Тураев - Древний Египет

Книга Бориса Александровича Тураева «Древний Египет» принадлежит к тому пласту классической египтологической литературы, который сегодня представляет двойной интерес. С одной стороны, это исследование историка, работавшего в период становления профессионального изучения Древнего Востока в России и непосредственно участвовавшего в формировании отечественной египтологической школы. С другой — перед современным читателем находится труд, неизбежно несущий на себе отпечаток научной картины начала XX века: тогда хронология, археологическая база, представления об этногенезе египтян, религиозной истории и взаимоотношениях Египта с окружающими культурами существенно отличались от нынешних. Поэтому переиздание Тураева 2024 года следует читать не как современный учебник египтологии, несмотря на издательское оформление серии «Антология мысли», а одновременно как содержательный исторический очерк и как памятник определённого этапа развития востоковедческой науки. Именно такое чтение позволяет избежать двух противоположных ошибок — некритического принятия всех частных реконструкций автора и снисходительного отношения к книге лишь потому, что многие её научные предпосылки успели устареть.

Уже введение обнаруживает главную особенность метода Тураева. Его интересует не столько последовательность царствований и войн, сколько Египет как долговременная цивилизационная система. Автор начинает с древнего свидетельства о культурном авторитете страны и приводит слова, вложенные египетским памятником в уста князя Библа: «Амон устроил все земли, устроенные им, но землю Египетскую — раньше других. И искусство вышло из нее, и учение вышло из нее, чтобы дойти до места, где я пребываю». Для Тураева это не просто эффектный эпиграф. Через него задаётся основная перспектива книги: понять, каким образом сравнительно узкая долина Нила смогла создать чрезвычайно устойчивую культуру, многократно переживавшую политические катастрофы и продолжавшую воздействовать на Средиземноморье даже после утраты государственной самостоятельности. Автор полемизирует и с романтическим представлением о Египте как хранилище некой первоначальной тайной мудрости, и с противоположной тенденцией свести египетскую культуру к примитивному набору магических и религиозных пережитков. Существенна также его реакция на панвавилонизм — влиятельное в начале XX века направление, склонное объяснять чрезвычайно широкий круг культурных явлений воздействием Месопотамии. Тураев отстаивает самостоятельное значение Нильской цивилизации.

Так возникает характерная для всей книги установка на культурную преемственность. Тураев пишет об Египте как об одном из источников европейской государственности, искусства и религиозной культуры и проводит линии от египетских форм к более поздним архитектурным, книжным, иконографическим и монашеским традициям. Некоторые конкретные генеалогии сегодня потребовали бы гораздо большей осторожности: культурное сходство само по себе ещё не доказывает прямого происхождения, а современная история религий и искусства значительно строже различает генетическую зависимость, типологическую аналогию и развитие через многочисленные промежуточные среды. Но сама постановка вопроса плодотворна. Тураев рассматривает цивилизацию не как государство, существующее между двумя политическими датами, а как совокупность форм, символов, институтов и представлений, способных переживать государственные структуры.

Большое значение во введении имеет географический анализ. Нил, пустыни, направление ветров, плодородный ил, относительная изолированность долины и одновременно её открытость в сторону Африки, Передней Азии и Средиземноморья образуют материальный каркас исторического повествования. Здесь Тураев близок к тому типу исторической интерпретации, который позднее станет особенно характерным для исследований долговременных структур цивилизации: политические события оказываются встроены в более устойчивые экологические и хозяйственные условия. При этом автор не впадает в грубый географический детерминизм. Нил создаёт возможности для земледелия и централизации, но культура Египта не выводится автоматически из гидрологии. Между природой и государством лежат труд, религиозное воображение, административная организация, социальная дисциплина и накопление исторического опыта.

Первая большая часть книги посвящена религии, и именно здесь особенно заметна широта Тураева как историка культуры. Он начинает с парадокса: египтяне с древности имели репутацию чрезвычайно религиозного народа, но сама их религия вызывала диаметрально противоположные оценки — от почтительного признания Египта источником мудрости до насмешек над зооморфными культами. Автор отвергает попытку свести это многообразие к одной простой формуле. Его исходный тезис методологически важен: египетская религия представляет собой «явление сложное, неоднородное и в пространстве, и во времени». Это, пожалуй, одна из наиболее устойчивых идей книги. Египетская религия не была однажды созданной системой догматов. Она формировалась из локальных культов, соединяла архаические и сравнительно развитые богословские построения, сохраняла старые формы после появления новых и потому естественно производила то, что внешнему наблюдателю могло казаться логическими противоречиями.

Тураев показывает, как локальность культов сочеталась с политической централизацией. Возвышение города или династии могло превращать местного бога в фигуру общегосударственного значения; синкретические отождествления позволяли включать различные традиции в общую религиозную систему без необходимости уничтожать прежних богов. Отсюда характерная пластичность египетского пантеона. Религия оказывается связана с политикой, но не растворяется в ней. Царская власть сама сакрализована: фараон занимает посредническое положение между миром богов и человеческим обществом, а политический порядок получает космическое измерение.

Особенно содержательны наблюдения Тураева там, где он переходит от мифологии к этике. Египетская религиозность у него не исчерпывается магическими формулами и заботой о посмертном существовании. Представление о нравственном порядке постепенно приобретает самостоятельное значение, а загробное воздаяние связывается с оценкой земной жизни. Автор приводит выразительное свидетельство египтянина: «Я не говорю никому неправды, ибо я знаю, что Бог среди людей, и я ощущаю его». В другом тексте нравственное самосознание получает ещё более внутреннюю форму: «Сердце человека — это его бог; сердце мое довольно тем, что я делал». Для историка религии здесь важно не обнаружить в Египте готовые категории позднейшего монотеизма, а увидеть процесс этизации религиозного сознания. Тураев временами выражает его в понятиях, слишком близких к христианской и европейской нравственной терминологии, но сами источники действительно свидетельствуют, что категории справедливости, правды, ответственности и посмертного суда занимали значительное место в египетской религиозной культуре.

Этическое измерение переносится и на государственное управление. В книге приводится наставление визирю, согласно которому должностное лицо не должно проявлять лицеприятия и обязано обеспечивать справедливость независимо от положения просителя. Особенно выразительна формула: «Богу ненавистно лицеприятие». В контексте книги она показывает, что сакрализация власти не обязательно означала простое обожествление произвола. Идеальный царь должен соответствовать божественному порядку, а чиновник — осуществлять правду. Между идеологией и реальной практикой, разумеется, существовал огромный разрыв, однако Тураева интересует именно нормативный образ власти, выработанный египетской культурой.

Вторая часть, «Утро египетской цивилизации», переводит повествование от структур религиозного сознания к происхождению государства и ранней истории. Тураев обращается к археологическим открытиям своего времени, в том числе исследованиям Флиндерса Питри и других пионеров египтологии. Он подчёркивает длительность доисторического развития: государство не появляется внезапно, а становится итогом многих столетий хозяйственного, технологического и социального усложнения. Показательно его внимание к календарю, наблюдению неба, земледелию, обработке камня и ранней материальной культуре. За монументальным Египтом пирамид он пытается увидеть более ранний процесс накопления знаний и организационных навыков.

Далее формирование единого государства рассматривается в связи с объединением Верхнего и Нижнего Египта, возникновением династической власти и созданием административного аппарата. Для Тураева политическое объединение означает не только концентрацию силы, но и создание пространства культурного обмена, в котором местные традиции начинают взаимодействовать на общегосударственном уровне. Эпоха Древнего царства становится кульминацией этой ранней модели. Пирамиды здесь значимы не просто как архитектурные чудеса. Они материализуют структуру общества: централизованную власть, религиозную концепцию царя, способность мобилизовать человеческие и хозяйственные ресурсы, высокий уровень технической организации.

Одновременно Тураев не превращает историю в непрерывный рассказ о величии фараонов. Ослабление центра, рост местной знати и кризис прежней системы показывают пределы монархической централизации. Переходные эпохи важны для него именно потому, что позволяют наблюдать изменения социальной и духовной структуры. Распад политического единства не равнозначен исчезновению цивилизации. Напротив, кризисы высвобождают новые силы и способствуют изменениям представлений о человеке, власти и религиозной ответственности. В этом отношении книга значительно интереснее традиционной династической истории: политический кризис Тураев стремится интерпретировать как культурное событие.

Третья и самая обширная часть, названная «Фивы», посвящена эпохе, когда центр египетской истории смещается на юг и страна после периодов раздробленности вновь становится крупной державой. Возвышение Фив и Амона образует одновременно политический и религиозный процесс. Государственный успех фиванских династий увеличивает значение местного бога, а рост храмового хозяйства, в свою очередь, превращает жречество в мощный экономический и политический институт. Эта взаимосвязь царской власти, храмов и имперской экспансии составляет одну из основных линий раздела.

Египет Нового царства у Тураева уже не выглядит сравнительно изолированной страной Нильской долины. Военные кампании, контроль над Нубией и переднеазиатскими территориями, дипломатия и движение богатств превращают его в участника международной системы Восточного Средиземноморья и Передней Азии. Империя изменяет и сам Египет. В страну поступают богатства и иностранные влияния, царский двор становится центром международных связей, а государственная идеология должна осмысливать власть фараона уже над миром, выходящим далеко за пределы традиционных египетских областей.

На этом фоне Тураев рассматривает один из наиболее известных эпизодов религиозной истории древности — реформу Аменхотепа IV, Эхнатона. Автор осторожно ставит вопрос о мотивации царя. Он не сводит реформу ни к чистому религиозному вдохновению, ни к политической борьбе со жречеством Амона. Он прямо признаёт невозможность точно установить соотношение этих факторов, одновременно указывая, что новая политика объективно угрожала материальной и духовной власти фиванского жречества. Это важная методологическая осторожность. Историк не знает внутреннего мира Эхнатона и потому реконструирует прежде всего последствия его действий.

Культ Атона постепенно становится исключительным, имена Амона и ряда других богов уничтожаются в надписях, а сам царь меняет имя и создаёт новый религиозно-политический центр. Тураев видит в этом попытку преодолеть традиционную локальность египетской религии и приблизиться к универсальному солнечному божеству, способному быть богом не только Египта, но и окружающего мира. Однако именно здесь особенно важно учитывать столетие, прошедшее после написания труда. Современная египтология значительно осторожнее использует применительно к атонской реформе категории «монотеизм» и тем более проводит прямые линии от Эхнатона к позднейшим монотеистическим религиям. Тураев ценен тем, что ощущает масштаб религиозного переворота, но его интерпретационный язык принадлежит эпохе, чрезвычайно заинтересованной поиском ранних форм монотеистического сознания.

Неудача реформы объясняется не только политическим сопротивлением. Новая религиозность была тесно связана с личностью царя и двором и не смогла заменить огромный комплекс местных культов, ритуалов и представлений, которыми была пронизана повседневность Египта. После смерти Эхнатона традиционная система быстро восстанавливается. В более широком замысле Тураева этот эпизод демонстрирует характерную способность египетской цивилизации переживать радикальные попытки разрыва с прошлым. Её консерватизм оказывается не простой интеллектуальной неподвижностью, а механизмом культурной устойчивости.

Дальнейшее повествование охватывает восстановление традиционной религиозной системы, XIX и XX династии, внешнеполитическую борьбу и эпоху Рамессидов. Здесь особенно отчётливо видно, как военная мощь связана с внутренними ресурсами государства. Монументальное строительство и внешнеполитические притязания создают впечатление силы, но одновременно растёт значение храмовых хозяйств и жречества. Фиванский Амон становится обладателем огромных материальных ресурсов. В результате религиозный институт, служивший идеологической опорой государства, постепенно приобретает способность конкурировать с царской властью. История Фив тем самым приобретает почти циклическую форму: город и его бог возвышаются вместе с династией, достигают исключительного могущества, а затем концентрация храмовой силы становится одним из факторов политической децентрализации.

Четвёртая часть, «Закат египетской культуры», начинается уже с мира, где прежняя имперская модель разрушена. Тураев говорит о распаде страны на политические образования военного и жреческого происхождения, об эфиопском влиянии, XXV династии, ассирийском вмешательстве и последующем саисском возрождении. Само понятие «заката» у него, однако, не означает одномоментного исчезновения культуры. Напротив, поздний Египет демонстрирует мощное стремление к восстановлению прошлого. Политическая слабость может сочетаться с культурным традиционализмом, а обращение к древним образцам становится средством утверждения национальной идентичности.

Особое значение имеет столкновение Египта с великими империями Передней Азии. Персидское завоевание лишает страну политической независимости, однако не уничтожает египетскую религию и социальную структуру. Затем поход Александра Македонского и возникновение государства Птолемеев открывают совершенно иной этап. Египет становится частью эллинистического мира, а Александрия — одним из важнейших центров греческой культуры. Тураева интересует не только сосуществование греков и египтян, но и механизмы религиозного взаимодействия. Здесь особенно показательна фигура Сараписа. Птолемей создаёт культ, способный функционировать одновременно в египетской и греческой среде; имя и заупокойные ассоциации связывают нового бога с Осирисом-Аписом, тогда как его иконография понятна эллинистическому населению.

Тураев подчёркивает, что одним из наиболее сильных каналов египетского воздействия на пришельцев оказался заупокойный культ. Греки и впоследствии римляне могли принимать египетские погребальные обычаи, представления и формы почитания, не превращаясь при этом в египтян. Это важный пример культурной трансляции: влияние происходит не путём полной замены одной религии другой, а через отбор тех элементов, которые оказываются привлекательными и функциональными в новой среде. Именно так египетские культы получают возможность выйти далеко за пределы Нильской долины.

Пятая часть, «Христианский Египет», существенно расширяет хронологические рамки книги и делает её гораздо более необычной по сравнению с популярными историями Древнего Египта. Тураев не заканчивает повествование Клеопатрой или римским завоеванием. Для него христианский Египет — не приложение к «настоящей» египетской истории, а следующая стадия жизни той же страны. Этот подход особенно ценен: коптская культура рассматривается в связи одновременно с христианством, эллинистическим наследием и древней египетской традицией.

Рассказ начинается с раннего распространения христианства и традиции, связывающей Александрийскую церковь с евангелистом Марком. Здесь современному читателю необходимо учитывать состояние источниковедения времени Тураева. Автор опирается, в частности, на оценки В. В. Болотова и относится к некоторым церковным свидетельствам с большей исторической уверенностью, чем это сделал бы современный исследователь раннего христианства. Однако дальнейшая картина убедительно показывает исключительное значение Александрии. Климент Александрийский, Ориген, богословская школа, гностические движения, апокрифическая литература и постепенное распространение христианских общин по стране делают Египет одним из важнейших интеллектуальных пространств христианской античности.

Не менее важна для Тураева трансформация христианства из преимущественно грекоязычного городского движения в религию египетского населения. Здесь возникает коптская культурная среда, в которой христианское содержание выражается на языке потомков древних египтян. Этот процесс не сводится к простому переводу греческого богословия. Национальная культура перерабатывает получаемое наследие, сохраняет собственные литературные вкусы и определённые формы религиозного воображения. Тураев особенно внимателен к апокрифам, житиям, мартирологам, апокалиптической литературе и представлениям о загробном мире, где он обнаруживает продолжение гораздо более древних египетских мотивов. Некоторые из этих генетических связей современное исследование сформулировало бы осторожнее, но сама проблема культурной памяти поставлена чрезвычайно продуктивно.

Центральным вкладом Египта в историю христианства Тураев считает монашество. Египетская пустыня становится пространством радикального христианского аскетизма, а движение от отшельничества к организованному общежитию создаёт формы, оказавшие огромное воздействие на весь христианский мир. Антоний, Пахомий, позднее Шенути представляют разные модели аскетической организации. Особенно подробно автор говорит о Шенути и его монастырской системе, где дисциплина, труд и строгая регламентация общинной жизни сочетаются с активной социальной позицией. Шенути выступает против злоупотреблений богатых и чиновников, защищает бедных, одновременно участвуя в жёсткой конфронтации с сохраняющимся язычеством. Тураев не идеализирует эту эпоху: христианизация сопровождается не только духовным творчеством, но и религиозным конфликтом.

Далее в повествование входят догматические споры, отношения Александрии с имперской церковью и формирование особой коптской идентичности. Для Тураева богословский конфликт тесно связан с национальной и социальной историей. Отчуждение египетского населения от грекоязычной имперской среды усиливает церковное размежевание, а коптская церковь становится одним из носителей национального самосознания. Современная патристика потребовала бы гораздо более строгого различения собственно христологических аргументов, церковной политики, языка и этнической идентичности: объяснять нехалкидонское христианство преимущественно национальной реакцией против эллинизма было бы редукционизмом. Но Тураев правильно замечает, что догматический спор существовал не в социальном вакууме.

Необычайно интересны страницы, посвящённые коптскому искусству и письменности. Автор прослеживает взаимодействие античных, египетских, сирийских и христианских элементов, обращает внимание на архитектурный декор, орнамент, скульптуру, рукописную традицию и древние символы, получающие новую интерпретацию. Коптская культура здесь оказывается важным посредником между античностью, христианским Востоком и более поздними художественными традициями. В этой части особенно хорошо проявляется способность Тураева видеть историю не только в политических институтах, но и в вещах, изображениях, текстах и формах повседневной религиозности.

Заключительный этап книги связан с арабским завоеванием и постепенной арабизацией Египта. Именно здесь язык автора наиболее явно выдаёт историческую эпоху, к которой он принадлежал. Формулировка «Ислам был палачом и других проявлений культуры» представляет собой не нейтральное историческое описание, а резко оценочное суждение, характерное для части европейской и русской ориенталистики конца XIX — начала XX века. Тураев связывает исламизацию и арабизацию с постепенным исчезновением коптского языка из повседневной жизни, упадком ряда художественных традиций, ограничениями христианского населения и тяжёлыми периодами гонений. Сами процессы демографического, языкового и конфессионального изменения Египта реальны и требуют анализа, однако современная историография рассматривает их значительно сложнее: как многовековое взаимодействие налоговой политики, социальных стимулов, административной интеграции, обращения в ислам, арабизации, межобщинных отношений, периодических репрессий и периодов относительной стабильности. Поэтому финал Тураева особенно нуждается в критическом чтении.

При всех подобных ограничениях одна из главных сильных сторон книги заключается в её удивительной для небольшого объёма цельности. Тураев не написал набор очерков о пирамидах, фараонах и мумиях. Перед читателем история цивилизации, где география переходит в хозяйство, хозяйство — в государственную организацию, государство — в религиозную идеологию, религия — в этику и искусство, а политические завоевания рассматриваются через их культурные последствия. Особенно удачно то, что христианский период включён в общую историю Египта. Тем самым автор фактически отказывается от искусственной границы, согласно которой египетская история заканчивается вместе с последними фараонами.

Вторая сильная сторона — постоянное внимание к источникам. Тураев мыслит через надписи, литературные памятники, археологические находки, религиозные тексты и произведения искусства. Даже когда отдельные интерпретации устарели, читатель видит историка, который стремится реконструировать мировоззрение людей по оставленным ими свидетельствам, а не просто навязать прошлому готовую схему. Показательна и его готовность признавать границы знания. Обсуждая мотивы религиозной реформы Эхнатона, он не выдаёт предположение за установленный психологический факт; рассматривая происхождение египетской религии, подчёркивает сложность и неясность первоначальных стадий.

Третья сильная сторона — религиоведческая чувствительность автора. Египетская религия показана исторически изменчивой, внутренне неоднородной и социально укоренённой. Для времени создания книги это существенное достоинство. Тураев понимает, что соседство магии, зооморфных культов, высоких богословских спекуляций, нравственной рефлексии и сложной эсхатологии нельзя объяснить простым противопоставлением «примитивного» и «возвышенного». Старые формы способны сохраняться внутри новых систем, приобретая иной смысл. Именно эта историческая многослойность позволяет автору объяснять египетскую культуру без карикатурного упрощения.

Главное ограничение книги обусловлено её возрастом. За прошедшее столетие египтология получила огромный массив новых археологических данных, изменила хронологические модели, уточнила социальную и экономическую историю, существенно пересмотрела представления об этничности, государственном устройстве, религиозной практике, гендере, международных связях и повседневности. Поэтому «Древний Египет» нельзя рекомендовать как единственный источник современного знания о предмете. Некоторые датировки и конкретные исторические реконструкции необходимо сверять с новейшей литературой.

Есть и методологическая проблема более общего порядка. Тураев часто пишет историю в категориях расцвета, упадка, национального духа и культурной смерти. Такая органическая модель цивилизации была естественна для его эпохи, но сегодня воспринимается как слишком телеологическая. Политическая зависимость не обязательно означает культурный «закат», а культурная гибридизация не тождественна деградации. Эллинистический Египет, например, можно рассматривать не как позднюю фазу умирающей египетской цивилизации, а как чрезвычайно продуктивное пространство создания новых идентичностей, религиозных форм и интеллектуальных традиций. Аналогично переход к арабоязычному обществу был не только исчезновением прежней культуры, но и возникновением новых форм египетской истории.

Наконец, наиболее осторожного отношения требуют те места, где Тураев проводит широкие линии культурного влияния от древнего Египта к христианству и Европе. Его наблюдения о монашестве, коптском искусстве, заупокойной символике и религиозной литературе нередко чрезвычайно проницательны, однако сходство мотивов ещё не всегда позволяет установить прямую зависимость. Особенно при сравнении египетской религии и христианской эсхатологии необходимо учитывать посредничество эллинистического и иудейского миров, общие средиземноморские процессы и самостоятельную внутреннюю эволюцию христианских представлений. Здесь книга скорее формулирует интересные историко-религиоведческие вопросы, чем предоставляет окончательные ответы.

Для современного читателя оптимальная аудитория этого труда — студенты истории и религиоведения, читатели, интересующиеся Древним Востоком, историей религий и ранним христианством, а также те, кто хочет познакомиться с классической русской египтологией. Для специалиста книга ценна историографически; для неспециалиста — широтой взгляда и способностью показать Египет за пределами привычного набора популярных сюжетов. Особенно полезны разделы о религии и христианском Египте: первый вводит в сложную структуру египетского религиозного сознания, второй напоминает, что история страны не заканчивается ни персидским, ни греческим, ни римским завоеванием.

В конечном счёте «Древний Египет» Тураева следует оценивать не по критерию соответствия состоянию египтологии 2020-х годов — по такому критерию любой классический труд неизбежно проиграет современному исследованию. Его значение состоит в другом. Перед нами работа крупного востоковеда, способного удерживать в одном поле зрения несколько тысячелетий политической, религиозной и культурной истории и видеть за сменой династий более глубокую проблему исторической преемственности. Египет в этой книге постоянно изменяется и одновременно сохраняет культурную память: местные культы превращаются в государственные, древняя царская идеология переживает политические кризисы, традиционная религия вступает во взаимодействие с эллинизмом, христианство укореняется в египетской языковой и культурной среде, а коптская традиция становится последним крупным выражением древнего национального наследия перед окончательной арабизацией страны. Именно эта попытка проследить жизнь цивилизации сквозь радикальные религиозные и политические преобразования делает книгу Тураева по-прежнему содержательной. Читать её следует критически, сверяя устаревшие фактические положения с современной египтологией и особенно осторожно относясь к оценочным характеристикам поздней античности и исламского периода, но такое критическое чтение не уменьшает достоинств труда. Напротив, оно позволяет увидеть одновременно сам Древний Египет и историю того, как европейская и русская наука училась его понимать.