Второй том «Толковой Библии священнослужителя», посвящённый второй части Евангелия от Матфея, охватывает Мф. 16:13–28:20 и тем самым приходится на наиболее богословски насыщенную половину евангельского повествования. Если первая часть Матфея постепенно раскрывает личность Иисуса через Его учение, исцеления, власть над природой, призвание учеников и провозглашение Царства Небесного, то здесь вопрос о том, Кто такой Иисус, получает окончательный ответ через исповедание Петра, откровение о Церкви, путь Креста, конфликт в Иерусалиме, эсхатологическую речь, Страсти и воскресение. Поэтому перед читателем не просто продолжение комментария, а та его часть, в которой сходятся основные линии Матфеевой христологии, экклезиологии, сотериологии, этики ученичества и эсхатологии. Само издание определяет Евангелие от Матфея одновременно как «Евангелие Царства», «Евангелие Церкви», «Евангелие Иудеев» и текст с особенно выраженным апокалиптическим измерением. Эти установки фактически задают богословскую программу всего тома.
Жанр книги принципиально важен для её адекватной оценки. Это не академический комментарий в узком историко-критическом смысле и не научная монография о Матфее. Составители прямо заявляют практическую цель: материал предназначен для подготовки проповедей и разборов Слова Божия. Организация книги полностью подчинена этой задаче. Библейская перикопа предваряется планом, разбивается на смысловые пункты и подпункты, после чего следуют комментарии, параллельные места Писания, краткие лексические пояснения и многочисленные разделы «Мысль», переводящие истолкование в область духовного и пастырского применения. Составители подчёркивают: «названия Тем Евангелия от Матфея являются одновременно Библейскими и практическими». В этом коротком замечании точно выражен метод всего труда. Комментарий стремится не только определить, о чём говорит текст, но сразу превратить его в материал для проповеди, наставления и церковной практики.
Такой формат обладает несомненным достоинством: читатель постоянно видит структуру перикопы. Издание не предлагает поток разрозненных замечаний, а заставляет рассматривать каждый отрывок как законченное смысловое целое. Именно поэтому «Толковая Библия священнослужителя» особенно удобна для последовательного преподавания Евангелия. Вместе с тем метод заранее задаёт и ограничения: переход от текста к современному применению иногда совершается слишком быстро, а граница между собственно экзегезой и гомилетическим выводом оказывается подвижной. Это не дефект сам по себе, поскольку соответствует заявленному назначению книги, но его необходимо учитывать, если использовать издание в академической работе.
Второй том начинается с Мф. 16:13–20, великого исповедания Петра. Выбор этой точки для начала отдельного тома исключительно удачен, поскольку именно здесь Матфеево повествование достигает важнейшего перелома. До этого личность Иисуса раскрывалась преимущественно через Его слова и дела; теперь ученикам предлагается самим сформулировать ответ. Комментарий правильно подчёркивает переход от общественных мнений к личному исповеданию: вопрос «за кого люди почитают Меня?» оказывается недостаточным без вопроса «а вы за кого почитаете Меня?». Для составителей этот эпизод имеет одновременно христологическое, сотериологическое и экклезиологическое значение. Христос исповедуется как Мессия и Сын Бога живого; это исповедание связывается со спасительной верой; наконец, на этом фоне возникает тема Церкви и «ключей Царства».
Толкование Мф. 16:18 особенно показательно для конфессионального характера книги. Составители не принимают идею исключительной личной власти Петра. Они рассматривают и самого Петра, и его исповедание, но в конечном счёте подчёркивают, что единственным окончательным основанием Церкви является Христос. Пётр понимается как первый из «живых камней» и исторический деятель ранней Церкви, но не как самостоятельный источник её власти. В интерпретации «ключей» акцент переносится на Евангелие и обязанность проповедовать его. Таким образом, экклезиология комментария имеет отчётливо протестантский характер: Церковь принадлежит Христу, создаётся Христом и существует ради свидетельства о Христе.
Однако почти сразу после высшей точки Петрова исповедания следует первый рассказ о необходимости страданий Мессии. Именно это соседство становится одним из ключей ко всему тому. Составители формулируют центральный контраст как противопоставление «страдающего Мессии и Мессии побеждающего» и одновременно «страдающего христианина и христианина побеждающего». Ученик может верно назвать Иисуса Христом и всё же ошибочно представлять, каким должен быть Христос. Реакция Петра показывает, что мессианский титул ещё не означает понимания мессианского пути. В этой точке комментарий достигает одной из своих наиболее сильных богословских формулировок: «Божественный замысел спасения мира должен осуществиться лишь благодаря смерти Его Сына, Его жертве и самоотречению». Крест становится не случайной трагедией в конце жизни Иисуса, а внутренней необходимостью Его мессианского служения.
Отсюда естественно развивается тема ученичества. Слова о самоотречении, несении креста и следовании за Христом трактуются не как требование отдельных аскетических подвигов, а как изменение центра жизни. Комментарий подробно разбирает глаголы греческого текста, стремясь показать активность и сознательность следования. Особенно подчёркивается, что «отречься себя» больше, чем отказаться от одной дурной привычки: речь идёт об отказе считать собственное «я» высшей нормой. Эта часть комментария пастырски убедительна, потому что связывает христологию с антропологией: нельзя исповедовать распятого Мессию, сохраняя образ жизни, основанный исключительно на самосохранении, власти, славе и комфорте.
Преображение в Мф. 17:1–13 прочитывается в прямой связи с Крестом. Это существенно: слава не отменяет путь страдания, а укрепляет Иисуса и учеников перед ним. Моисей и Илия получают типологическое значение закона и пророков; их присутствие свидетельствует о связи Христа с ветхозаветным откровением, а небесный голос утверждает Его первенство. Однако здесь заметна характерная тенденция книги к резкому противопоставлению Ветхого и Нового Заветов. Образ тёмного облака Синая и светлого облака Преображения превращается в богословское противопоставление закона и благодати, угрозы и свободы. Для проповеди такой контраст выразителен, но академически он требует осторожности: Матфей значительно сложнее относится к Торе, чем предполагает простая схема «тёмный закон — светлый Новый Завет». В самом Евангелии Иисус не просто устраняет закон, но заявляет о его исполнении, а Моисей и Илия на горе скорее свидетельствуют о преемственности Божьего замысла, чем о полном обесценивании прежнего откровения.
Следующий рассказ о беспомощности учеников перед страдающим ребёнком позволяет составителям перейти к теме веры, молитвы и духовной силы. Здесь особенно отчётливо проявляется прикладной характер книги. Преображение не должно привести к религиозному уходу от мира: ученикам приходится спуститься с горы к человеческому страданию. Эта мысль принадлежит к наиболее удачным в разделе. Опыт присутствия Бога получает смысл не как самоцель, а как источник сил для служения. Одновременно комментарий склонен очень непосредственно связывать беспомощность с недостатком веры. Такой вывод соответствует его прочтению евангельского текста, но в современном пастырском использовании требует осторожности, особенно когда речь идёт о болезни: нельзя превращать отсутствие исцеления в простой показатель недостаточной веры человека.
Мф. 18 комментарий справедливо рассматривает как цельный блок о внутренней жизни сообщества учеников. Здесь последовательно соединяются смирение, забота о «малых», поиск заблудшего, исправление согрешающего брата и прощение. Величие в Царстве определяется не статусом, а способностью отказаться от борьбы за превосходство. Притча о заблудшей овце помещает дисциплину в контекст восстановления, а не наказания ради наказания. Это особенно важно для истолкования Мф. 18:15–20. Книга подробно описывает ступени исправления: личный разговор, свидетели, обращение к церкви, а затем — при упорном отказе — разрыв общения. При этом составители подчёркивают, что церковное решение должно приниматься в молитве и в поиске Божьей воли: «Любые исправления оскорбляющего брата должны демонстрировать Божию любовь, сострадание и милость». Эта формулировка заметно уравновешивает более жёсткий язык о наказании и позволяет увидеть дисциплину как пастырскую ответственность за человека и общину.
Завершающая Мф. 18 притча о немилосердном должнике показывает, что прощение не является факультативным дополнением к христианской жизни. Полученная милость должна воспроизводиться в отношениях с другими. Тем самым глава образует связную экклезиологическую модель: смирение препятствует борьбе за статус, забота запрещает пренебрежение слабым, дисциплина направлена к приобретению брата, а прощение разрушает бесконечную цепь возмездия. Для церковной практики это один из наиболее полезных разделов тома.
Главы 19–20 объединены дорогой в Иерусалим. Комментарий проходит через темы брака, детей, богатства, награды, благодати, власти и служения. В толковании вопроса о разводе составители исходят из нормативности творческого замысла Божия о браке и видят уступку Моисеева закона как ответ на человеческое жестокосердие. Подход соответствует традиционной евангельской этике. Вместе с тем вопрос о конкретных исключениях и пастырских ситуациях рассматривается менее подробно, чем хотелось бы от практического пособия для служителей.
Эпизод с богатым юношей и последующее рассуждение о богатстве получают весьма резкое истолкование. Богатство понимается как серьёзная духовная опасность, создающая автономное «я», привязывающая человека к миру и формирующая иллюзию самодостаточности. Это не сводится к утверждению, что всякий богатый автоматически осуждён, поскольку окончательный акцент падает на невозможность спасения человеческими силами и возможность Бога. Однако язык комментария иногда оказывается более категоричным, чем сам текст. Его преимущество в том, что он не нейтрализует неудобные слова Иисуса о богатстве; ограничение — в недостаточной проработке социально-экономического контекста Матфея и более широкого новозаветного отношения к собственности.
Притча о работниках в винограднике интерпретируется как откровение Божьей благодати. Эта линия естественно продолжает вопрос о награде, которым завершается предыдущая глава. Составители не позволяют превратить отношения человека и Бога в бухгалтерию заслуг. Божия щедрость не обязана соответствовать человеческому представлению о пропорциональном воздаянии. Здесь гомилетический метод работает особенно эффективно, хотя академическое толкование могло бы подробнее показать литературную рамку притчи и повтор формулы «последние будут первыми».
Третье предсказание смерти непосредственно соседствует с просьбой сыновей Зеведеевых о почётных местах. Тем самым выявляется одна из главных ироний второй половины Матфея: Иисус говорит о предательстве, унижении и распятии, а ученики продолжают думать о статусе. Ответ Христа о служении получает в комментарии фундаментальный характер. Власть в сообществе Мессии не должна воспроизводить модель господства «князей народов». Для книги, адресованной священнослужителям, это особенно значимо: авторитет служителя получает критерий не в престижности положения, а в готовности служить.
Главы 21–23 переводят повествование в Иерусалим и обостряют конфликт. Торжественный вход истолковывается как сознательное мессианское действие, очищение храма — как проявление власти над Божьим домом, проклятие смоковницы — как знак суда. В спорах о власти, подати кесарю, воскресении и наибольшей заповеди комментарий показывает, как разные группы пытаются поставить Иисуса в безвыходное положение, тогда как Его ответы обнаруживают превосходство над оппонентами. Эта структура соответствует общей концепции книги как «Евангелия Царства»: власть Мессии постепенно раскрывается до того момента, когда именно Его власть становится основанием всемирной миссии.
Три притчи — о двух сыновьях, злых виноградарях и брачном пире — рассматриваются как последовательное обличение религиозного отвержения. Здесь комментарий часто использует обобщённое понятие «лжерелигии». Оно позволяет применять текст к любой религиозной системе, в которой внешняя праведность скрывает непослушание Богу. Однако здесь же возникает одно из важных методологических ограничений труда. Полемика Иисуса с первосвященниками, книжниками и фарисеями происходит внутри иудейского мира I века. Иисус, ученики и ранняя Матфеева традиция не находятся вне иудаизма в современном конфессиональном смысле. Поэтому перенос полемики на универсальную категорию «религиозников» полезен гомилетически, но не должен заслонять её исторический контекст.
Это особенно актуально для Мф. 23. Составители принимают суровый язык «горе» во всей его силе, подчёркивая опасность лицемерия, стремления к почётным титулам, религиозного самолюбия и разрыва между внешним соблюдением и внутренней нравственностью. Однако последняя перикопа главы предотвращает превращение этого раздела в простое осуждение Израиля. О Мф. 23:37–39 книга говорит: «в этом месте проявляется великая любовь Божия к Иерусалиму и Израилю». Плач Иисуса истолковывается как скорбь отвергнутой любви. Таким образом, суд не уничтожает сострадания, а обличение не отменяет связи Мессии с Израилем. Более того, комментарий видит в заключительных словах надежду на будущее признание Мессии Израилем. Это важная поправка к более резким формулировкам предыдущих разделов.
Мф. 24–25 образуют крупнейший эсхатологический блок тома. Составители предлагают довольно последовательную схему: знамения последних дней, мерзость запустения и Великая скорбь, пришествие Сына Человеческого, вопрос о времени возвращения, призыв к бдительности, десять дев, таланты и Последний суд. Существенным достоинством является то, что разрушение Иерусалима и конец мира не просто смешиваются. Комментарий различает два горизонта, но считает их типологически связанными: суд над Иерусалимом становится историческим прообразом окончательного суда, вследствие чего признаки обоих событий могут быть сходными.
Этот подход позволяет удержать историческое измерение Мф. 24, но книга всё же склоняется к футуристическому прочтению значительной части речи. Великая скорбь, окончательные знамения и возвращение Христа трактуются как события будущего конца. В рамках евангельской эсхатологии такая позиция закономерна, однако здесь особенно заметно отсутствие обсуждения альтернативных экзегетических моделей. Читателю почти не показывают, почему одни исследователи относят значительную часть Мф. 24 к событиям 66–70 годов, другие — к будущему, а третьи видят намеренное наложение исторического и эсхатологического горизонтов. Для пастырского комментария это допустимое упрощение, но научно ориентированному читателю необходимо помнить, что предлагаемый вариант не является единственным существующим.
Вместе с тем книга правильно не позволяет эсхатологии превратиться исключительно в поиск дат и признаков. Практический центр Мф. 24–25 формулируется как обязанность «быть бдительным — быть готовым — быть верным». В этом отношении комментарий улавливает важную внутреннюю логику Матфея: неопределённость времени возвращения не оправдывает спекуляции, а требует постоянной готовности. Притча о десяти девах ставит вопрос о готовности, притча о талантах — об ответственности за доверенное, а сцена овец и козлов — о конкретном характере верности Царю. Эсхатология превращается в этику настоящего.
Толкование Последнего суда носит традиционно евангельский характер. Разделение окончательно, жизнь и наказание понимаются как вечные, а человеческая жизнь — как пространство реальной ответственности. Сильная сторона комментария здесь в том, что он не сводит христианскую надежду к эмоциональному утешению, сохраняя серьёзность суда. Ограничение связано с тем, что сложная история толкования Мф. 25:46 практически отсутствует. Для гомилетического пособия это понятно, но в академической среде было бы полезно различать собственно текст, конфессиональную догматику и альтернативные интерпретации.
Разделы о Страстях в Мф. 26–27 заслуживают особого внимания, поскольку именно здесь достигает завершения начатая в Мф. 16 тема страдающего Мессии. Помазание в Вифании поставлено рядом с заговором и предательством, создавая контраст любви и отвержения. Иуда становится примером разрушения личности через сознательный отказ от Христа. Последняя вечеря интерпретируется жертвенно и заветно: Пасха оказывается рамкой, в которой смерть Иисуса раскрывается как смерть ради других, а чаша — как знак нового завета. В такой трактовке отчётливо проявляется сотериологический центр книги: Крест понимается не просто как свидетельство любви или результат политического насилия, но прежде всего как осуществление Божьего замысла искупления.
Предсказание отречения Петра раскрывает проблему самоуверенности ученика. Пётр искренне убеждён в своей преданности, но не понимает собственной слабости. Гефсимания противопоставляет этой самоуверенности совершенное послушание Христа. Книга подчёркивает реальность Его страдания: принятие воли Отца не делает чашу лёгкой. Именно поэтому Гефсимания становится не только подготовкой к аресту, но раскрытием характера Сына, Который остаётся послушным в момент предельного давления. Здесь комментарий убедительно соединяет христологию с духовностью молитвы: настоящая молитва не средство навязать Богу собственное желание, а пространство, в котором человеческая воля приводится в соответствие с Божьей.
Арест, допрос перед Каиафой и отречение Петра развивают тему различия между верностью Иисуса и слабостью Его окружения. Составители склонны превращать каждого участника событий в нравственный тип, что особенно видно в образах Иуды, Петра и Пилата. Такой приём естествен для проповеди, но требует разграничивать характеристику евангельского персонажа и историко-психологическую реконструкцию реального человека.
Особенно показателен Пилат. Комментарий формулирует: «Поведение Пилата это пример и трагедия нерешительного человека». Затем его действия раскладываются по ступеням: признание невиновности Иисуса, компромисс, игнорирование предупреждения, уступка давлению толпы, попытка снять с себя ответственность. Как гомилетическая конструкция это один из наиболее сильных фрагментов тома: человек может понимать, что правильно, и всё же предпочесть безопасность истине. Но исторический образ Понтия Пилата сложнее. Матфеев рассказ должен быть прочитан прежде всего как часть богословской композиции Страстей, и его не следует безоговорочно превращать в исчерпывающий психологический портрет римского префекта.
То же предостережение относится к ответственности за смерть Иисуса. В некоторых местах комментарий употребляет достаточно широкие формулировки об «иудеях», следуя традиционному языку христианского толкования. В современном историческом и богословском контексте здесь требуется большая точность. Решение принимали конкретные религиозные и политические акторы; распятие было римской казнью; сам Иисус, Его ученики и первые последователи были иудеями. Универсальная христианская сотериология, согласно которой Христос умирает за грех мира, тем более не позволяет превращать повествование в коллективное обвинение еврейского народа. Этот момент представляет собой не опровержение центральной богословской позиции книги, а необходимое уточнение её исторической терминологии.
Распятие является кульминацией мессианской линии. Ирония Матфеева повествования достигает предела: Иисуса высмеивают как Царя именно тогда, когда комментарий видит в Его жертвенной смерти подлинное осуществление царского служения. Тьма, разрыв завесы, землетрясение и реакция сотника интерпретируются как подтверждения космического и спасительного значения смерти. Раздел закономерно получает название «Великий триумф Мессии»: победа совершается не вопреки Кресту, а через Крест. Тем самым книга завершает дугу, открытую ещё в Мф. 16. Пётр первоначально хотел Мессию славы без страдания; к Мф. 27 выясняется, что именно распятый Мессия и есть Царь.
Погребение и охрана гробницы подготавливают апологетику Мф. 28. Комментарий подчёркивает фактичность смерти, реальность погребения, закрытую гробницу и присутствие стражи, стремясь показать невозможность сведения воскресения к субъективному переживанию учеников. Это соответствует классической евангельской апологетике. Сильная сторона подхода — серьёзное отношение к историческому утверждению христианской веры: воскресение для книги означает событие, а не исключительно символ. Слабость — иногда слишком уверенное заполнение деталей, которых сам Матфей не сообщает. Историческая аргументация была бы сильнее при более чётком различении текста и реконструкции.
Финальная глава не выглядит в книге коротким приложением к истории Креста. Воскресение становится подтверждением всего, что Матфей говорил об Иисусе. Страх и радость женщин, поклонение воскресшему Христу, сопротивление свидетельству и реакция учеников показывают, что воскресение вызывает решение. Затем Великое поручение превращает победу Мессии в миссию Церкви. Введение к Евангелию заранее указывает на кульминационное «дана Мне всякая власть»: царская власть, проходившая через всё повествование, теперь получает универсальное выражение. Из неё следует приказ идти ко всем народам, крестить и учить соблюдать всё повеленное Христом.
Здесь особенно ясно видно, что миссия в понимании комментария шире первоначальной евангелизации. Речь идёт о создании учеников. Человек не просто должен услышать Благую весть, но войти в процесс научения и послушания. Именно поэтому финал Матфея прекрасно соответствует назначению самой «Толковой Библии священнослужителя»: книга написана для тех, кому поручено проповедовать и учить. Комментарий тем самым заканчивается не точкой, а передачей ответственности. Воскресший Христос обладает властью; ученики получают поручение; Церковь должна продолжать Его миссию; обещание присутствия Христа делает эту миссию возможной.
Большим достоинством второго тома является его богословская цельность. Несмотря на энциклопедическую структуру и огромное количество отдельных примечаний, книга не распадается на справочник несвязанных фактов. В ней проходит устойчивая линия: Иисус есть Мессия и Сын Божий; истинное понимание Мессии невозможно без Креста; ученик также призван к самоотречению; Церковь строится Христом и существует для Его миссии; власть в ней должна выражаться через служение; история движется к возвращению Христа и суду; Крест осуществляет Божий замысел спасения; воскресение утверждает власть Мессии; Великим поручением эта власть становится основанием всемирного ученичества.
Второе важное достоинство — практическая эффективность структуры. Планирование каждого отрывка помогает проповеднику не терять главную мысль, параллельные места расширяют канонический контекст, а разделы «Мысль» постоянно требуют актуализации. Для пастора, преподавателя воскресной школы, руководителя библейской группы или студента богословского учебного заведения это действительно рабочий инструмент. Особенно полезен он при последовательном прохождении Матфея, когда нужно не только понять конкретный стих, но увидеть ход аргумента внутри перикопы и подобрать структуру будущего занятия.
Третья сильная сторона — последовательное сопротивление чисто номинальному христианству. Исповедание должно вести к следованию, церковное членство — к прощению и ответственности, ожидание Второго пришествия — к верности, духовный опыт — к служению, власть — к самоотдаче. Такая направленность удерживает комментарий от превращения богословия в набор абстрактных положений. Читатель постоянно сталкивается с вопросом, каким образом истина о Христе должна преобразить образ жизни.
Однако книгу важно использовать в соответствии с её жанром. Она значительно слабее там, где от неё ожидают современного академического комментария. Историко-критические вопросы обсуждаются ограниченно; синоптические параллели приводятся, но почти не анализируется литературная зависимость Евангелий; греческий язык используется выборочно; социальная и политическая реальность Иудеи и Галилеи реконструируется не систематически; взаимодействие с современной исследовательской литературой минимально. Иногда отдельное значение греческого слова превращается в достаточно широкий богословский вывод без обсуждения грамматики и контекста. Исторические сведения также желательно перепроверять по специализированным источникам.
Конфессиональная определённость книги не должна считаться недостатком сама по себе. Напротив, она делает комментарий внутренне последовательным. Но читателю следует различать евангельский текст, авторское толкование и более широкую христианскую дискуссию. Это особенно важно в вопросах экклезиологии Мф. 16, развода, эсхатологии Мф. 24–25, вечного наказания, понимания Израиля и отдельных аспектов искупления. «Толковая Библия священнослужителя» обычно выбирает одну позицию и развивает её пастырские следствия, а не сопоставляет несколько школ интерпретации.
Именно поэтому наиболее продуктивный способ работы с книгой — использовать её в паре с современным академическим комментарием. Научная экзегеза поможет проверить исторический контекст, текстологию, греческую лексику, литературную структуру и спорные интерпретации; «Толковая Библия священнослужителя» предоставит то, чего часто недостаёт академическим трудам: ясный тематический каркас, множество параллельных текстов и настойчивый переход к проповеди и церковной жизни. Эти два типа литературы не обязаны конкурировать. Их функции различны и способны взаимно дополнять друг друга.
Второй том в итоге оказывается более чем продолжением первого. Именно здесь раскрывается конечный смысл всей Матфеевой истории. Великим исповеданием Петра нельзя закончить, потому что исповеданный Христос должен пройти путь Креста. Крест нельзя понять отдельно от ученичества, потому что Христос призывает последователей идти тем же путём самоотдачи. Ученичество требует общины, поэтому возникает тема Церкви, смирения, исправления и прощения. Путь приводит в Иерусалим, где мессианская власть сталкивается с религиозной и политической властью. Отвержение приводит к Кресту, но Крест — к воскресению. Воскресение же не завершает миссию, а расширяет её до всех народов. В этом последовательном движении и заключается основное богословское достоинство комментария: он показывает, что титул «Мессия» получает содержание только внутри всей истории Иисуса.
Поэтому итоговая оценка книги должна быть дифференцированной. Как специализированный научный комментарий она ограничена и не может заменить серьёзную современную матфееведческую литературу. Как протестантский пастырско-гомилетический комментарий она выполняет свою задачу весьма последовательно. Её основные достоинства — ясная архитектура, тщательная разбивка перикоп, сильный христологический центр, внимание к практическому ученичеству, богатство библейских параллелей и непосредственная пригодность для проповеди и преподавания. Наиболее заметные ограничения — недостаточное разграничение экзегезы и применения, выборочное использование историко-филологического метода, уверенность некоторых исторических реконструкций и изложение отдельных конфессиональных решений без полноценного представления альтернатив. При критическом и осознанном использовании эти ограничения не отменяют ценности труда. Для священнослужителя или преподавателя, которому необходимо пройти вторую половину Евангелия от Матфея последовательно — от исповедания Петра до Великого поручения, — этот том представляет собой содержательный и практически хорошо организованный инструмент, особенно полезный тогда, когда его пастырскую направленность дополняют более специализированными академическими исследованиями.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!