«Наименование властей. Язык для обозначения власти в Новом Завете» Уолтера Винка — первый том его известной трилогии о «Властях» и одновременно фундаментальная попытка вернуть в современное христианское богословие целый пласт новозаветного языка, который после Просвещения оказался в чрезвычайно неудобном положении. Речь идет о многочисленных «начальствах», «властях», «силах», «господствах», «престолах», «ангелах», «духах», «стихиях мира» и других реалиях, которыми насыщены прежде всего Павловы и девтеропавловы тексты. Современному читателю кажется почти неизбежным один из двух способов их понимания. Их либо принимают буквально как индивидуальных сверхъестественных духовных существ, действующих за пределами видимой социальной реальности, либо демифологизируют и заменяют политическими, экономическими, психологическими и институциональными категориями. Винк считает саму эту альтернативу ошибочной. Его исследование направлено на восстановление такого понимания власти, при котором духовное и материальное, невидимое и институциональное не оказываются двумя независимыми мирами. Именно в этом состоит значение книги: перед нами не просто лексикографическое исследование нескольких греческих терминов, а попытка выработать богословскую онтологию институционального зла.
История возникновения книги объясняет необычное соединение в ней филологической скрупулезности и политической остроты. Винк сообщает, что первоначальный импульс получил еще в 1964 году под влиянием Уильяма Стрингфеллоу, чьи размышления помогли ему увидеть проблему институционального зла. Позднее работа над темой совпала с пребыванием автора в Латинской Америке, включая Чили, Аргентину, Бразилию, Боливию, Перу, Коста-Рику и Никарагуа. Винк наблюдал жизнь обществ, находившихся под давлением диктатур, разговаривал с людьми, сталкивавшимися с политическим насилием, видел реакцию церквей на репрессии, бедность и нарушения прав человека. Поэтому вопрос о «властях» перестал для него быть экзотической проблемой новозаветной демонологии. Он превратился в вопрос о том, каким образом зло способно приобретать надличностную форму, воплощаться в институтах и системах и заставлять людей участвовать в действиях, которые нельзя адекватно объяснить исключительно индивидуальной нравственной испорченностью. Сам Винк формулирует экзистенциальный нерв исследования предельно ясно: «Как могли авторы Нового Завета настаивать на том, что Христос каким-то образом, даже посреди зла, суверенен над властями?» Именно эта проблема определяет направление всей книги.
Метод Винка развивается в несколько этапов. Он сознательно не начинает с готовой современной теории и не пытается немедленно решить, чем «на самом деле» являются новозаветные Власти. Первая задача — картографировать древний язык власти и позволить ему проявить собственную структуру. Поэтому первая часть книги представляет собой историко-филологическое исследование. Вторая проверяет полученные результаты на наиболее спорных новозаветных текстах. Только третья предлагает конструктивную герменевтику. Такая последовательность принципиальна: современная интерпретация должна возникнуть после исторической экзегезы, а не подменить ее. Винк прямо предупреждает против попытки слишком быстро «модернизировать» древние категории. Он хочет сначала услышать мифологический язык в его собственной системе координат, а затем найти способ перевести заключенное в нем понимание реальности, не уничтожая его рационалистическим редукционизмом.
Первая глава поэтому начинается с восстановления мифологического контекста власти. Слово «мифологический» у Винка не означает «ложный» или «примитивный». Миф представляет собой способ символического выражения структуры действительности, в котором различные уровни опыта еще не разделены современными дисциплинарными границами. Античный человек мог описывать социальный конфликт одновременно как человеческое и сверхчеловеческое событие; политический порядок мог иметь небесный коррелят; земная власть могла восприниматься в связи с духовными силами. Современный западный человек, напротив, склонен разделять политологию, социологию, психологию и богословие и потому испытывает трудности перед текстом, который говорит сразу на нескольких уровнях. Винк предполагает, что именно эта разница мировоззрений стала одной из причин маргинализации новозаветного языка «начальств и властей».
Особенно важен исходный отказ автора от предположения, будто все обозначения власти являются техническими названиями фиксированной небесной иерархии. Это существенно корректирует популярные схемы, в которых каждый термин заранее относится к определенному разряду духовных существ. Винк исследует реальное словоупотребление и обнаруживает гораздо более подвижную картину. Одни и те же слова могут обозначать человеческих правителей, должности, политические структуры, способности, сверхчеловеческие силы или более неопределенные формы господства. Более того, терминология имеет тенденцию соединяться в пары и целые последовательности. Такое накопление слов, по Винку, свидетельствует не столько о тщательно систематизированной ангелологии, сколько о попытке языка охватить сложную, рассеянную и многомерную реальность власти.
Во второй главе эта работа становится детальной. Винк последовательно рассматривает arche и archon, exousia, dynamis, thronos, kyriotes, onoma, а затем ангелов, падших ангелов, злых духов, демонов и ангелов народов. Исследование опирается не только на Новый Завет, но и на Септуагинту, Иосифа Флавия, Филона Александрийского и более широкий эллинистический контекст. Особенно показателен анализ arche и archon. Обычным значением этих слов оказывается человеческая организация власти: archon — правитель или должностное лицо, arche — власть, начало, должность или институционализированная форма господства. Но в определенных контекстах та же лексика способна приобретать космическое или духовное измерение. Это обстоятельство становится одной из важнейших предпосылок будущего синтеза Винка: сам язык не подтверждает жесткой границы между «земной» и «небесной» властью, которую позднейший читатель склонен в него вносить.
Подобным образом исследуется exousia — чрезвычайно широкое понятие полномочия, права и власти. Dynamis может означать силу, способность, могущество и в определенных контекстах сверхчеловеческую силу. Thronos и kyriotes вводят символику престола и господства. Onoma, «имя», также оказывается связанным с вопросом статуса и власти. Важен не столько каждый отдельный словарный результат, сколько совокупный вывод. «Язык власти пронизывает весь Новый Завет», — утверждает Винк в итоговой части исследования. Власть для новозаветных авторов не является периферийной темой. Она встроена в описание мира: существуют лица, должности, институты, структуры, правила, идеологии, духовные влияния и способы организации жизни, посредством которых власть осуществляется.
Такой подход позволяет Винку избежать еще одного упрощения — представления, будто «власти» в Новом Завете всегда являются злыми. Если они принадлежат сотворенному порядку, то зло не составляет их сущности. Они могут выполнять необходимую организующую функцию и одновременно становиться идолопоклонническими, абсолютизировать себя и подчинять людей собственному самосохранению. Уже здесь намечается тезис, который получит полное развитие в последующих томах трилогии: Власти созданы добрыми, являются падшими и нуждаются в искуплении. В первом томе эта формула еще не развернута во всей социально-этической полноте, однако ее экзегетический фундамент создается именно здесь.
Вторая часть книги сосредоточена в третьей главе и посвящена «спорным отрывкам» — местам, где идентификация Властей особенно затруднительна. Винк рассматривает 1 Кор. 2:6–8, Рим. 13:1–3, Рим. 8:38–39, 1 Кор. 15:24–27а, Кол. 2:13–15, Еф. 1:20–23, Кол. 1:16, тексты о «стихиях мира», Кол. 2:9–10, Еф. 2:1–2, Еф. 6:12 и Еф. 3:10. Сам выбор материала показывает, насколько широкий спектр богословских проблем заключен в вопросе о Властях: здесь пересекаются христология, космология, политическая этика, сотериология, экклезиология и эсхатология.
Особого внимания заслуживает Рим. 13:1–3 — текст, традиционно имеющий огромное значение для христианского отношения к государству. В контексте всего исследования Винка его невозможно прочитать как безусловную сакрализацию любой существующей политической власти. Автор различает власть как необходимую функцию порядка и конкретные способы ее исторического осуществления. Само существование властных структур не является злом; напротив, они принадлежат к организации человеческой жизни. Но именно поэтому государство, институт или должность не могут претендовать на абсолютность. Они остаются творением, а не Творцом. Это различение становится чрезвычайно важным для политического богословия Винка: демонизация государства и его обожествление представляют собой противоположные, но структурно сходные ошибки.
В 1 Кор. 2:6–8 проблема возникает вокруг «властей века сего», распявших Господа славы. Здесь особенно ясно обнаруживается невозможность простого выбора между политическим и демоническим толкованием. Иисуса действительно казнили исторические человеческие власти, однако Павлов язык помещает распятие в космический конфликт. Для Винка именно такая двойственность продуктивна. Политические действующие лица и духовное измерение господствующей системы не обязаны быть альтернативными объяснениями одного события. Мифологический язык способен выражать глубину реального исторического процесса: через конкретных людей действует более широкая система ценностей, интересов, страхов и принуждений.
В Рим. 8:38–39 Власти включены в грандиозный перечень сил, неспособных отделить человека от любви Божией во Христе. В 1 Кор. 15:24–27 окончательная победа Христа предполагает упразднение всякого начальства, всякой власти и силы. Эсхатология здесь приобретает политико-космический характер: Царство Божие означает не просто индивидуальное спасение души, но окончательное преодоление всех форм господства, противостоящих Божьему замыслу. В то же время это «упразднение» необходимо читать вместе с текстами, где власти представлены как созданные через Христа. Именно напряжение между сотворенностью, падением и подчинением становится одной из центральных богословских осей книги.
Кол. 2:13–15, где Христос «обезоруживает» начальства и власти и выставляет их на позор, позволяет Винку развивать понимание креста как разоблачения механизмов господства. В традиционной индивидуализированной сотериологии крест часто рассматривается почти исключительно через отношение греха человека к Богу. У Винка сотериологическая перспектива расширяется: крест имеет значение и для структур, организующих человеческое существование. Власть способна претендовать на окончательность, но распятый Христос разоблачает эту претензию. Парадокс Нового Завета состоит в том, что победа над господством осуществляется не посредством превосходящей силы насилия, а посредством креста.
Особое место занимает Кол. 1:16: «Ибо Им создано всё, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, — все Им и для Него создано…» Для Винка этот текст принципиально препятствует тотальной демонизации Властей. Если они созданы во Христе и через Христа, зло не является их первоначальной природой. Автор формулирует отсюда решающий вывод: «Но если Власти были созданы Богом во Христе и через него, тогда они не могут быть полностью демонизированы». Это богословски значительно, поскольку переводит проблему из плоскости уничтожения злых сущностей в плоскость падения и возможного восстановления сотворенных структур. Институт как таковой не есть демон; но институт может приобрести демонический характер, когда его внутренний дух перестает соответствовать его служебному предназначению.
Еф. 6:12 — знаменитое утверждение о борьбе «не против крови и плоти», а против начальств, властей и духов злобы — в такой перспективе также перестает означать бегство от земной политики к невидимой демонологии. Напротив, отказ считать людей конечным врагом позволяет глубже анализировать системы, в которых они действуют. Человек может быть одновременно агентом несправедливой структуры и ее пленником. Это один из наиболее перспективных результатов всей концепции Винка: борьба со злом не должна превращаться в демонизацию человеческого противника. За конкретными действиями необходимо распознавать более глубокие модели господства, но именно поэтому освобождение предполагает возможность преобразования людей и институтов, а не только уничтожение врагов.
Наиболее загадочным для современного читателя оказывается Еф. 3:10, где говорится, что через Церковь многоразличная премудрость Божия должна стать известной начальствам и властям на небесах. Винк признает трудность текста. Он спрашивает: «Каким образом церковь должна сообщать о множественной мудрости Бога в настоящее время начальствам и властям в небесах?» Ответ невозможно получить простым буквальным воспроизведением античной космологии. Именно этот стих становится переходом от историко-экзегетической части книги к герменевтической. Если древний автор предполагал связь между земной жизнью Церкви и «небесными» властями, современный толкователь должен понять структуру этой связи.
Четвертая глава подводит итоги огромному массиву рассмотренных данных. Винк фиксирует несколько закономерностей. Терминология власти распространена по всему Новому Завету; она относится не только к сверхъестественным существам; один и тот же язык способен описывать людей, должности, учреждения, структуры и духовные силы; Власти не являются по природе исключительно злыми; и новозаветные тексты говорят о них в тесной связи с Христом, творением, падением и эсхатологическим преображением. Отсюда возникает необходимость отказаться и от наивного сверхъестественного буквализма, и от редукционистской демифологизации.
Пятая глава — концептуальная вершина книги. Здесь Винк предлагает собственную «интерпретацию мифа». Его ключевой тезис состоит в том, что Власти могут быть поняты как внутренний духовный аспект материальной и институциональной реальности. Автор не утверждает, будто древние, говоря об ангелах и властях, тайно имели в виду современные корпорации, государства или социальные системы. Такое прочтение было бы исторически анахроничным. Он предлагает герменевтический аналог: древний миф способен сохранить истину о реальности, которую современная раздробленная картина мира утратила. Институт имеет видимую организационную структуру, но одновременно обладает нематериальным «внутренним» измерением — системой ценностей, корпоративным духом, коллективной идентичностью, идеологией, образом мира, требованиями лояльности и логикой самосохранения. Именно это измерение Винк пытается заново описать посредством языка Властей.
Такое решение не является простой метафорой. Если назвать «духом корпорации» лишь совокупность субъективных настроений сотрудников, сила концепции исчезает. Для Винка надличностные структуры обладают реальной способностью формировать поведение индивидов. Человек входит в учреждение, но учреждение также входит в человека: предоставляет ему роль, язык, критерии успеха, нормы допустимого, систему вознаграждений и санкций. Люди сменяются, а институциональная идентичность продолжает существовать. Именно поэтому зло может сохраняться даже тогда, когда отдельные участники системы не считают себя злыми. Здесь библейский язык Властей оказывается, по мысли Винка, удивительно современным: он позволяет говорить о реальном надындивидуальном измерении зла, не превращая его ни в фантастическую демонологию, ни в безличный социологический механизм.
Важное следствие состоит в отказе от дуализма между «духовной борьбой» и социальной деятельностью. Если духовное является внутренним измерением материального порядка, борьба с Властями происходит не в отдельной сверхъестественной сфере. Она затрагивает реальные институты, экономические отношения, политические системы, церкви, государственные структуры и культурные идеологии. Но и чисто структурной реформы недостаточно, потому что новая институциональная форма способна воспроизвести прежний «дух». Именно здесь Винк оказывается близок к социально-пророческой линии библейского богословия: освобождение требует одновременно изменения внешней организации и внутренней логики власти.
Не менее значима идея «небес» как трансцендентного «внутри» материальной реальности. В традиционном пространственном воображении небеса легко превращаются в отдельный этаж космоса, где обитают невидимые существа. Модернистская критика справедливо разрушила такую космографию, но вместе с ней часто устранила саму возможность говорить о духовной глубине мира. Винк пытается избежать обеих крайностей. «Небесное» не обязательно следует понимать как удаленную физическую область; оно обозначает трансцендентное измерение существующего мира. Тем самым библейская космология подвергается не ликвидации, а герменевтическому преобразованию.
Разделы «Что вверху, то и внизу» и «Путь вверх — путь вниз» развивают эту взаимосвязь. Земная и небесная стороны реальности соответствуют друг другу не как две независимые причинные цепи, а как два аспекта единого события. Изменение института воздействует на его «дух», а преобразование коллективного сознания воплощается в материальных практиках. Поэтому христианское свидетельство Церкви перед Властями в Еф. 3:10 получает новую интерпретируемость. Церковь свидетельствует Властям не посредством проповеди, обращенной к невидимым существам в пространственном небе, а самим своим существованием как альтернативного сообщества. Когда отношения внутри общины воплощают примирение, служение и отказ от господства, тем самым бросается вызов духовной логике окружающих систем.
Христология в этой модели играет определяющую роль. Власти не автономны: они созданы через Христа и для Христа. Их падение выражается в абсолютизации собственной функции. Структура, созданная служить жизни, начинает требовать, чтобы жизнь служила ей. Государство, рынок, корпорация, идеология или даже религиозная организация могут превратить относительное благо в абсолютную ценность. Именно здесь возникает идолопоклонство. Поэтому господство Христа над Властями означает восстановление правильного порядка отношений: Власти должны быть возвращены к своей служебной функции перед Богом и человеком.
Такое прочтение позволяет лучше понять, почему личная нравственность недостаточна для христианской социальной этики. Если зло имеет институциональное измерение, сумма добрых намерений отдельных людей не гарантирует справедливости системы. Добропорядочный человек может выполнять функцию внутри структуры, совокупный результат деятельности которой разрушителен. В то же время Винк не позволяет растворить личную ответственность в структуре. Человек одновременно формируется Властями и участвует в их воспроизводстве. Поэтому христианская ответственность предполагает различение, сопротивление и преобразование тех систем, которым человек принадлежит.
Одно из крупнейших достоинств книги состоит именно в соединении экзегезы и социальной этики. Винк не берет современную теорию институционального зла и не украшает ее несколькими библейскими цитатами. Большая часть первого тома посвящена кропотливому анализу лексики и текстов, причем автор неоднократно признает неоднозначность материала. Его замечание о герменевтическом риске заслуживает особого внимания: «В его отсутствие интерпретация неизбежно несет в себе значительный риск и в лучшем случае может только дать полезные приближения». Это важное признание методологических границ. Предлагаемая концепция не выдается за простое восстановление того, «что Павел на самом деле имел в виду». Между древней космологией и современной социальной онтологией существует герменевтический переход, и Винк осознает его рискованность.
Другим достоинством является преодоление редукционизма. Традиционная демонологическая интерпретация способна сделать социальное зло невидимым: вместо анализа государства, экономики или института внимание переносится на индивидуальных демонов. Секулярная интерпретация совершает противоположную ошибку: она видит структуры, но утрачивает язык их духовного измерения. Винк предлагает модель, в которой эти перспективы соединяются. Тем самым он возвращает библейскому языку политическую силу и одновременно возвращает социальной критике богословскую глубину.
Однако именно здесь находится и основное методологическое ограничение книги. Между филологическим выводом о семантической гибкости слов arche, exousia или dynamis и онтологическим тезисом о духовном «внутреннем аспекте» института нет строго необходимого логического перехода. Экзегетический материал показывает, что новозаветная терминология власти сложнее простой классификации демонов и способна обозначать человеческие и сверхчеловеческие реалии. Но из этого еще не следует автоматически, что древний автор мыслил духовную власть именно как внутреннюю сторону социальной структуры. Винк это фактически признает: последняя часть книги представляет собой конструктивную герменевтику, а не только историческую экзегезу. Поэтому наиболее корректно оценивать его синтез как богословскую модель, вдохновленную новозаветными данными, а не как бесспорное восстановление единой новозаветной демонологии.
Возникает и другой вопрос: не становится ли понятие «Власти» чрезмерно широким? Если оно способно охватывать одновременно государственные институты, идеологии, социальные структуры, коллективные идентичности, духовные силы и психологические механизмы, появляется опасность потери аналитической точности. Термин, объясняющий слишком многое, рискует перестать различать разные типы причинности. Экономическая система, политическая бюрократия, националистическая идеология и то, что новозаветный автор мог считать демонической личностной силой, не обязательно являются явлениями одного онтологического порядка. Для конструктивного богословия Винка эта синтетичность продуктивна; для историко-критической экзегезы она требует осторожности.
Не полностью снимается и проблема личностного характера духовного зла. Деперсонализация языка Властей позволяет убедительно говорить об институциональном зле современному читателю, однако некоторые новозаветные и раннеиудейские тексты явно представляют злые силы как обладающие агентностью, намерением и личностными характеристиками. Сведение всего такого материала к внутренней духовности структур было бы столь же редукционистским, как и противоположное сведение всякого языка власти к отдельным демоническим существам. Сам Винк стремится избежать подобной крайности, но его конструктивная модель очевидно сильнее работает при объяснении институциональной власти, чем при разработке собственно демонологии.
С богословской точки зрения особенно плодотворно, что Винк связывает учение о Властях с христологией творения и креста. Власти существуют «во Христе», но могут отпасть от своего предназначения; крест разоблачает их претензии; воскресение провозглашает начало нового порядка; окончательное подчинение Властей имеет эсхатологический характер. Благодаря этому социальная критика не превращается в простую политическую программу. Христианское противостояние власти определяется не желанием овладеть большей силой, чем противник, а вопросом о верности Божьему замыслу относительно творения. Уже в этом первом томе можно увидеть основу будущей винковской теологии ненасильственного сопротивления: врагом в окончательном смысле является не человек, а поработившая и его самого система господства.
Именно поэтому книга остается полезной далеко за пределами дискуссий о значении отдельных греческих терминов. Для библеиста она представляет подробную карту новозаветной лексики власти и показывает опасность заранее распределять слова по категориям «политическое» и «демоническое». Для систематического богослова она ставит вопрос об онтологическом статусе надличностного зла. Для исследователя политической теологии предлагает способ говорить о государстве и институтах без их сакрализации и без манихейской демонизации. Для пастора или церковного руководителя книга особенно неудобна — и потому полезна — тем, что ее логика распространяется на саму Церковь. Религиозный институт также обладает внутренней динамикой самосохранения и способен превратить средство служения в самоцель. «Власти» существуют не только где-то в государстве, армии или корпорации; церковная организация также может приобрести властную логику, противоречащую собственному исповеданию.
В результате «Наименование властей» следует оценивать прежде всего как книгу, которая заново открывает проблему, слишком долго находившуюся между дисциплинами. Она не предлагает окончательного словаря, где каждому новозаветному термину соответствует одна современная сущность. Ее достижение противоположно: Винк показывает, почему такой словарь невозможен. Мир Нового Завета воспринимал власть целостнее, чем современное сознание, разделившее реальность между политикой, социологией, психологией и религией. Задача современного толкователя состоит не в возвращении к античной космографии и не в устранении мифологического языка, а в восстановлении того измерения опыта, которое этот язык позволял выражать.
В этом смысле особенно точно автор формулирует собственный герменевтический принцип: «Мы будем прислушиваться не к тому, чтобы навязать прошлому наше “нормативное” понимание, а к тому, чтобы извлечь из прошлого именно то, что мы, возможно, потеряли из виду и что нам необходимо восстановить». Эта установка объясняет одновременно силу и спорность всей книги. Винк не просто спрашивает, что древние люди думали об ангелах и демонах. Он спрашивает, не видели ли они нечто в структуре человеческой реальности, что современный рационализм научился не замечать. Его ответ состоит в том, что институты обладают не только внешней организацией, но и внутренней духовностью; власть существует не только в решениях отдельных правителей, но и в системах, ролях, идеологиях и коллективных формах сознания; зло способно быть надличностным, не переставая осуществляться через людей.
Поэтому первый том трилогии Винка — не завершенная теория Властей, а необходимый фундамент для нее. Его главная работа состоит именно в «наименовании»: прежде чем сопротивляться Властям или говорить об их искуплении, необходимо научиться их распознавать. Филологическое исследование показывает множественность форм власти; анализ спорных текстов выявляет их сложное положение между творением и падением, землей и небом, историей и эсхатологией; заключительная герменевтика предлагает современный язык для описания их внутренней природы. Можно спорить о том, насколько полно эта модель соответствует каждому новозаветному тексту, и именно здесь требуется наиболее серьезная критическая работа. Но поставленная Винком проблема остается чрезвычайно существенной: христианское богословие не может удовлетвориться объяснением зла исключительно греховностью отдельных индивидов, если само Писание столь настойчиво говорит о надличностных силах, организующих человеческий мир.
В конечном счете книга предлагает читать новозаветное провозглашение господства Христа значительно шире индивидуальной религиозности. Если «всё» — включая престолы, господства, начальства и власти — создано через Христа и для Него, тогда ни одна человеческая структура не обладает абсолютным суверенитетом. Если Власти способны отпасть от своего предназначения, христианин не может отождествлять существующий порядок с Божьей волей только потому, что этот порядок обладает властью. Если крест разоблачает Власти, победа Бога не может быть сведена к воспроизведению их собственных механизмов господства. И если окончательная судьба Властей определяется Христом, христианская надежда направлена не просто на освобождение человека от мира, а на освобождение самого мира от тех форм власти, которые перестали служить жизни. Именно это соединение тщательной новозаветной экзегезы, социальной критики и христологической надежды делает «Наименование властей» одним из наиболее концептуально значимых исследований библейского языка власти и убедительным началом всей трилогии Уолтера Винка.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!