Толковая Библия священнослужителя - Откровение – Том 14

Четырнадцатый том «Толковой Библии священнослужителя» представляет собой развёрнутый пасторско-гомилетический комментарий к Откровению Иисуса Христа апостолу Иоанну. Специфика тома определяется как самой природой последней книги Нового Завета, так и общей концепцией серии. Составители не стремятся создать критический комментарий в современном академическом смысле, где центральное место занимали бы история текста, анализ рукописных вариантов, детальная работа с апокалиптическим жанром, реконструкция римского имперского контекста и систематическое сопоставление различных исследовательских школ. Их непосредственная задача обозначена гораздо практичнее: дать проповеднику готовую структуру библейского отрывка, снабдить её объяснениями, параллельными местами и применением. Поэтому книга одновременно является толкованием, справочником и обширным собранием конспектов проповедей. Именно в рамках такого жанра её следует прежде всего оценивать.

В отличие от многих популярных книг об Апокалипсисе, комментарий начинает не с расчётов конца света и не с попытки отождествить символы Иоанна с современными политиками, государствами или технологическими явлениями, а с вопроса о центре самой книги. Формулировка введения здесь принципиальна: «Правильное наименование книги — “Откровение Иисуса Христа”, а не “Откровение Иоанна Богослова”». Этим тезисом определяется христологическая направленность всего тома. Откровение толкуется прежде всего как свидетельство о воскресшем и прославленном Христе, Который властвует над историей, судит зло, сохраняет Свою Церковь и приводит историю творения к эсхатологическому завершению. Событийная сторона пророчества остаётся чрезвычайно важной, однако в собственной богословской самоинтерпретации комментария она должна быть подчинена личности Агнца и Его окончательной победе.

Вводная часть принимает традиционное церковное отождествление автора Откровения с апостолом Иоанном и отдаёт предпочтение поздней датировке, приблизительно 95–96 годами. В пользу апостольского авторства приводятся самоименование Иоанна, отдельные словесные параллели с Четвёртым Евангелием и раннецерковное свидетельство; поздняя датировка связывается прежде всего с Патмосом и правлением Домициана, а также с предполагаемой зрелостью семи малоазийских общин. Для пасторского комментария это создаёт ясную историческую рамку, однако академически оба вопроса гораздо сложнее. Современная библеистика не считает тождество Иоанна Патмосского с сыном Зеведеевым доказанным лишь на основании имени и тематических пересечений с Иоанновой традицией. Греческий язык Откровения, его синтаксис и литературная манера заметно отличаются от Евангелия. Столь же осторожно следует говорить о преследованиях при Домициане: локальное давление и имперский культ исторически важны, но представление о систематической общеимперской кампании против всех христиан сегодня требует значительно большего доказательства, чем предлагает комментарий. Поэтому исторические вводные полезны как традиционная рамка, но не должны восприниматься как окончательные результаты исследования.

Особенно важна методологическая часть введения, где рассматриваются четыре способа чтения Откровения: исторический, идеалистический, непрерывно-исторический и футуристический. Составители признают отдельные достоинства первых трёх, но явно отдают предпочтение четвёртому. Главы 4–22 в результате понимаются преимущественно как пророческое описание событий, которым ещё предстоит исполниться непосредственно перед завершением нынешнего века. Такая позиция придаёт дальнейшему толкованию редкую внутреннюю последовательность. Печати, трубы, антихрист, Великая скорбь, 144 000 из Израиля, два свидетеля, Армагеддон, Тысячелетнее царство и заключительный суд образуют единую будущую последовательность. В этом отношении книга является последовательно футуристической и премилленаристской; по ряду решений — прежде всего по различению Израиля и Церкви, буквальному будущему Израиля и построению событий Великой скорби — её экзегеза близка классической диспенсационалистской традиции, хотя сам этот термин не превращён в программный лозунг.

При этом авторы осознают опасности собственной эсхатологической традиции лучше, чем можно ожидать от популярного футуристического комментария. Они прямо предостерегают против превращения пророческой схемы в критерий церковного общения. Одна из наиболее зрелых формулировок всего тома звучит так: «Нам не следует основывать нашего отношения к людям на том, как мы толкуем события, описанные в Откровении». Составители признают, что футуризм способен порождать праздное любопытство, догматизм, календари конца света и чувство интеллектуального превосходства. В качестве противоядия они предлагают возвращение к целому Писания, любви ко Христу и любви между христианами. Это принципиально важный момент: несмотря на уверенность в собственной эсхатологической схеме, книга не предлагает делать эту схему мерилом православия в широком смысле христианской верности.

Основным герменевтическим принципом объявляется истолкование Библии самой Библией. «Книга Откровения должна сама говорить о себе», — утверждают составители. Поскольку символика Апокалипсиса насыщена ветхозаветными образами, читателю предлагается постоянно обращаться к другим книгам Писания. Комментарий действительно содержит огромное количество параллельных мест и регулярно связывает Откровение с Даниилом, Исаией, Иезекиилем, Захарией, Псалтирью, Евангелиями и апостольскими посланиями. Это одна из наиболее полезных особенностей труда. Откровение перестаёт восприниматься изолированной загадкой и помещается внутрь большого канонического повествования о творении, завете, суде, искуплении, Царстве и новом творении.

Первая глава истолковывается как программное явление прославленного Христа. Составители последовательно рассматривают Его как верного Свидетеля, Первенца из мёртвых, Владыку земных царей, Искупителя и Вседержителя. Образ Сына Человеческого среди светильников становится ключом к экклезиологии: Христос не находится вне Церкви, а пребывает среди неё, знает её действительное состояние, судит и поддерживает её служителей. Символические элементы видения — белые волосы, огненные очи, ноги, подобные раскалённому металлу, голос многих вод, семь звёзд, обоюдоострый меч — последовательно получают богословское значение. Метод здесь типичен для всего тома: символ определяется через параллельные места, затем переводится в догматическое утверждение и почти немедленно — в пасторское применение.

Некоторые христологические решения, однако, выходят дальше того, что позволяет непосредственно утверждать текст. Так, Откр 1:8 без подробного обсуждения принимается как высказывание Христа, хотя многие экзегеты относят его к Богу Отцу. Ещё более проблематично утверждение, что во время земного служения Христос не знал дня Второго пришествия, но после Вознесения Отец открыл Ему эту тайну и именно поэтому дал Ему Откровение. Это возможное богословское построение, но Откр 1:1 сам по себе не объясняет отношения человеческого и божественного знания Христа и не сообщает о моменте, когда такое знание будто бы было передано. Здесь комментарий демонстрирует характерную слабость: последовательность мысли выглядит убедительно в проповеди, но не всегда строго отделяется от того, что действительно утверждает библейский текст.

Послания семи церквам в главах 2–3 относятся к самым сильным частям тома. Ефес становится образом доктринально стойкой и деятельной общины, потерявшей любовь; Смирна — бедной и гонимой, но духовно богатой церкви; Пергам — общины, сохраняющей исповедание среди давления, но допускающей компромисс; Фиатира — деятельной церкви, чья терпимость превращается в попустительство лжеучению и нравственной распущенности; Сардис — внешне почтенной, но внутренне умирающей; Филадельфия — слабой с точки зрения внешнего могущества, но верной Христу; Лаодикия — самодостаточной, богатой и духовно теплохладной. Так получается своеобразная пасторская типология церковных состояний. Для проповедника она чрезвычайно продуктивна, поскольку переводит письма древним малоазийским общинам в зеркало для современной общины.

Однако комментарий делает ещё один шаг и утверждает, что семь исторических церквей представляют семь основных типов церкви вообще. В качестве духовного применения это допустимо и плодотворно; как историко-экзегетический вывод оно значительно менее убедительно. Число семь в Откровении действительно несёт символику полноты, но из этого не следует автоматически существование ровно семи социологических или духовных разновидностей христианских общин на протяжении всей истории. Тем не менее практический эффект такого подхода очевиден: читатель вынужден спрашивать не только, что происходило в Ефесе или Лаодикии, но и какую из диагностированных болезней переживает его собственная церковь.

Главы 4–5 комментарий справедливо воспринимает как богословский центр, предшествующий рассказу о судах. Сначала Иоанну является не антихрист, не войны и не катастрофы, а престол Бога. Это принципиально: история представлена не бесконтрольным хаосом, а пространством Божьего владычества. Двадцать четыре старца, четыре живых существа, непрерывное поклонение и святость престола создают литургическую рамку всей дальнейшей эсхатологии. Пятая глава вводит то, что в комментарии называется «Книгой Судеб» — запечатанный свиток, который никто не достоин открыть, кроме Агнца. Термин «Книга Судеб» является уже интерпретацией, а не названием самого текста, но он удачно передаёт функцию свитка в системе этого комментария: в нём заключён Божий замысел завершения истории.

Особенно удачно подчёркнут парадокс власти Агнца. Христос достоин привести историю к завершению не просто потому, что обладает космической силой, а потому, что Он заклан и искупил людей. Победа Откровения поэтому начинается с жертвы. Поклонение старцев, ангелов и всего творения становится ответом на искупительное достоинство Христа. Эта линия спасает футуристическое толкование от превращения Апокалипсиса в каталог катастроф: центр будущего — не катастрофа как таковая, а Агнец, через смерть получивший право исполнить Божий замысел.

С шестой главы начинается собственно футуристическая хронология. Первые четыре всадника трактуются как будущая последовательность, открывающаяся появлением антихриста, за которым следуют война, голод и смерть. Пятая печать раскрывает участь мучеников, шестая — космические потрясения и наступление дня Божьего гнева. В седьмой главе 144 000 понимаются буквально как особый остаток Израиля, тогда как неисчислимое множество представляет спасённых из народов в период Великой скорби. Здесь хорошо видно, как герменевтическая предпосылка определяет результат: символические числа в некоторых местах читаются символически, но в вопросе 144 000 и тысячелетия предпочтение отдаётся прямому историческому исполнению.

Главы 8–11 развивают эту схему через семь труб. Первые суды рассматриваются как реальные природные и космические катаклизмы; образы пятой и шестой труб — как действия демонических сил, причиняющих человечеству страдания и смерть. Маленькая книжка десятой главы служит переходом к провозглашению окончательного Божьего триумфа. В одиннадцатой главе храм и Иерусалим понимаются в будущем израильском контексте, два свидетеля — как реальные пророческие служители периода скорби, а их деятельность связывается с будущим обращением Израиля. Седьмая труба предварительно показывает результат всей борьбы: царство мира становится Царством Бога и Христа. Именно здесь комментарий формулирует своё социально-политическое богословие: «Суть в следующем: земные правительства несовершенны, слабы и неспособны осуществить утопию». Эсхатологическая надежда противопоставляется не политической ответственности как таковой, а идее окончательного спасения человечества посредством человеческих политических структур.

Двенадцатая глава переводит происходящее на уровень духовной космологии. Жена истолковывается преимущественно как Израиль, ребёнок — как Христос, дракон — как сатана. Образ Церкви или всего мессианского народа Божия рассматривается, но отвергается как менее полный. Война Михаила и дракона показывает, что исторические конфликты имеют духовное измерение. Далее глава 13 переводит эту невидимую борьбу обратно в политику и религию. Первый зверь понимается как будущий антихрист — всемирный политический правитель, получающий власть от дракона; второй — как религиозный лжепророк и пропагандист его режима. Экономическое принуждение посредством начертания становится механизмом всеобщей лояльности.

Показательно, что комментарий проявляет неожиданную сдержанность там, где популярная апокалиптика обычно особенно склонна к спекуляции. Разбирая 666, он прямо утверждает: «Что оно означает? Этого не знает никто». Далее предлагается символическое наблюдение о шести как числе человеческой неполноты, но книга не пытается вычислить имя конкретного современного политика. Это серьёзное достоинство. При всей футуристической конкретике составители в данном случае признают границу знания, заданную самим текстом.

Четырнадцатая глава выполняет функцию богословского противовеса тринадцатой. После картины всемирной власти зверя читателю показывается Агнец и принадлежащие Ему. Далее следуют семь гарантий победы: присутствие искупленных со Христом, всемирное провозглашение Евангелия, падение Вавилона, восстановление справедливости, покой умерших во Христе, жатва спасённых и жатва суда. Поэтому структура Откровения в этом прочтении сознательно чередует ужас и надежду. Суд никогда не получает последнего слова сам по себе; он служит устранению того, что препятствует окончательному царству Бога.

Главы 15–16 доводят суды до кульминации в семи чашах гнева. Здесь футуристическая буквальность комментария особенно сильна: язвы, поражение морей и вод, жара, тьма, иссушение Евфрата, сбор к Армагеддону и вселенское землетрясение воспринимаются как будущие реальные события. Пасторская мысль при этом заключается не в возбуждении любопытства, а в демонстрации ожесточения человека: даже переживая суд, люди продолжают хулить Бога и не каются. Суд таким образом одновременно раскрывает Божью справедливость и состояние человеческого сердца.

В главах 17–18 Вавилон разделяется на религиозное и политико-экономическое измерения. Великая блудница становится образом будущей мировой лжерелигии, опирающейся на политическую власть антихриста; затем эта же система изображается как богатая, роскошная и экономически могущественная цивилизация, которая будет внезапно уничтожена. Очень сильной является нравственная критика союза религии, власти, торговли и насилия. Комментарий замечает, что проблема Вавилона не сводится к отдельному ложному догмату: это целая цивилизационная система, в которой идолопоклонство соединяется с роскошью, эксплуатацией, самовосхвалением и преследованием святых.

Однако здесь особенно очевидно и конфессиональное сужение толкования. Практически всё многообразие символа Вавилона переводится в категорию будущей всемирной «лжерелигии» и безбожного правительства. Исторический Рим, имперская экономика, политическая теология цезарей, торговая роскошь Средиземноморья и ветхозаветные образы Тира, Ниневии и Вавилона оказываются скорее фоном, чем полноценными составляющими смысла текста. Современное исследование обычно рассматривает эти уровни не как альтернативу будущему применению, а как необходимую отправную точку. Именно здесь сочетание исторического и идеалистического чтения могло бы сделать комментарий существенно богаче, не разрушая его эсхатологической надежды.

Девятнадцатая глава образует резкий контраст: падение Вавилона сменяется небесным «аллилуйя», Брачной вечерей Агнца и явлением Христа на белом коне. В образе брака комментарий видит окончательное соединение Христа со спасённым народом. Затем наступает Армагеддон. Толкование чрезвычайно конкретно и местами переходит из экзегезы в геополитический сценарий: говорится о сухопутных армиях, Ближнем Востоке, ресурсах и даже о причинах, по которым противоборствующие силы якобы не станут применять атомное оружие. Такие места являются наиболее датированными и методологически слабыми во всём томе. Они показывают опасность, о которой сами составители предупреждали во введении: символический пророческий текст начинает достраиваться подробностями, которых сам Иоанн не сообщает.

Вместе с тем богословская кульминация сцены сформулирована выразительно: «Стоит Ему лишь произнести Слово, и Его воля исполняется немедленно, совершенно, беспрекословно и окончательно». Победа Христа не зависит от симметричного военного противостояния. В системе комментария Армагеддон фактически не является битвой двух равных сил: зло собирает всю свою власть, но перед Словом Бога оказывается бессильным. Это соответствует одной из фундаментальных идей Откровения — дракон, зверь и Вавилон могут выглядеть всевластными только до того момента, когда Бог приводит историю к назначенной цели.

Двадцатая глава толкуется последовательно премилленаристски. Сатана реально связывается на тысячу лет; Христос устанавливает земное Тысячелетнее царство; мученики и другие спасённые участвуют в первом воскресении и царствуют с Ним. После тысячелетия сатана освобождается, вновь обольщает народы, собирает последний мятеж и окончательно низвергается в огненное озеро. За этим следует второе воскресение и Суд Великого белого престола. Комментарий не скрывает буквальности своей позиции и даже пытается описать условия существования воскресших и невоскресших людей в тысячелетнем царстве. Система цельна, но академически необходимо помнить, что Откр 20 породил по меньшей мере три крупные христианские модели — премилленаризм, амилленаризм и постмилленаризм. Здесь они практически не обсуждаются, поэтому читатель получает не сравнительную экзегезу, а подробное изложение одного конкретного решения.

Главы 21–22 переводят эсхатологию из области суда в область нового творения. Для оценки всего труда это существенно: конечной целью оказывается не уничтожение мира, а его преображение и общение Бога с человеком. Новые небеса, новая земля и Новый Иерусалим раскрываются как устранение смерти, боли, плача, греха и отчуждения. Город истолковывается достаточно буквально, вплоть до обсуждения драгоценных камней, размеров и физической красоты, но духовный центр изображения сохранён: «скиния Бога с человеками». Заканчивается книга не войной и не антихристом, а благодатью, приглашением к воде жизни и молитвой о пришествии Христа. Это помогает правильно расставить акценты всего комментария: его эсхатология, несмотря на огромный объём материала о судах, в конечном счёте является эсхатологией надежды.

Заключение к Откровению также возвращает читателя к сотериологии. При обсуждении Откр 22:14 составители замечают текстологическое различие между чтением «соблюдают заповеди Его» и «омыли одежды свои» и подчёркивают, что исполнение заповедей не является способом заслужить спасение. Таким образом, последняя глава соединяется с общим евангелическим богословием серии: доступ к древу жизни и Божьему городу понимается как результат искупления Агнца, а послушание — как плод спасённой жизни. Финальное «Гряду скоро» становится не материалом для расчёта дат, а основанием бдительности, покаяния и миссии.

В качестве гомилетического пособия том обладает несколькими несомненными достоинствами. Во-первых, материал организован чрезвычайно ясно. Даже читатель, которому трудно удерживать структуру двадцати двух глав Откровения, быстро видит крупные смысловые блоки и их связь. Во-вторых, комментарий почти неизменно задаёт пасторский вопрос: что этот текст требует от Церкви сейчас? Благодаря этому семь посланий, образы мученичества, поклонения, верности, терпения и победы не растворяются в прогнозировании будущего. В-третьих, огромный массив параллельных мест делает книгу удобной для тематической проповеди и самостоятельного библейского исследования. Наконец, объёмный предметный указатель превращает том в справочник: по нему можно быстро находить материалы об антихристе, Вавилоне, воскресении, суде, Церкви, мученичестве, Тысячелетии, Новом Иерусалиме и десятках других тем.

Особенно положительно следует оценить попытку удержать эсхатологию в рамках христианской этики. Авторы неоднократно отводят читателя от спекулятивного любопытства к покаянию, верности Христу, любви и миссии. Это не просто декларация. Послание Ефесу используется как постоянное предупреждение: можно обладать правильным учением и при этом потерять любовь. Для литературы об Откровении, где второстепенные хронологические различия нередко становятся основанием ожесточённых конфессиональных конфликтов, такая установка имеет значительную пасторскую ценность.

Однако заявленная методологическая нейтральность книги нуждается в существенной оговорке. Во введении составители подчёркивают, что не хотят навязывать частное богословское мнение и стремятся лишь позволить Писанию говорить самому за себя. На практике же вся композиция глав 4–22 построена вокруг очень определённой футуристической схемы. Первый всадник идентифицируется с антихристом, 144 000 — с буквальным остатком Израиля, женщина двенадцатой главы — преимущественно с Израилем, два свидетеля помещаются в будущую Великую скорбь, Вавилон становится будущей мировой религиозно-политической системой, а тысяча лет понимается буквально. Это не делает комментарий плохим, но означает, что читателю полезнее воспринимать его как аргументированное конфессиональное толкование, а не как нейтральное описание единственно возможного смысла текста.

Представление альтернативных школ также местами полемически упрощено. Историческое, или претеристское, толкование фактически описывается как такое, которое лишает Откровение всякого настоящего пророчества; идеалистическое — как почти полное устранение исторического содержания. Более сложные современные формы этих подходов так не работают. Претерист может считать язык Откровения пророческим и богословски нормативным, связывая его первоначальное исполнение с Римской империей; идеалист способен учитывать и исторический контекст, и эсхатологическую направленность. Многие современные исследователи сознательно сочетают историко-контекстуальное, литературное, символическое и эсхатологическое чтение. Такой комбинированный подход позволил бы избежать ложной альтернативы между «только I веком» и «почти всё ещё впереди».

Есть и отдельные филологические проблемы. Во введении греческое skēnoō фактически связано со словом «ковчег», хотя этот глагол означает «обитать», «поставить скинию»; «ковчег» передаётся другим греческим словом. Это не просто мелкая опечатка, поскольку аргумент используется для установления Иоаннова авторства через словоупотребление. Вообще греческие слова в книге нередко используются по модели популярного словарного анализа: перечисляется несколько возможных значений, после чего на их основе строится достаточно широкий богословский вывод. Современная лексическая семантика требует большей осторожности: значение определяется прежде всего конкретным синтаксисом, контекстом и употреблением автора, а не суммой словарных глосс.

Подобным образом исторические реконструкции иногда слишком уверенно заполняют молчание источника. Описания религиозной жизни малоазийских городов полезны, но моральные характеристики целых обществ временами схематичны. Ещё дальше это заходит в поздних главах, когда символический текст превращается в сценарий будущих международных отношений с армиями, ресурсами и ядерным оружием. Такие детали могут быть эффектны в проповеди, однако быстро устаревают и затрудняют различение между словами Иоанна и гипотезой комментатора.

Тем не менее эти ограничения не отменяют основного достоинства труда. Он действительно проводит читателя через всю книгу Откровения — от Патмоса и семи церквей до престола Бога, Агнца, печатей, труб, духовной войны, зверя, Вавилона, пришествия Христа, суда и нового творения. Вторая половина не принесена в жертву более привычным первым главам; кульминационные тексты 17–22 рассматриваются столь же подробно. Поэтому перед нами не набор избранных эсхатологических тем, а полный последовательный комментарий.

Наибольшую пользу том принесёт пасторам, проповедникам, руководителям библейских групп и читателям из консервативной евангелической среды, которым требуется подробное, структурированное и практически применимое толкование Откровения. Начинающему преподавателю особенно полезны готовые планы отрывков и предметный указатель. Мирянину книга помогает не потеряться в сложной композиции Апокалипсиса и увидеть повторяющиеся богословские линии. Студенту богословия она может быть полезна как яркий образец футуристической премилленаристской экзегезы, однако её необходимо читать параллельно с современными историко-критическими, литературными и интертекстуальными исследованиями.

Итоговая оценка поэтому должна учитывать жанр. В качестве академически нейтрального комментария том ограничен: он не представляет всё поле современной науки, слишком быстро принимает традиционное авторство и конкретную датировку, упрощает альтернативные модели, иногда выводит из греческих слов больше, чем они способны доказать, и местами превращает пророческую символику в спекулятивную будущую хронику. Но как пасторско-гомилетический комментарий определённой богословской традиции он значительно сильнее. Его христоцентризм, ясная структура, огромный корпус параллельных мест, внимание к духовному состоянию Церкви, отказ от вычисления 666 и дат конца света, постоянный призыв к покаянию и признание необходимости любви между христианами при разногласиях в эсхатологии заслуживают высокой оценки. Главный вклад книги заключается не в открытии новой академической интерпретации Апокалипсиса, а в том, что она пытается вернуть его из области пугающих загадок в церковную проповедь, поклонение, верность и надежду. В лучшем своём проявлении этот том напоминает читателю, что последняя книга Библии заканчивается не антихристом, Вавилоном и Армагеддоном, а новым творением, водой жизни, присутствием Бога и ответом Церкви на обещание Христа: «Ей, гряди, Господи Иисусе!».