедленно показывает его недостаточность. Петр правильно называет Иисуса Христом и одновременно отвергает необходимость Его страдания и смерти. Именно здесь комментарий достигает одной из наиболее убедительных линий: противопоставления «Помазанника Божьего» человеческой мечте о победоносном Мессии. Крест не является несчастным концом мессианского служения, а принадлежит самой его природе. Поэтому призыв отвергнуть себя, взять крест и следовать за Иисусом следует непосредственно за первым предсказанием Страстей. Ученик не может принять мессианский титул и одновременно отвергнуть тот путь, которым идет Мессия.

В толковании Мк. 8:34–9:1 особенно хорошо видно одновременно достоинство и конфессиональная обусловленность пособия. Требование ученичества изложено предельно серьезно: потеря жизни ради Христа противопоставляется попытке сохранить ее ценой верности. Однако авторы вводят здесь и догматическое утверждение, что человеческая душа «вечна» и «никогда не умирает». Подобное положение соответствует определенной христианской антропологической традиции, но не выводится непосредственно из данного марковского текста и не совпадает автоматически со всеми способами библейского осмысления смерти и воскресения. Это характерный пример того, как комментарий временами перестает объяснять Марка и использует Марка как точку входа в уже сформированную систематику.

Преображение показывает славу Того же Иисуса, Который только что говорил о кресте. Комментарий справедливо не позволяет противопоставить эти темы: слава подтверждает Его личность, но не отменяет пути к Иерусалиму. Исцеление одержимого мальчика снова обнаруживает бессилие учеников, а второе предсказание смерти немедленно сменяется их спором о первенстве. Марк тем самым показывает устойчивое непонимание характера мессианского Царства. Авторы удачно используют этот контраст для критики церковного честолюбия. Величие в присутствии распятого Мессии не может измеряться положением, известностью или властью; его формой становится служение малому и принятие того, кто не обеспечивает человеку возвышения.

Десятая глава переводит ученичество в ряд конкретных жизненных вопросов: брак и развод, отношение к детям, богатство, воздаяние, лидерство и служение. Комментарий занимает традиционно консервативную позицию в вопросе брака, подчеркивая первоначальный Божий замысел единства мужчины и женщины. В эпизоде с детьми составители идут дальше самого повествования, утверждая существование периода детской невиновности до «возраста ответственности». Это богословская гипотеза, а не прямое утверждение Марка, что снова показывает смешение экзегезы и конфессиональной систематики. В рассказе о богатом человеке более убедительно раскрывается марковская логика: материальное благополучие не является гарантией Божьего благоволения, а богатство способно превратиться в конкурирующий объект доверия.

Кульминацией десятой главы и одним из богословских центров всего тома становится Мк. 10:45. Служение Сына Человеческого противопоставляется желанию Иакова и Иоанна занять места власти. Христос не просто предлагает более нравственный стиль лидерства: Он Сам идет путем самоотдачи. Комментарий специально анализирует lytron и формулирует свою сотериологию совершенно ясно: «Без сомнения, здесь присутствует идея замещения. Христос отдал Свою жизнь взамен многих жизней». Это один из наиболее конфессионально определенных моментов книги. Составители читают смерть Христа как заместительное искупление и затем последовательно истолковывают Страсти из этой перспективы. Такое прочтение имеет серьезное основание в образе выкупа, хотя филологическое утверждение сформулировано несколько категоричнее, чем позволяет многообразие научных дискуссий о предлоге anti, значении lytron и ветхозаветном фоне выражения «за многих».

Вход в Иерусалим открывает последний этап общественного служения. Комментарий воспринимает его как сознательное мессианское действие. Смоковница становится предупреждением против бесплодия, очищение храма — судом над осквернением Божьего дома. Здесь заметно, что пастырская схема иногда ослабляет литературную композицию Марка: рассказ о смоковнице обрамляет очищение храма и тем самым, вероятно, взаимно истолковывает оба эпизода, связывая отсутствие плода с судьбой храмового порядка. В книге этот символический пласт присутствует слабее, чем индивидуальное нравственное применение к «бесплодной жизни». Зато последующие конфликты с руководителями разобраны последовательно: вопрос о власти, злые виноградари, кесарь, воскресение, первая заповедь, сыновство Мессии, критика книжников и лепта вдовы образуют нарастающее размежевание между истинным и ложным пониманием Бога, власти и благочестия.

Особенно полезен комментарий к Мк. 12:28–34, где любовь к Богу и ближнему становится критерием религиозной жизни. Здесь авторы получают возможность скорректировать собственную сильную полемику против «религии»: проблема не в самой принадлежности к религиозной традиции, а в возможности знать Писание, соблюдать формы и одновременно потерять центральное требование любви. Лепта вдовы в финале главы также истолковывается не через размер пожертвования, а через его отношение ко всей жизни человека. Хотя практические выводы о церковном даянии временами модернизируют древний текст, принципиальный акцент на жертвенности вместо демонстративности соответствует направлению повествования.

Мк. 13 составляет один из наиболее конфессионально выраженных разделов тома. Разрушение храма, войны, преследования, мерзость запустения, великая скорбь и явление Сына Человеческого связываются преимущественно с будущей эсхатологической последовательностью событий. Составители воспринимают предупреждения как реальные указатели грядущего кризиса и одновременно призывают не превращать эсхатологию в панику. Очень точно передается пастырский смысл: «Он не оставил нас неподготовленными, в темноте». За апокалиптическими потрясениями должно быть увидено Божье владычество. Сильной стороной раздела является постоянное возвращение к бодрствованию, верности и свидетельству. Его ограничение — слабая работа с альтернативными толкованиями: с историческим контекстом Иудейской войны и разрушения храма в 70 году, с пророческой образностью Ветхого Завета и различными претеристскими, амилленарными и смешанными способами чтения Марка 13. Поэтому этот блок следует воспринимать как конкретное евангельско-футуристическое толкование, а не как единственно возможный результат экзегезы.

Главы 14–15 составляют богословскую кульминацию комментария. Заговор руководителей, помазание в Вифании, предательство Иуды, Вечеря, предупреждение Петру, Гефсимания, арест, судебные процессы и распятие рассматриваются как последовательное раскрытие человеческого отвержения и Христовой верности. В рассказе о Вечере Господней конфессиональная позиция снова выражена ясно: хлеб и чаша определяются как символы тела и крови, а сам обряд — как свидетельство единократной жертвы Христа и нового завета. Подобное понимание естественно для значительной части евангельского протестантизма, но оно не исчерпывает исторические и межконфессиональные дискуссии о евхаристическом реализме, присутствии Христа и сакраментальной природе Вечери. Для пастырского комментария позиция последовательна; для межконфессиональной экзегезы она требует обозначения как именно конфессиональная.

Гефсимания позволяет авторам всерьез говорить о реальности человеческого страдания Иисуса. Молитва о чаше не интерпретируется как театральная демонстрация заранее известного исхода: перед читателем действительно страдающий Сын, но Его страх не разрушает послушания Отцу. Контраст с учениками, неспособными бодрствовать, подчеркивает одиночество этого послушания. Затем Петр, ранее обещавший умереть вместе со Христом, отрекается от Него, тогда как Иисус перед синедрионом и Пилатом сохраняет верность. Такая композиция дает книге мощный пастырский материал о различии между самоуверенным обещанием и проверенной верностью.

Распятие становится вершиной всей христологической аргументации тома, что составители выражают афористически: «Распятие: вершина греха и любви». Человеческая греховность достигает предела в отвержении и убийстве Сына Божьего, тогда как Божья любовь проявляется в Его самоотдаче за человека. Издевательства воинов, Симон Киринеянин, раздел одежды, распятые преступники, насмешки, тьма, вопль оставленности, смерть, разрыв завесы и исповедание сотника рассматриваются не как разрозненные детали, а как богословски наполненная последовательность. Особенно удачно возвращение к программной теме первой главы: в начале Марк объявляет Иисуса Сыном Божиим, а у креста именно языческий сотник произносит соответствующее исповедание. Тем самым титул Сына Божьего раскрывается в парадоксальном месте — не только в чудотворной власти, но в распятом Мессии.

Последняя глава строится вокруг воскресения и миссии. Пустая гробница, свидетельство женщин, первоначальное неверие учеников и явления воскресшего Иисуса используются как доказательства реальности Пасхи. Апологетическая направленность здесь заметна сильнее, чем историко-критическая: неприглядное изображение учеников рассматривается как аргумент против сознательного изобретения истории воскресения. Составители также заслуживают положительной оценки за то, что не скрывают текстологическую проблему длинного окончания Марка. Они прямо сообщают: Мк. 16:9 и последующие стихи отсутствуют в Синайском и Ватиканском кодексах и существуют в различных рукописных формах. Однако затем комментарий фактически возвращается к традиционному церковному употреблению и рассматривает 16:9–20 как полноценное завершение книги. Для научной работы этого недостаточно: значение Мк. 16:8 как возможного первоначального финала и происхождение поздних окончаний потребовали бы отдельного анализа.

На основании длинного окончания особенно подробно раскрывается Великое поручение. «Великое Поручение — в центре его внимания», — формулируют составители. Неверие учеников становится препятствием миссии, воскресение — ее основанием, проповедь всему творению — ее содержанием, а присутствие Божьей силы — ее обеспечением. В вопросе Мк. 16:16 книга занимает четкую евангельско-протестантскую позицию: крещение является обязательным актом послушания уверовавшего, но спасение связывается прежде всего с верой, а не с сакраментальным действием крещения как такового. Православная, католическая и часть протестантской традиции истолковали бы связь веры, крещения и спасения иначе. Это вновь показывает, что перед нами не нейтральный межконфессиональный справочник, а определенное протестантское чтение Марка.

Главное достоинство всего тома — чрезвычайно последовательная работа с текстом в интересах проповеди. Практически ни одна значимая перикопа не остается без ясной темы, внутренней структуры и вопроса к слушателю. Для пастора, которому необходимо регулярно готовить экспозиционные проповеди, это реальное преимущество. Комментарий способен помочь увидеть движение повествования, найти параллельные места, определить несколько смысловых акцентов и избежать бесструктурного пересказа. Особенно хороша многократная ориентация не только на содержание проповеди, но и на характер самого служителя: честолюбие, духовная гордость, стремление к положению, отношение к деньгам, молитве, отдыху, ответственности и слабым постоянно становятся предметом самокритики.

Вторым несомненным достоинством является устойчивый христологический центр. Многочисленные практические применения могли бы легко превратить книгу в сборник нравственных наставлений, однако этого в целом не происходит. Источник ученичества — личность Христа; смысл служения — Его служение; нравственное требование креста основывается на Его кресте; миссия вырастает из Его воскресения. В этом отношении комментарий действительно следует собственной начальной установке и помогает читать Марка как свидетельство об Иисусе Христе, Сыне Божием, а не просто как собрание духовно полезных историй.

Третьей сильной стороной является каноническая насыщенность. Составители постоянно связывают Марка с Ветхим Заветом, другими Евангелиями, Павловыми посланиями, Посланием к Евреям и другими новозаветными текстами. Для церковного преподавания это позволяет видеть широкие библейские темы — Царство, жертву, Завет, веру, суд, воскресение, ученичество — за пределами одной книги. Но именно эта каноническая сила одновременно становится методологическим ограничением. Гармонизация настолько интенсивна, что иногда собственный литературный голос Марка оказывается подчинен более широкой систематической конструкции. Современная марковская экзегеза уделила бы больше внимания композиционным «сэндвичам», мотиву мессианской тайны, постепенному непониманию учеников, иронии повествования, особенностям маршрута Иисуса и драматическому значению предполагаемого финала 16:8.

Серьезнее выглядят исторические и филологические ограничения. Авторство Иоанна Марка, зависимость от Петра, римская аудитория и выбранная датировка представлены как практически установленная картина, хотя даже при уважении к свидетельствам Папия эти вопросы остаются предметом научной дискуссии. Характеристика иудаизма часто слишком схематична, а широкое использование понятия «религиозники» способно невольно закрепить антитезу между плохой иудейской религией и хорошей христианской верой. С учетом современного знания об иудаизме Второго храма такие формулировки следует корректировать. Отдельные греческие слова также порой получают слишком определенное богословское значение без подробного обсуждения семантического диапазона и альтернативных вариантов.

Не менее важно различать собственно экзегезу и богословские выводы составителей. Учение о «возрасте ответственности» детей, утверждение о неумирающей душе, конкретная схема Великой скорби, мемориально-символическая трактовка Вечери и понимание отношения крещения к спасению не являются просто переводом очевидного смысла Марка. Это элементы определенной протестантской богословской системы, наложенной на евангельский текст. Такая система может быть аргументирована и последовательно проведена, но академически корректнее было бы чаще отмечать границу между тем, что непосредственно утверждает евангелист, и тем, что представляет собой более поздний конфессиональный вывод.

Наибольшую пользу том поэтому принесет не специалисту, ищущему последний уровень научной дискуссии о Марке, а пастору, проповеднику, руководителю библейской группы, преподавателю воскресной школы, студенту начальной богословской программы или мирянину, желающему пройти Евангелие последовательно и практически. Для такой аудитории книга предлагает чрезвычайно богатый материал. Она учит разбивать перикопу на смысловые части, искать центральную тему, соотносить текст с другими местами Писания и доводить экзегезу до вопроса о вере и жизни. Студенту профессиональной библеистики этот том полезнее использовать параллельно с современными критическими комментариями, которые компенсируют его слабые места в области текстологии, исторического контекста, иудаизма Второго храма, литературной структуры Марка и греческой семантики.

В окончательном счете «Толковая Библия священнослужителя. Евангелие от Марка» успешно выполняет именно ту функцию, которую ставит перед собой. Она не является универсальным научным комментарием, и попытка пользоваться ею как единственным экзегетическим авторитетом неизбежно приведет к смешению текста Марка с конкретной протестантской традицией его истолкования. Но как тщательно организованное пастырско-гомилетическое пособие том обладает несомненной ценностью. Его внутренняя логика последовательно ведет читателя от первого провозглашения Сына Божьего через проявление Его власти и формирование учеников к перелому в Кесарии Филипповой, затем — через переосмысление мессианства в свете креста к последним событиям в Иерусалиме, распятию, воскресению и миссии. В результате главным содержанием книги становится не просто тезис о власти Христа, а парадокс формы этой власти: Сын Божий оказывается Сыном Человеческим, Который пришел не для того, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать жизнь. Именно поэтому правильное исповедание Иисуса у Марка неотделимо от ученичества, служение — от креста, а вера в воскресение — от свидетельства миру. В этой христологической и пастырской цельности находится наиболее сильная сторона тома, тогда как его историко-критические, филологические и конфессиональные ограничения определяют не столько основание для отказа от книги, сколько правильный способ ее использования.