Уилкок - Откровение Иоанна Богослова

Книга Майкла Уилкока «Откровение Иоанна Богослова», впервые опубликованная на английском языке в 1975 году под названием The Message of Revelation и вошедшая в известную евангельскую серию «Библия говорит сегодня», представляет собой не просто популярное истолкование последней книги Нового Завета, но тщательно продуманную попытку вернуть Апокалипсис обычному церковному читателю. Русское издание, выпущенное издательством «Мирт» в 2000 году, включает основной текст толкования и пособие для группового изучения. Сам формат серии определяет характер труда: ее авторы стремятся соединить точное изложение Писания, применение к современной жизни и доступность повествования, избегая как сугубо технического комментария, перегруженного филологическими подробностями, так и проповеднической импровизации, недостаточно укорененной в библейском тексте. Уилкок вполне сознательно занимает промежуточное положение между академической экзегезой и пастырским наставлением, причем именно книга Откровения, по его убеждению, особенно нуждается в таком соединении. Ее либо оставляют специалистам, либо превращают в материал для фантастических хронологий, тогда как первоначально она была написана для чтения вслух в конкретных христианских общинах и должна была формировать веру, терпение, богопочитание и нравственную стойкость всей Церкви.

Непосредственным пастырским контекстом труда стали занятия по Откровению, которые автор проводил в своей общине церкви Святой Веры в Мейдстоне. Прихожане реагировали на Апокалипсис двойственно: одни признавались, что ничего в нем не понимают, другие настойчиво хотели разобраться. Уилкок увидел за обеими реакциями одну и ту же проблему — отчуждение Церкви от библейской книги, которая формально признается богодухновенной, но практически остается закрытой. Он не скрывает масштаба задачи и признается, что после недель изучения «безмерные глубины» книги все еще оставались непонятыми. Поэтому его работа не претендует на исчерпывающее разрешение всех загадок. Ее цель скромнее и одновременно значительнее: научить читателя ориентироваться в языке Откровения, различать логику его образов и воспринимать его как живое слово Христа к Церкви. Отсюда возникает одна из центральных установок автора: «истины Откровения можно постичь умом, но ведь они преподносятся в форме символов, которые будят наше воображение». Для Уилкока воображение не противопоставляется разуму и не служит оправданием произвольной фантазии; оно является способностью воспринимать богословскую истину в той форме, которую избрал Сам Бог.

Исторический контекст Апокалипсиса Уилкок очерчивает с осторожностью. Откровение рассматривается им одновременно как послание, пророчество и апокалиптическое видение. С еврейской апокалиптической литературой его роднят ангельские посредники, космические картины, чудовища, числа и радикальное противопоставление добра и зла. Однако оно отличается от внебиблейских апокалипсисов тем, что не приписывается великому герою далекого прошлого и не уводит читателя от нравственной ответственности в настоящем. Это не эзотерическая карта будущего, а пророческий призыв к верности. Семь малоазийских церквей уже переживали весь спектр духовных состояний — от мужественного исповедания до нравственного разложения. Одновременно усиливалось давление имперской системы и культа императора, заставлявшее христиан публично выбирать между кесарем и Христом. Уилкок считает наиболее вероятной датировку последними годами правления Домициана, хотя упоминает и более ранние гипотезы. Вопрос об авторстве апостола Иоанна он не объявляет окончательно решенным, но подчеркивает, что собственное свидетельство книги переносит центр тяжести с человеческого писателя на Иисуса Христа как подлинного Автора откровения.

Основная герменевтическая проблема связана для Уилкока с традиционными способами истолкования книги. Он кратко характеризует претеристское прочтение, ограничивающее содержание событиями первого века, футуристическое, относящее его преимущественно к будущему, историческое, находящее в видениях последовательный очерк церковной истории, и идеалистическое, усматривающее в них непреходящие закономерности борьбы Царства Божьего с силами зла. Собственная позиция автора ближе всего к идеалистической и амилленаристской, но ее точнее было бы назвать библейско-типологической и рекапитуляционной. Откровение не движется по прямой хронологической линии от события к событию. Оно многократно обозревает одну и ту же эпоху между первым и вторым пришествиями Христа, всякий раз меняя точку наблюдения и раскрывая иной аспект духовной реальности. Печати, трубы, космические видения, чаши и заключительные суды не обязательно следуют друг за другом во времени. Они образуют параллельные циклы, логически связанные между собой и каждый по-своему достигающие конца истории.

Этому соответствует предложенная Уилкоком структура Откровения как драмы в восьми сценах. Такое деление не является декоративной литературной метафорой. Оно возникает из повторяющейся смены пространства видения, из открывающихся дверей и храмов, из повелений «взойди» и «пойди», переносящих Иоанна на новую наблюдательную точку. Традиционное деление на главы, по мнению автора, временами разрывает естественное движение текста: например, последняя печать находится в начале восьмой главы, а четвертая сцена начинается последним стихом одиннадцатой. Рассматривать книгу как драму означает задавать простой вопрос первых слушателей: что Иоанн увидел дальше? Каждый новый цикл не столько продолжает предыдущий, сколько заново раскрывает историю с небесной стороны. Поэтому Бог дает Церкви не еще один трактат, а, по выразительной формуле Уилкока, «слово в действии, слово драматизированное, слово, ставшее картиной, положенное на музыку». Истолкование должно не разложить эти картины на сухие понятия, а помочь им выполнить их предназначение: преобразить восприятие реальности.

Пролог, охватывающий Откровение 1:1–8, устанавливает универсальную адресацию книги. Она направлена не узкому кругу специалистов и не только семи древним общинам, но рабам Божьим, читающим, слышащим и соблюдающим пророчество. Передача откровения идет от Бога через Христа и ангела к Иоанну, а через него — к Церкви. Такая цепь не уменьшает его авторитета: человеческое свидетельство остается словом Бога. Уже приветствие соединяет Отца, семь духов перед престолом и Иисуса Христа, верного Свидетеля, Первенца из мертвых и Владыку царей земных. Апокалипсис начинается не страхом, а благодатью и миром; не зверь, империя или катастрофа образуют его богословский центр, а Христос, возлюбивший Свой народ, омывший его Своей кровью и сделавший царством священников. Обещание Его пришествия одновременно утешает верных и предупреждает отвергающих Его.

Первая сцена, «Церковь в мире», охватывает видение прославленного Христа и семь посланий церквам. Ее вводная тема — повторение библейских образцов. История Божьего народа обнаруживает духовные рифмы: Валаам, Иезавель, идолопоклонство, пустыня, исход и свидетельство пророков возникают вновь, поскольку человеческая природа и способы действия зла остаются узнаваемыми. Христос стоит среди светильников, то есть среди церквей, и одновременно держит их звезды в Своей руке. С земной точки зрения общины уязвимы, несовершенны и рассеяны; с небесной — они принадлежат Господу, находятся в Его присутствии и под Его властью. Иоанн, сосланный на Патмос, является соучастником одновременно скорби, царства и терпения: земное страдание Церкви не отменяет ее небесного царствования.

Послание Ефесу показывает опасность правоверия без любви. Община умеет различать ложных апостолов, трудится и терпит, но утратила первоначальную любовь, вследствие чего ее светильнику угрожает удаление. Для Уилкока любовь не сентиментальное дополнение к истине, а условие подлинного существования церкви. Смирна, напротив, не получает упрека: она бедна и преследуема, но в действительности богата. Ее страдание ограничено Божьей властью, а верность до смерти ведет к венцу жизни; тот, кто принадлежит воскресшему Христу, не будет поврежден второй смертью. Пергам живет там, где «престол сатаны», и подвергается двойному нападению: внешнему принуждению империи и внутреннему соблазну компромисса. Учения Валаама и николаитов обозначают попытку совместить христианское исповедание с идолопоклоннической культурой. Христос противопоставляет пиршествам языческого города сокровенную манну и белый камень как знаки истинного небесного принятия. Фиатира отличается любовью, служением и возрастающими делами, но терпит «Иезавель», превращающую притязание на пророческую глубину в оправдание нравственной нечистоты. Внешнее благополучие не компенсирует внутренней измены Жениху.

Сардис обладает именем живой церкви, но фактически мертв. Здесь особенно ясно проявляется способность Христа отличать репутацию от реальности. Бурная деятельность, церковная известность и сохранение внешних форм еще не означают духовной жизни. Тем не менее остаток можно укрепить, если церковь пробудится, вспомнит принятое слово и покается. Филадельфия имеет мало силы, но сохраняет слово Христа и не отрекается от Его имени. Перед ней открыта дверь, которую никто не может затворить; обещание сделать победителя столпом в храме и написать на нем имя нового Иерусалима соединяет миссионерскую возможность с эсхатологической устойчивостью. Лаодикия оказывается наиболее трагической: она не холодна и не горяча, считает себя богатой и независимой, но перед Христом бедна, слепа и нага. Сам Господь стоит вне общины и стучит в дверь. Однако даже это послание пронизано милостью, потому что обличение является выражением любви, а отдельный верующий способен услышать голос Христа, даже если церковь в целом остается глухой. В совокупности семь писем показывают не семь последовательных эпох, а полноту повторяющихся состояний Церкви во всякое время.

Вторая сцена, «Страдания ради Церкви», начинается небесным престолом и поклонением творения. Вводное рассуждение о числах направлено против арифметического любопытства. Двадцать четыре старца выражают полноту Божьего народа, число семь — завершенность и целостность, четыре — сотворенный мир. Эти числа действуют как смысловые знаки, а не как шифр календаря. Центральная реальность сцены — не катастрофы, а престол. История не выходит из-под власти Бога, а ее смысл сосредоточен в Агнце, Который один достоин раскрыть запечатанный свиток. Лев победил именно как закланный Агнец: Божье всемогущество явлено в жертвенной победе Христа. Уилкок точно формулирует назначение последующих видений: «Христу незачем говорить нам, что мир полон бед и несчастий. Мы это и так знаем. Но мы нуждаемся в Его объяснении истории». Снятие печатей не столько вызывает зло, сколько помещает уже известные бедствия в пределы Божьего промысла.

Первые четыре печати выводят всадников победы или завоевания, войны, скудости и смерти. Автор отвергает попытку ограничить их кратким будущим периодом и сопоставляет их с речью Христа в Матфея 24: они скачут на протяжении всей истории. Войны, голод, общественная вражда и смерть не являются безошибочным календарным признаком близости конца, потому что сопровождают весь век Церкви. Пятая печать показывает мучеников под жертвенником. Страдание верующих не опровергает власть Агнца: их смерть становится жертвой и свидетельством, а молитва о правосудии выражает не личную мстительность, но жажду окончательного исправления мира. Шестая печать переносит к последнему потрясению сотворенного порядка, когда перед лицом Агнца рушатся все человеческие убежища. Таким образом, первые пять печатей характеризуют историческое время, а шестая — его завершение.

Седьмая глава не продолжает шестую печать хронологически, а отвечает на вопрос, может ли Церковь выжить среди этих бедствий. Запечатление ста сорока четырех тысяч и видение неисчислимого множества являются двумя изображениями одного народа. С божественной стороны он известен и пересчитан до последнего человека; с человеческой — неисчислим и собран из всех народов. Печать не обещает телесной неприкосновенности, но гарантирует окончательную принадлежность Богу. Великая скорбь понимается не исключительно как краткий будущий кризис, а как весь путь верности в мире, враждебном Агнцу. Церковь может быть убиваема, но не может быть уничтожена. Седьмая печать приносит безмолвие: после завершения истории остается реальность, которую человеческая речь пока неспособна описать.

Третья сцена, «Предостережение миру», разворачивает семь труб. Если печати показывали страдания мира и Церкви, то трубы истолковывают бедствия как призывы к покаянию. Молитвы святых, соединенные с фимиамом, восходят к Богу, а огонь с того же жертвенника нисходит на землю: суд оказывается ответом на молитвенное ожидание правды. Первые четыре трубы поражают землю, море, источники вод и небесные светила. Повторение образов египетских казней показывает, что мир, угнетающий Божий народ, духовно становится Египтом. При этом поражается лишь третья часть творения. Ограниченность бедствия означает, что речь еще идет не об окончательном уничтожении, а о милостивом предупреждении. Поэтому Уилкок решается на парадоксальное утверждение: «Как ни парадоксально это звучит, но бедствия сцены 3 на самом деле являются проявлением доброты». Разрушая иллюзию самодостаточности мира, Бог зовет человека вернуться к Источнику жизни.

Пятая труба раскрывает демоническое мучение, исходящее из бездны, шестая — силы погибели у Евфрата. Уилкок не превращает саранчу и конницу в технические прогнозы конкретного вооружения; это символы духовного разложения, страха, насилия и смерти, которым подчиняется отвергшее Бога человечество. Трагедия состоит в том, что пережившие наказания не раскаиваются в идолопоклонстве, убийствах, чародействе, разврате и хищении. Малый свиток оказывается сладким в устах и горьким во чреве: Евангелие сладко как дар спасения, но горько, когда свидетель должен возвестить суд нераскаянному миру. Измеренный храм обозначает защищенную Богом Церковь, а два свидетеля — не обязательно двух будущих пророков, но свидетельствующий народ Божий, продолжающий служение Моисея и Илии. Их тысяча двести шестьдесят дней охватывают церковную эпоху; их кажущееся поражение повторяет путь распятого Господа, а воскресение и восхождение означают окончательное оправдание Церкви. Седьмая труба уже не предупреждает: царство мира становится Царством Господа и Христа, наступают суд и воздаяние.

Четвертая сцена, «Драма истории человечества», содержит наиболее развернутое объяснение драматического метода автора. Ее начало в Откровении 11:19, где открывается небесный храм и является ковчег завета, показывает верность Бога Своему характеру и обещаниям. Затем перед читателем появляются женщина, дракон и младенец. Женщина — единый народ Божий, Израиль и Церковь в непрерывности истории спасения; младенец — Христос; дракон — древний змей, сатана. Рождение и восхищение младенца сжимают земную историю Иисуса между воплощением и вознесением, сосредоточивая внимание на неудаче дракона: Христос оказывается вне его досягаемости. Женщина уходит в пустыню не как в пространство оставленности, а как в место нового исхода, где Бог питает и сохраняет ее.

Небесная война и низвержение обвинителя связаны с победой Агнца. Верующие побеждают не военным превосходством, а кровью Христа, словом свидетельства и готовностью не держаться за жизнь перед лицом смерти. Именно поражение дракона объясняет ярость его земной деятельности. Он не обладает безграничной властью, но, зная краткость времени, преследует Церковь и производит двух зверей. Первый зверь из моря воплощает безбожную политическую силу, государство или цивилизационную власть, претендующую на религиозное послушание. Второй зверь из земли, позднее названный лжепророком, представляет идеологию и лжерелигию, убеждающую людей поклоняться первому. Принуждение и обольщение, насилие и пропаганда оказываются двумя формами одного сатанинского действия.

В истолковании числа 666 Уилкок особенно последовательно отказывается от исторического угадывания имен. Он считает, что Иоанн предлагает не найти человека с подходящей суммой букв, а распознать символическую природу зверя. Семь выражает божественную полноту, тогда как шесть снова и снова приближается к полноте и не достигает ее. Поэтому автор заявляет: «Число 666 не означает Нерона, Калигулу или Рим. Оно обозначает просто зверя — лжерелигию». Такое объяснение освобождает текст от бесконечного приспособления к очередному политическому деятелю, хотя одновременно делает символ предельно универсальным. Зверям противопоставлены Агнец и сто сорок четыре тысячи на Сионе, несущие имя Отца и следующие за Христом. Три ангельские вести соединяют вечное Евангелие, объявление падения Вавилона и предупреждение поклоняющимся зверю. Жатва земли завершает конфликт разделением праведных и нечестивых, а песнь Моисея и Агнца показывает исход Церкви как окончательное осуществление первого исхода Израиля.

Пятая сцена, «Наказание миру», вводит семь чаш гнева. Она намеренно параллельна трубам: поражаются земля, море, реки, солнце, престол зверя, Евфрат и, наконец, весь существующий порядок. Однако если трубы были частичными предупреждениями, чаши являются совершившимся наказанием. Здесь уже не одна треть, а целое подвергается суду. Бог, открывавшийся в скинии как Святой, теперь предстает в неприступной святости, которую упорное зло не может вынести. Первые четыре чаши показывают распад среды человеческого существования; пятая поражает сам престол зверя, обнаруживая несостоятельность безбожного царства. Страдающие продолжают хулить Бога и не каются, что подчеркивает не произвольность наказания, а окончательное затвердение воли.

Шестая чаша собирает силы мира к Армагеддону. Для Уилкока это не географическая программа будущей ближневосточной кампании, а собирательный образ последнего столкновения. Когда сатана уже не может устойчиво развращать общество, он толкает его к саморазрушению; Божье правосудие и сатанинская жажда погибели сходятся в одном историческом результате, хотя исходят из противоположных намерений. В то же время каждый момент смерти нераскаянного человека является для него личным «Армагеддоном», внезапной встречей с Христом. Седьмая чаша сопровождается словом «совершилось», величайшим землетрясением и исчезновением прежнего порядка. Города народов и великий Вавилон рушатся, потому что ни природа, ни цивилизация, ни политическая система не способны стать убежищем от Творца.

Шестая сцена, посвященная Вавилону-блуднице, предваряется методологическим рассуждением о символах. Уилкок отвергает простое отношение, при котором символ является нереальной оболочкой, а его разгадка — единственной реальностью. Светильник, церковь, невеста и город представляют не последовательность шифров и дешифровок, а равно реальные, взаимодополняющие способы описания одной духовной тайны. Небесная реальность не менее, а более подлинна, чем ее земные проявления. Поэтому Вавилон нельзя полностью отождествить только с Римом, хотя Рим действительно был его историческим воплощением для первых читателей. Вавилон — это соблазнительная, роскошная, экономически могущественная и кровожадная цивилизация, организованная без Бога и против Бога. Он противопоставлен Иерусалиму так же, как блудница — невесте.

Семь слов сцены последовательно разоблачают эту систему. В первом появляется женщина, упоенная кровью святых, сидящая на звере и пленяющая народы роскошью. Во втором раскрывается ее связь с мировыми властями, которые пользуются ею и в конце концов сами обращаются против нее. Зло не обладает подлинным единством: его союзы основаны на корысти и поэтому неизбежно становятся саморазрушительными. Третье слово возвещает падение Вавилона как уже решенный факт. Четвертое призывает Божий народ выйти из него и показывает плач царей, купцов и мореходов, утративших источник прибыли. Суд имеет не только религиозный, но и экономический смысл: предметы роскоши перечисляются рядом с человеческими телами и душами, обнаруживая, что рынок Вавилона превращает все, включая человека, в товар. Пятое слово изображает его смерть и наступившее молчание; исчезают музыка, ремесло, свет и голос жениха. Шестое переносит внимание к небесной хвале за справедливость суда. Седьмое показывает преемника блудницы — приготовившуюся невесту Агнца. История двух городов завершается не пустотой, а брачным пиром.

Седьмая сцена, «Драма, стоящая за историческим процессом», начинается обсуждением тысячелетнего царства. Уилкок справедливо признает, что здесь особенно ясно обнаруживается общая герменевтика толкователя. Премилленаризм принимает тысячелетие как особый период после возвращения Христа; его достоинство состоит в серьезном отношении к реальности будущего торжества, а опасность — в построении чрезмерно подробных схем и ослаблении актуального обращения книги. Постмилленаризм ожидает период особого успеха Евангелия перед пришествием; он способен питать миссионерскую надежду, но рискует недооценить библейские предупреждения об отступлении и страдании. Амилленаризм понимает тысячу лет символически как нынешнюю эпоху между двумя пришествиями. Его преимущество — согласование Откровения с единым днем Господним в Евангелиях и Посланиях; его опасность — растворить яркие образы в абстрактных духовных общностях.

Сам Уилкок выбирает амилленаристскую трактовку. Двадцатая глава, по его мнению, не продолжает девятнадцатую хронологически, а вновь обозревает всю эпоху Церкви. Сатана связан победой Христа в том смысле, что уже не может удерживать народы от распространения Евангелия; святые уже живут и царствуют со Христом; первое воскресение может обозначать переход от духовной смерти к жизни и, возможно, вступление умерших верующих в небесное царствование. В конце этого периода сатане будет позволено последнее краткое восстание, соответствующее Армагеддону и другим изображениям заключительной битвы. Такой подход сохраняет единство Второго пришествия, воскресения и суда и не вводит самостоятельную промежуточную эпоху после возвращения Христа.

Семь видений этой сцены сводят историю к ее предельным реальностям. В первом Христос является на белом коне как Верный и Истинный, Слово Божье, Царь царей и Господь господствующих. Это не только будущая роль: Он уже является победоносным Судьей, хотя весь мир увидит Его таким лишь при пришествии. Второе видение заранее объявляет исход войны через приглашение птиц на трапезу над поверженными врагами. Третье показывает уничтожение зверя и лжепророка. Четвертое изображает связывание дьявола. Пятое соединяет царствование Церкви, первое воскресение и последнюю атаку Гога и Магога. Шестое приводит всех к великому белому престолу, где книги дел раскрываются вместе с книгой жизни Агнца. Суд совершается по делам, но спасение зависит от принадлежности Христу, Чья праведность покрывает грех и производит святость в Его народе. Седьмое видение открывает новое небо, новую землю и город-невесту, где смерть, плач и боль исчезли.

Восьмая сцена, «Иерусалим-невеста», выходит за пределы истории. Число восемь истолковывается через воскресение Христа в первый день новой недели, то есть в день, который одновременно можно назвать восьмым. После полноты семи наступает новое начало. Уилкок связывает это и с юбилейным числом: семь раз по семь завершаются пятидесятым годом освобождения. Первые семь сцен неоднократно доводили повествование до конца мира и показывали победу Христа; восьмая уже не отвечает на вопрос о событиях земной истории, а вводит в обновленное творение. Невеста, едва заметная среди несовершенств земных общин первой сцены, теперь предстает в окончательной красоте. Это та же Церковь, но увиденная не через грехи Ефеса, Сардиса или Лаодикии, а через завершенную освящающую работу Агнца.

Первое из семи заключительных откровений описывает Божий город с двенадцатью воротами, основаниями, апостольскими именами и драгоценными камнями. Его размеры символически выражают совершенную полноту, а кубическая форма напоминает Святое святых: весь город стал пространством непосредственного присутствия Бога. Второе откровение объясняет отсутствие храма. Храм больше не требуется, потому что Господь Бог и Агнец являются храмом, а их свет пронизывает все. Народы приносят в город славу и честь, что позволяет Уилкоку говорить не об уничтожении всего человечески ценного, а о его очищении и преображении. Третье откровение показывает реку воды жизни и древо жизни, соединяя Новый Иерусалим с Эдемом и видениями пророков. Новый мир является не отказом от творения, а его исцелением; проклятие устранено, Божьи рабы видят Его лицо, служат Ему и царствуют.

Четвертое откровение подтверждает истинность и безотлагательность пророчества. Слова о скором пришествии относятся не только к календарной близости конца, но к непосредственной власти текста над настоящим: пророчество требует послушания сегодня. Пятое объявляет завершение Божьей работы и окончательную неизменность избранного человеком направления. После суда уже не будет ни покаяния, ни нового отступления; нынешняя жизнь обладает необратимой нравственной серьезностью. Шестое вновь сосредоточивает все на Иисусе, корне и потомке Давида, светлой утренней звезде. Дух и невеста отвечают на обещание пришествия призывом «прииди», но этот же призыв обращен к жаждущему: пока история продолжается, вода жизни предлагается даром. Седьмое предупреждает против прибавления к пророчеству и отнятия от него, защищая не любопытство читателя, а целостность божественного свидетельства.

Эпилог носит провокационное название «Книга, без которой можно обойтись». Автор не имеет в виду, что Откровение неважно или необязательно для канона. Он утверждает, что в нем нет отдельного Евангелия или спасительной доктрины, отсутствующей в остальных шестидесяти пяти книгах. Оно не дополняет недостаточное откровение, а окончательно драматизирует уже данную истину. Как крещение и Вечеря Господня видимо утверждают Евангелие, так Апокалипсис делает его ощутимым для воображения. «Откровение также есть “залог Его любви”», — пишет Уилкок, называя его таинством воображения, которое должно ускорить сердцебиение души и вновь зажечь истины, ставшие привычными. Последние слова соединяют свидетельство Христа, молитву Церкви о Его пришествии и благодать, поддерживающую верующих до завершения ожидания.

Наибольшую пользу эта книга принесет тем, кто знает основные положения христианской веры, но испытывает растерянность перед символическим миром Апокалипсиса. Для пастырей и проповедников она особенно ценна тем, что возвращает Откровение из области спекуляций в пространство церковного наставления. Вместо вычисления дат здесь предлагаются темы поклонения, верности, страдания, духовного распознавания, миссии, покаяния и надежды. Студентам богословия труд дает ясный пример последовательной рекапитуляционной герменевтики и учит видеть внутренние связи Откровения с Бытием, Исходом, Псалтирью, Исаией, Иезекиилем, Даниилом, Евангелиями и апостольскими Посланиями. Руководителям малых групп будет полезно приложенное пособие, переводящее толкование в обсуждение, молитву и самоиспытание. Миряне, напуганные зверями, трубами и чашами, обнаружат, что главный персонаж книги — не антихрист, а Агнец, а ее основное настроение — не паника, а поклонение. Напротив, читатель, ищущий подробного текстологического комментария, анализа греческой грамматики или исчерпывающей истории толкования, должен будет обратиться и к другим исследованиям.

Главная сила труда заключается в его христоцентризме. Уилкок не позволяет образам зла захватить внимание читателя. Церкви принадлежат Христу, свиток находится у Агнца, молитвы достигают престола, звери действуют лишь в установленных пределах, Вавилон уже обречен, а история завершается браком, городом и непосредственным присутствием Бога. Такая перспектива пастырски здорова: она не отрицает ужаса истории, но лишает его последнего слова. Особенно убедительно автор соединяет небесное и земное. Церковь одновременно страдает и царствует, является слабым светильником и звездой в руке Христа, измеряемым храмом и гонимыми свидетелями, воинствующим народом и уже собравшимся на Сионе множеством. Благодаря этому эсхатология перестает быть только учением о конце и становится способом христианской жизни в настоящем.

Не менее значительна библейская насыщенность книги. Уилкок последовательно исполняет собственный принцип, согласно которому лучшим комментарием к Откровению является остальное Писание. Его истолкования исхода, пустыни, Вавилона, храмовой символики, числа семь, образов невесты и города обладают канонической широтой. Автор показывает, что Апокалипсис не является инородным приложением к Библии, но собирает ее темы в заключительную симфонию. Достоинством является и литературная чувствительность. Видения не препарируются до потери эмоциональной силы; Уилкок постоянно напоминает о чтении вслух, паузах, смене сцен, музыке, цвете и пространственной перспективе. Его стиль временами поэтичен, но образность обычно служит экзегезе, а не подменяет ее. Практическое применение также не прикрепляется к тексту искусственно: оно вырастает из вопроса, как небесное видение изменяет верность общины здесь и сейчас.

Вместе с тем избранная герменевтика порождает ряд трудностей. Рекапитуляционная структура восьми сцен эстетически убедительна и объясняет многие повторения, но не во всех случаях доказывается с одинаковой силой. Иногда параллельность циклов выводится главным образом из сходства образов, тогда как различия между ними получают меньше внимания. Связь печатей, труб и чаш действительно трудно понимать как простую хронологию, однако из этого еще не следует, что почти все их элементы одинаково охватывают всю церковную эпоху. В некоторых местах Уилкок быстро переходит от возможной типологической аналогии к уверенной идентификации. Его толкование двух свидетелей как всей Церкви, трех с половиной лет как всей христианской истории и первого воскресения как духовного оживления внутренне согласовано, но каждое из этих решений остается дискуссионным и нуждается в более подробной аргументации, чем позволяет объем серии.

Особенно спорным является истолкование 666. Освобождение текста от бесконечных попыток обнаружить в нем имя современного диктатора является несомненным достоинством. Однако утверждение, что число обозначает просто лжерелигию, может оказаться слишком общим. Иоанн обращался к конкретным церквам в имперском мире и, вероятно, рассчитывал на узнаваемые политические и культурные ассоциации. Универсальный смысл символа не обязан исключать историческую отсылку к Нерону, императорской власти или иной форме римского господства. В более широком плане Уилкок временами слишком резко противопоставляет библейское самотолкование привлечению внебиблейских сведений. Для духовного усвоения Откровения действительно не требуется эзотерического ключа, но знание римского культа, экономики Малой Азии, устройства городов и иудейской апокалиптической традиции способно существенно уточнить смысл текста, не умаляя достаточности Писания.

Определенную осторожность вызывает и широта символических отождествлений. Женщина двенадцатой главы без существенного разграничения именуется Израилем и Церковью, а сто сорок четыре тысячи и великое множество уверенно признаются одной общностью. Такая каноническая целостность богословски плодотворна, но требует более обстоятельного рассмотрения места этнического Израиля в истории спасения. Аналогично описание Вавилона как универсальной безбожной цивилизации раскрывает современную применимость текста, однако может ослабить политическую остроту первоначальной критики Рима. Не вполне разработан и любимый автором язык «таинства». Сравнение образов Откровения с крещением и Вечерей Господней чрезвычайно выразительно, но читателю хотелось бы яснее понять, является ли это только литературной аналогией или более широким богословским утверждением о средствах благодати.

Некоторые недостатки автор признает сам. Ограниченный объем заставляет его оставлять загадки нерешенными, сокращать разбор отдельных стихов и чаще сообщать итог толкования, чем подробно демонстрировать весь путь к нему. Научный аппарат достаточно легок, взаимодействие с альтернативами выборочно, а отдельные примеры несут отпечаток середины двадцатого века. Полемика против футуризма и диспенсационализма временами становится острее, чем необходимо, тогда как лучшие представители этих направлений могли бы предложить более нюансированную аргументацию. Однако требовать от книги исчерпывающего академического комментария было бы несправедливо: ее задача состоит именно в том, чтобы открыть общую архитектуру Апокалипсиса и вернуть ее церковному чтению.

Итоговая оценка труда должна быть весьма высокой. Уилкок написал не последнее слово об Откровении, но книгу, способную впервые сделать это библейское слово слышимым для множества читателей. Его толкование не устраняет тайну, а очищает ее от сенсационности; не обещает разгадать каждую деталь, а учит видеть целое; не превращает эсхатологию в расписание, а возвращает ей форму поклонения, свидетельства и надежды. Даже там, где его амилленаристские выводы не убеждают окончательно, предложенные им вопросы сохраняют ценность: кто находится в центре истории, что видит небо в страдании Церкви, каким образом зло одновременно устрашает и уже терпит поражение, почему суд является необходимой стороной благости и к чему направляется творение. После прочтения книги Откровение предстает не собранием разрозненных кошмаров, а цельной драмой Агнца, Который присутствует среди светильников, раскрывает историю, сохраняет свидетелей, низлагает Вавилон и приводит Свой народ в город, где они увидят Его лицо. Именно способность вернуть читателю это великое видение и составляет главное богословское и литературное достижение Майкла Уилкока.