Уилсон - Блуждающие значения – Том 2

Второй том «Блуждающих значений» Марка Уилсона представляет завершающую и во многом наиболее программную часть его масштабного исследования концептуального поведения. Центральный вопрос книги можно сформулировать следующим образом: насколько адекватно привычное философское представление, согласно которому используемые нами концепции обладают достаточно устойчивым содержанием, способным направлять их правильное применение в новых обстоятельствах? Уилсон противопоставляет этой «классической» картине значительно более динамическое понимание концептуальной жизни. Его интересует не столько абстрактное определение того, что означает слово, сколько реальная архитектура его функционирования: каким образом термин начинает работать в определенной области, переносится в новые обстоятельства, сталкивается с сопротивлением мира, локально корректируется, включается в новые способы рассуждения и в конечном счете приобретает такую сложную историю применения, которую уже трудно представить посредством простой модели неизменного содержания.

Эта постановка проблемы определяет необычное место Уилсона внутри современной аналитической философии. Он последовательно выступает против того, что называет классическим мышлением о концепциях: представления, будто содержание понятия в существенных чертах усваивается раз и навсегда, после чего направляет его правильное употребление во всех будущих ситуациях. В приложении к русскому изданию Майкл Фридман точно характеризует предлагаемую альтернативу как «динамичную, эволюционирующую и “локализованную” картину концепций и их использования», согласно которой концепции следует понимать как временные и адаптируемые к местным условиям инструменты. Именно поэтому философия языка у Уилсона постоянно соприкасается с философией науки, философией математики, историей научных практик и анализом инженерного мышления. Поведение концепций он предпочитает изучать не только на искусственно очищенных семантических примерах, но прежде всего там, где наши понятия вынуждены действительно работать: в механике, математической физике, теории упругости, моделировании, вычислительных и инженерных практиках.

Переводчик В. В. Целищев не случайно предупреждает о сложности книги и характеризует ее как весьма оригинальную попытку представить аналитическую философию в новом свете. Существенно и его замечание о самоопределении самого Уилсона: автор называет себя «пред-прагматистом», отличая свою позицию от более полно выраженного прагматизма, который он связывает, в частности, с Куайном и Патнэмом. Это различие необходимо учитывать. Уилсон действительно отказывается от представления о концепциях как о неподвижных носителях раз и навсегда заданного содержания, однако он не удовлетворяется общей ссылкой на «употребление» или «практику». Напротив, значительная часть его проекта состоит в исследовании внутренней структуры самих практик концептуального применения.

Седьмая глава, «Лингвистические странствия (с места на место)», систематизирует центральный организационный аппарат книги. В ее начале Уилсон вводит формальную модель, которая должна показать, каким образом классическое мышление способно искажать наше понимание естественных языковых процессов. Он сразу оговаривает приблизительность этой схемы: реальные случаи могут обладать особенностями, которых модель не охватывает. Тем самым предлагаемая конструкция не претендует на роль универсального алгоритма семантического анализа. Это скорее эвристический каркас для описания структуры, неоднократно обнаруживаемой автором в различных областях концептуального поведения.

Центральными здесь становятся понятия «фасада» и «атласа», которые Уилсон употребляет как взаимозаменяемые. Исходной служит некоторая область физических фактов, которую требуется охватить лингвистически эффективным способом. Однако вместо предположения, что один предикат должен одинаковым образом работать на всей этой территории, Уилсон предлагает мыслить ее как систему локально организованных областей — своего рода листов или патчей атласа. На разных участках могут действовать различные словари, способы оценки, математические средства и инференциальные процедуры. Между этими областями существуют переходы, а некоторые привычные формы рассуждения перестают быть надежными при пересечении определенных границ.

Смысл этой модели принципиален. Внешняя грамматическая однородность слова еще не доказывает полной однородности его концептуального поведения. Мы склонны предполагать, что если слово «твердый», «красный», «сила» или «причина» сохраняет одну языковую форму в различных ситуациях, то за всеми его правильными употреблениями должно стоять достаточно единообразное содержание. Именно такую интуицию Уилсон считает потенциально вводящей в заблуждение. Реальное функционирование некоторых предикатов может больше напоминать составной атлас: различные участки обслуживаются локальными правилами и моделями, между которыми существуют переходы и корректировки.

Разделы о величинах и квази-величинах, «завесе предикации», машинных идеях, «лифтах», эволюционном формировании и контекстуальном контроле данных постепенно раскрывают различные стороны этой архитектуры. Особенно важно, что локальная неоднородность для Уилсона сама по себе не является дефектом языка. Напротив, именно способность перестраиваться позволяет концептуальным инструментам распространяться на новые области. Термин, сформировавшийся в сравнительно благоприятных условиях, переносится туда, где первоначальных способов его применения уже недостаточно. Вместо обязательного отказа от старого слова возникают дополнительные правила, ограничения или обходные процедуры. В результате первоначально сравнительно простая концептуальная конструкция постепенно приобретает патчевую организацию.

Здесь обнаруживается одно из основных значений выражения «блуждающие значения». Брэндом в приложении к книге объясняет его через случаи, когда диапазон правильного применения и инференциальные следствия предиката меняются со временем вследствие особенностей реальных систем, относительно которых сами пользователи первоначально могут иметь лишь весьма смутное представление. Значение «блуждает» не потому, что язык совершенно произволен, а потому, что его применение адаптируется к особенностям мира, которые невозможно было полностью предусмотреть заранее.

Особенно показателен раздел о красноте. Уилсон сопротивляется соблазну считать указание на образцовый красный объект достаточным объяснением того, что представляет собой концепция красного. Его интересует более сложный вопрос: каким образом соответствующий предикат функционирует как средство организации информации о физических объектах в разнообразных обстоятельствах? Тем самым привычный философский вопрос о сущности красноты заменяется исследованием практической архитектуры предиката. Этот переход от поиска единой скрытой сущности к реконструкции реальных способов концептуальной работы характерен для всей книги.

Заключительные разделы главы расширяют модель до естественно развивающихся лингвистических систем. Язык в этой перспективе не похож на систему, полностью спроектированную заранее. Новые способы употребления возникают по мере появления новых практических и познавательных задач. Некоторые семантически значимые различия могут обнаруживаться только тогда, когда привычный предикат оказывается вовлечен в более сложную техническую практику. Поэтому философская интроспекция над тем, что слово «должно» означать, оказывается недостаточной для восстановления его реальной структуры. Чтобы понять концепцию, необходимо исследовать историю и устройство тех практик, внутри которых она работает.

Восьмая глава, «Песнь хозяина идеи», переносит внимание от архитектуры лингвистических систем к проблеме владения концепциями. Одной из мишеней Уилсона становится представление о субъекте как о своеобразном хозяине понятия, который сначала полностью схватывает его содержание, а затем применяет его к различным случаям. Автор не отрицает самого феномена концептуального понимания или интеллектуального прозрения. Однако субъективное ощущение того, что идея наконец понята, еще не гарантирует способности заранее определить все направления ее дальнейшего развития.

Разделы о «манящих концепциях», семантическом прозрении и интенсиональности показывают, почему внутренний акт понимания нельзя без дополнительных аргументов превращать в общую теорию концептуального содержания. Человек способен ощущать себя хозяином идеи, хотя дальнейшая история ее применения будет зависеть от обстоятельств, которых он не мог предвидеть. Особенно отчетливо это проявляется в математических и алгоритмических практиках, где формальные процедуры способны приводить исследователя к результатам, не содержащимся в его первоначальной интуитивной картине.

Эту мысль Уилсон особенно выразительно формулирует в интервью Ричарду Маршаллу, помещенном среди приложений русского издания. Он вспоминает приписываемое Эйлеру замечание, что «наши карандаши часто оказываются мудрее нас самих». Уилсон поясняет: механические на первый взгляд операции с символами способны открыть пути рассуждения, посредством которых природные явления оказываются включены в наши лингвистические сети способами, заранее не предусмотренными исследователем. Важна именно оговорка об Эйлере: Уилсон использует чужой афоризм как концентрированное выражение собственной эпистемологической идеи, а не выдает его за оригинальную формулу.

Отсюда становится понятна значительная часть восьмой главы, посвященная алгоритмам, корреляционным картинам, переоснащению и семантической детоксикации. Математический аппарат в описании Уилсона не является исключительно прозрачной записью уже сформированного содержания. Формальные и вычислительные средства могут активно участвовать в его преобразовании. Практически успешная процедура иногда появляется раньше удовлетворительного концептуального объяснения того, почему она работает. В таком случае последующая философская реконструкция должна учитывать историю реальной практики, а не отвергать ее лишь потому, что она первоначально не соответствует заранее установленному образцу концептуальной прозрачности.

Однако адаптивность языка не означает, что любое изменение одинаково приемлемо. Именно поэтому Уилсон вводит тему «семантической детоксикации». Некоторые направления развития предиката могут оказаться нежелательными для конкретной задачи. Автор прямо отмечает, что было бы неразумно программировать компьютер для рассуждений о «причине», предварительно не определив достаточно ясно, какого рода отношения должен фиксировать этот предикат в данной системе. Таким образом, тезис о блуждании значения не отменяет возможности локальной регламентации. Он лишь отрицает, что такая регламентация автоматически раскрывает вечное и универсальное содержание понятия.

В «Императивах дизайна» эта линия получает важное методологическое завершение. Уилсон не пытается свести индивидуальность концепции к единственной характеристике. В его картине различные факторы могут совместно поддерживать преемственность предиката, тогда как отдельные исходные мотивы его употребления со временем ослабевают или заменяются другими. История понятия поэтому не обязана представлять ни историю одного неизменного содержания, ни простую последовательность совершенно различных омонимов. Возможны более сложные формы преемственности, которые и должна уметь фиксировать философия концептуального поведения.

Девятая глава, «Семантическая мимикрия», исследует другую сторону этой пластичности. Если различные стратегии способны скрываться под сходной языковой формой, внешнее сходство употреблений легко принять за более глубокое концептуальное единство. Именно это Уилсон описывает как разновидность мимикрии. Философская ошибка возникает тогда, когда структура, успешно работающая в одной области, принимается за адекватную модель другой только потому, что их поверхностные формы кажутся сходными.

Разделы о разнообразии лингвистических стратегий, «маршевых методах», алгоритмическом заимствовании и борьбе со словом показывают, насколько продуктивным и одновременно рискованным может быть перенос математических или концептуальных средств из одной области в другую. Успешный алгоритм способен сохранять вычислительную ценность и в новом контексте, однако сам этот успех еще не доказывает полного структурного тождества соответствующих предметных областей. Для Уилсона именно здесь особенно важна история прикладной математики: она демонстрирует, как продуктивные методы нередко начинают работать раньше, чем философская или даже научная интерпретация достигает полной ясности относительно причин их успеха.

Кульминацией главы становится раздел «Ньютоновские подделки», где эта проблема рассматривается на материале причинности. Уилсон обращает внимание на исторически примечательную ситуацию: к эпохе Юма ньютоновская механика уже предоставляла весьма успешные образцы анализа процессов, естественно описываемых как причинные, однако Юм тем не менее мог утверждать, что ясного представления о самой необходимой связи у нас нет. Уилсон объясняет напряжение тем, что рядом с удачными парадигмами причинного процесса действовали и «причинные самозванцы», чье внешнее сходство с ними затрудняло концептуальный анализ. Тем самым проблема причинности оказывается связана не только с абстрактным вопросом о содержании слова «причина», но и с различением неодинаковых способов его функционирования.

Отсюда не следует, что слово «причина» может употребляться совершенно произвольно. Напротив, одна из устойчивых тем книги состоит в том, что концептуальные маршруты ограничиваются реальными особенностями предметов, эффективностью способов рассуждения, экспериментальными результатами и требованиями конкретных задач. Уилсон не заменяет жесткий семантический порядок хаосом. Он пытается описать другой тип порядка — локальный, исторически развивающийся и способный к корректировке.

Десятая глава, «Критика природы и гения», подводит философский итог предшествующим исследованиям. Здесь наиболее отчетливо проявляется критика ожидания, что философская рефлексия способна заранее установить универсальные границы правильного употребления концепций. «Смягченные ожидания» означают не отказ от концептуального анализа, а изменение его амбиций. Философу предлагается внимательнее исследовать фактическую организацию концептуального поведения вместо того, чтобы исходить из заранее принятой картины того, каким оно должно быть.

Это особенно заметно в разделах о философском исследовании концепций и преследовании «истины». Уилсон не отказывается от истины, референции или условий истинности как бесполезных понятий. Его критика направлена прежде всего против превращения определенных форм семантического анализа в универсальный фундамент всякого концептуального содержания. Работающие способы рассуждения могут обладать надежностью и продуктивностью даже тогда, когда философ еще не располагает завершенной глобальной семантической реконструкцией участвующих в них предикатов.

Раздел «Логические курица или яйцо» развивает эту проблему в связи с отношением между логикой и семантикой. Здесь Уилсон полемизирует, в частности, с Майклом Даммитом и ставит под сомнение требование, согласно которому надежность определенных инференциальных практик должна быть предварительно гарантирована полностью определенными условиями истинности. Реальная интеллектуальная история часто развивается иначе: способы рассуждения демонстрируют продуктивность раньше, чем возникает удовлетворительная философская теория того, почему они работают. Именно такие случаи особенно интересуют Уилсона.

Следующий раздел — «Критическая роль “условий истинности”» — важен для правильного понимания его позиции. Автор не предлагает просто выбросить условия истинности из философского инструментария. Они могут выполнять существенную критическую функцию, помогая обнаруживать проблемные участки концептуальной системы. Ошибка начинается тогда, когда локально полезный инструмент превращается в универсальную модель всякого значения. Это вообще характерный прием Уилсона: он гораздо чаще ограничивает область философской схемы, чем объявляет ее совершенно бесполезной.

В заключительных разделах глава возвращается к Куайну и более общей судьбе аналитической философии. Отношение Уилсона к прагматистской традиции здесь особенно существенно. Его сближает с ней отказ от неподвижной концептуальной архитектуры и внимание к реальной практике рассуждения, однако он считает недостаточными анти-классические подходы, которые просто заменяют одну слишком общую картину другой. Формулы об употреблении, практике или холистической «сети вер» не освобождают философа от необходимости исследовать конкретную архитектуру концептуального поведения.

В «Повестке нашего времени» критика Куайна становится особенно явной. Уилсон считает, что стремление к достаточно однородной картине языка сохраняется даже там, где классические представления о фиксированном содержании формально отвергаются. Его собственная альтернатива предполагает значительно большую терпимость к локальным разрывам, «латанию дыр» и обходным маршрутам. Как он пишет, «“паутина языка” становится опасно непрочной, если мы слишком туго натягиваем ее нити». Уроки прикладной математики, по его мнению, свидетельствуют именно о необходимости таких локальных приспособлений.

Финальный раздел «Ты посредине» формулирует антропологический и философский итог всей книги посредством строк Александра Поупа. Человек оказывается между двумя крайностями: он не обладает абсолютной властью над развитием собственных концепций, но и не лишен способности понимать и корректировать их. Уилсон формулирует это предельно ясно: «Мы, конечно, не можем править, как маленькие боги в наших концептуальных королевствах, как обещает классическое мышление, и предсказывать из своих кресел, к чему приведут наши слова». Однако непосредственно вслед за этим он подчеркивает возможность ретроспективного понимания: терпение и исследовательское усилие позволяют обнаруживать как мудрость, так и ошибки прошлых «лингвистических скачков веры».

Именно поэтому наиболее емкой формулой итоговой позиции становится другой пассаж десятой главы: «Принятие этой открытой текстуры требует, чтобы мы отказались от лелеемых амбиций в отношении неоспоримого лингвистического управления и признали тот факт, что в значительной степени язык блуждает, где ему вздумается (и от этого становится лучше)». Но Уилсон тут же предостерегает от противоположной крайности: из этого не следует невозможность управления языком. Напротив, концептуальная оценка и перенаправление остаются важнейшими человеческими практиками. Отвергается не возможность критики, а мечта о полном предварительном контроле.

Три приложения русского издания существенно повышают ценность второго тома, поскольку позволяют увидеть проект Уилсона с трех различных сторон. Роберт Брэндом в работе «Платформы, патчи и гаражи-стоянки» помещает его на фоне философских теорий концепций конца XX века. Он показывает, насколько сильно эти теории продолжали двигаться внутри координат, заданных Карнапом и Куайном, даже когда подчеркивали разные стороны концептуального содержания. В этом контексте Уилсон предлагает существенно более сложную патчевую архитектуру, в которой содержание не остается полностью инвариантным при перемещении между областями применения и во времени.

Особенно важна сформулированная Брэндомом проблема области применимости проекта. Наиболее подробно Уилсон работает с примерами из физики, инженерии, чистой и прикладной математики; даже многие повседневные предикаты рассматриваются через связь с научным описанием. Поэтому возникает вполне законный вопрос, насколько далеко распространяется предложенная модель. Сам материал книги убедительно показывает ее плодотворность применительно к научно-техническому концептуальному поведению, но более универсальное распространение модели требует отдельной аргументации. Формулировать это как опровержение Уилсона было бы неправильно; корректнее видеть здесь методологический вопрос, оставшийся открытым после прочтения книги.

Майкл Фридман, в свою очередь, помещает «Блуждающие значения» в более широкий контекст аналитической философии XX века и особо рассматривает отношение проекта Уилсона к логике и математике. Уже в начале своего эссе он называет его взгляд «потрясающе оригинальным» и противопоставляет классической картине динамическое и локализованное понимание концепций. Но его собственные философские приоритеты отличаются от уилсоновских. Как отмечает Целищев в предисловии к русскому изданию, если Брэндом с одобрением воспринимает обращение Уилсона к прикладной математике как к движущей силе концептуального анализа, то Фридман сильнее отстаивает приоритет логики. Благодаря этому два приложения не просто пересказывают книгу, а демонстрируют разные способы философской оценки ее программы.

Интервью Ричарду Маршаллу выполняет еще одну функцию: Уилсон ретроспективно объясняет собственный интеллектуальный маршрут и мотивы проекта. Особенно показательно его обсуждение формальных инструментов, которые способны вести исследователя дальше первоначального понимания. Приписываемая Эйлеру фраза о «мудрых карандашах» оказывается здесь не эффектным украшением, а концентрированным выражением центральной эпистемологической идеи: человеческие системы рассуждения способны открывать возможности, которые не были концептуально предусмотрены их создателями.

В интервью Уилсон также признает собственные ограничения. Он говорит, что ему недостает чувствительности к тонким нюансам повседневной лингвистической практики, характерной, например, для Остина. Это признание особенно существенно при оценке масштаба проекта. Автор не представляет себя универсальным диагностом всех форм естественного языка. Его сильнейшая сторона находится там, где концептуальное поведение соприкасается с математикой, физикой, моделированием и техническими способами рассуждения. Поэтому осторожность при переносе результатов книги на совершенно иные области не противоречит ее собственному методологическому духу.

Главная сила «Блуждающих значений» заключается именно в соединении философского анализа с техническим материалом, который значительно реже оказывается в центре философии языка. Уилсон не ограничивается общим утверждением, что значения зависят от контекста или исторически изменяются. Подобные тезисы сами по себе едва ли были бы новыми. Его оригинальность состоит в попытке исследовать внутреннюю архитектуру этих изменений: платформы, патчи, локальные правила, переходы, пролонгации, алгоритмические заимствования, детоксикацию и другие формы концептуальной адаптации. Благодаря этому само понятие «практики» перестает быть последним объяснительным словом и превращается в предмет дальнейшего анализа.

С этим связана и основная трудность книги. Уилсон требует от читателя постоянного перехода между аналитической философией, историей физики, прикладной математикой, инженерным моделированием, логикой и многочисленными культурными и литературными аллюзиями. Его аргументация не строится как линейная последовательность нескольких тезисов и доказательств. Она преимущественно кумулятивна: множество конкретных случаев должно постепенно изменить сам способ, которым читатель представляет себе концепцию. Это делает «Блуждающие значения» трудной для краткого пересказа и создает риск чрезмерной систематизации позиции автора. Любая компактная реконструкция неизбежно делает архитектуру книги более прямолинейной, чем она является в оригинале.

Методологическое ограничение проекта связано прежде всего с характером доказательного материала. Наиболее убедительные исследования Уилсона принадлежат областям, где концептуальное изменение можно сопоставлять с развитием математических моделей, вычислительных процедур и экспериментальных практик. Именно здесь его критика классического представления о семантической неизменности приобретает максимальную силу. Значительно осторожнее следует относиться к утверждению, будто точно такая же архитектура уже продемонстрирована для всего естественного языка. Сама книга дает основания поставить вопрос о более широкой применимости модели, но не превращает каждый возможный класс человеческих концепций в одинаково подробно исследованный случай.

Не следует поэтому читать Уилсона как автора очередной универсальной теории значения в стандартном смысле. Его проект в значительной степени диагностический и методологический. Он исследует, каким образом философские затруднения возникают тогда, когда сложная история концептуального поведения сглаживается до слишком простой схемы, а затем свойства этой схемы принимаются за обязательные свойства языка, мышления или мира. Альтернативой становится не отказ от философского анализа, а более эмпирически и исторически чувствительная философия концепций.

Именно здесь становится понятен провокационный смысл названия «Блуждающие значения». Блуждание не означает хаотического скольжения знаков, лишенных всякой устойчивости. Предикаты изменяют маршруты потому, что им приходится приспосабливаться к особенностям мира, новым задачам и новым способам рассуждения. Эти маршруты ограничиваются практической успешностью, физическими обстоятельствами, математическими возможностями и наследием предшествующих употреблений. Концепция может значительно удалиться от первоначальной области применения, сохраняя при этом достаточную преемственность для того, чтобы ее история оставалась историей одного развивающегося концептуального инструмента.

Поэтому итог книги оказывается одновременно более скромным и более требовательным, чем многие традиционные программы философии языка. Более скромным — потому что философ лишается претензии заранее определять окончательные границы будущего употребления понятий. Более требовательным — потому что отказ от этой претензии не разрешает довольствоваться расплывчатой ссылкой на контекст, практику или языковую игру. Необходимо исследовать конкретные механизмы, посредством которых концептуальные инструменты адаптируются, ошибаются, исправляются и приобретают новые области эффективности.

Второй том особенно важен для понимания всего замысла «Блуждающих значений». Седьмая глава систематизирует патчевую и атласную модель концептуального поведения; восьмая исследует ограничения идеи полного владения концепцией и роль формальных средств в развитии мысли; девятая показывает опасности семантической мимикрии и алгоритмического переноса; десятая формулирует последствия всего проекта для философского понимания истины, условий истинности, логики и концептуального анализа. Приложения Брэндома и Фридмана помещают этот проект в спор с важнейшими направлениями аналитической философии, а интервью позволяет услышать авторское объяснение его интеллектуальных мотивов.

Книга прежде всего адресована читателям, уже знакомым с аналитической философией, философией языка, философией науки или философией математики. Она представляет особую ценность для исследователей научного моделирования и истории физики, поскольку показывает, насколько философски значимыми могут быть детали реальных вычислительных и инженерных практик. Для неподготовленного читателя «Блуждающие значения» едва ли станет удачным первым введением в аналитическую философию: плотность технических примеров, необычная терминология и ассоциативный стиль Уилсона требуют значительных усилий. В этом отношении три приложения русского издания действительно выполняют важную ориентирующую функцию.

В конечном счете значение труда Уилсона состоит не в том, что он предлагает еще одну компактную дефиницию значения, а скорее в том, что он ставит под сомнение саму философскую потребность ожидать от реального концептуального поведения такой компактности. Мир оказывается достаточно сложным, чтобы наши наиболее успешные способы его описания тоже приобретали сложную архитектуру. Концепции не являются полностью суверенными созданиями человеческого разума, но они и не представляют собой бесконтрольные языковые образования. Мы наследуем их, используем, перестраиваем, дисциплинируем и иногда лишь спустя долгое время начинаем понимать, почему они работают именно так. В этом смысле финальное «Ты посредине» оказывается точным завершением всего проекта: человек находится между иллюзией полного концептуального господства и скептическим отказом от возможности понимания. Именно исследование этого промежуточного пространства и составляет наиболее оригинальный вклад «Блуждающих значений» в современную философию.