Винк Уолтер - Власти -Том 2 - Разоблачение властей

«Разоблачение Властей. Невидимые силы, определяющие человеческое существование» — второй том трилогии Уолтера Винка о «начальствах и властях» — заметно отличается от первого по характеру и степени богословской смелости. Если «Наименование властей» преимущественно создавало экзегетический фундамент, исследуя новозаветную лексику arche, exousia, dynamis, thronos, kyriotes и родственных понятий, то здесь Винк переходит от историко-филологического анализа к конструктивной интерпретации духовного мира. Его интересует уже не столько то, какие значения имели древние термины, сколько то, какая человеческая и социальная реальность могла быть пережита и символически выражена языком сатаны, демонов, ангелов церквей и народов, богов, «стихий мира» и ангелов природы. В результате возникает необычный синтез библеистики, аналитической психологии Карла Юнга, социальной теории, политического богословия, теологии процесса и экологической мысли. Именно эта междисциплинарность составляет одновременно главную силу и наиболее спорную сторону книги.

Винк начинает с тезиса о кризисе современного материалистического мировоззрения. По его мнению, западная культура настолько последовательно вытеснила язык духовного, что оказалась неспособной адекватно говорить о значительных областях человеческого опыта. Ангелы, демоны, сатана и боги превратились либо в объекты буквальной фундаменталистской веры, либо в пережитки примитивной космологии, которые образованный человек должен отбросить. Винк не принимает ни одного из вариантов. Возвращение к древнему языку для него не означает реставрации трехэтажной вселенной с физически локализованными небесами и населяющими их духовными существами. Но столь же неприемлемо для него считать, будто современная психология и социология просто раскрыли «истинное» содержание древних суеверий и сделали прежние символы ненужными. Задача состоит в сохранении их символической способности обозначать реальные измерения существования, которые не исчерпываются ни физическим описанием, ни индивидуальной психологией.

Именно здесь второй том продолжает основополагающую идею первого: Власть имеет внешнюю и внутреннюю стороны. Государство существует как законы, чиновники, здания, административные процедуры, армии и институты, но одновременно обладает этосом, коллективной идентичностью и системой ценностей, формирующей входящих в него людей. Аналогично церковь, народ, экономическая система или корпорация существуют не только как совокупность отдельных индивидов. Они способны сохранять характер при смене поколений и воздействовать на поведение своих членов независимо от личных намерений последних. Винк обозначает это невидимое измерение как «духовность» структуры. Это не отдельный демон, находящийся где-то за институтом, и не просто удобная метафора. Автор хочет говорить о реальной надындивидуальной стороне социальной действительности.

Отсюда становится понятен и смысл названия: Власти требуется «разоблачить». Пока действующая сила остается бессознательной и неназванной, человек испытывает ее воздействие, но не способен вступить с ней в осознанное отношение. Винк формулирует это особенно ясно: «Они никогда не бывают сильнее, чем когда они бессознательны». Разоблачение поэтому означает не разоблачение в смысле доказательства несуществования духовной реальности, а, напротив, снятие ложных масок, позволяющее увидеть, что именно воздействует на человека или общество. За древним символом требуется различить опыт, а за современным институтом — его духовную направленность.

Первая и самая пространная глава посвящена сатане. Здесь особенно заметно влияние Юнга и Элизабет Бойден Хоуз. Винк начинает с исторического наблюдения: сатана еврейской Библии существенно отличается от привычного христианского абсолютного противника Бога. В Зах. 3 и книге Иова «сатан» — обвинитель, участник небесного совета, действующий в пределах Божьего порядка. В 1 Пар. 21 он принимает на себя функцию побуждения Давида к переписи, которую более ранняя версия в 2 Цар. 24 приписывает самому Яхве. Винк интерпретирует подобные тексты как свидетельства постепенной дифференциации представления о Боге: то, что прежде непосредственно приписывалось Богу, постепенно начинает символизироваться отдельной фигурой обвинителя или противника.

Из этого развивается одна из самых необычных идей книги — сатана как слуга Бога. Винк читает искушение Иисуса не только как противостояние абсолютному злу. Сатана предъявляет Иисусу вполне религиозные и даже библейски обоснованные варианты мессианского поведения: насытить народ, продемонстрировать чудесную защищенность, получить царства мира. Проблема этих предложений состоит не обязательно в их очевидной безнравственности, а в том, что они могут быть «вчерашней волей Бога», коллективно ожидаемой мессианской ролью, которая не соответствует конкретному призванию Иисуса. Поэтому сатанинское для Винка способно выступать как момент испытания и различения. Выбор обнаруживает, кем человек действительно является и чему он намерен быть верен.

Из этого же ракурса истолковываются Лк. 22:31, где сатана просит «сеять» учеников, 1 Кор. 5, где согрешивший человек «предается сатане» ради конечного спасения, и 2 Кор. 12 с «ангелом сатаны», удерживающим Павла от превозношения. Винк сознательно разрушает привычную одномерную демонологию. Его сатана — «хамелеон»: обвинитель может выявлять самообман, испытатель — заставлять человека сделать осознанный выбор, однако эта же функция может превратиться в разрушительную силу. Поэтому противоположность между «сатаной как слугой» и «сатаной как злом» автор пытается понимать динамически, а не как два несовместимых учения.

Но Винк не растворяет все зло в педагогической функции. Он переходит к сатане как персонификации коллективного зла и пытается сохранить серьезность тех ситуаций, в которых зло не выглядит ни воспитательным, ни интегрируемым. Здесь сатана становится символом накопленного человеческого отчуждения, «коллективной тени», исторического результата бесчисленных индивидуальных и институциональных решений. У Винка появляется характерная формула: сатана — не столько автономная конкурирующая с Богом метафизическая личность, сколько духовная концентрация разрушительной направленности мира. Поэтому вопрос «существует ли сатана?» уступает вопросу о том, существует ли переживаемая людьми реальность зла, которую этот символ способен адекватно назвать.

Именно здесь видна и сильная сторона, и опасность винковской герменевтики. Сильная сторона состоит в том, что он отказывается использовать дьявола как способ ухода от человеческой ответственности. Нельзя сказать «сатана сделал это» и тем самым освободить человека, общество или государство от ответственности. Зло воплощается через человеческие решения и получает социальную продолжительность посредством институтов. С другой стороны, сатана у Винка оказывается одновременно архетипом, коллективной тенью, духовным полем, функцией выбора, внутренним обвинителем и реальной силой зла. Такое расширение позволяет соединить множество феноменов, но делает онтологический статус понятия трудно определимым. Автор сознательно предпочитает феноменологическую открытость строгой метафизической дефиниции, однако читателю следует помнить, что это уже не просто историческая экзегеза библейских текстов.

Особенно спорна заключительная попытка Винка переосмыслить апокалиптический образ озера огненного. Он интерпретирует окончательную участь сатаны скорее как символ преобразования и сублимации зла, чем как буквальное вечное наказание личностного духовного существа. Здесь соединяются Откровение Иоанна, психоаналитическая идея интеграции бессознательного и оригеновская надежда на окончательное восстановление. Это один из моментов, где конструктивное богословие Винка наиболее далеко отходит от историко-критической реконструкции исходного смысла текста. Его интерпретация интересна как современная теологическая апроприация, однако ее нельзя выдавать за очевидное значение Откр. 20. Сам характер такого перехода демонстрирует метод всей книги: древний символ сохраняется, но его онтология переводится в новую психологическую и космологическую систему.

Глава о демонах продолжает движение от индивидуального к социальному. Винк противопоставляет два редукционизма. Первый объясняет человеческую патологию преимущественно внутренними психологическими нарушениями; второй, характерный для некоторых форм марксистской и освободительной мысли, видит индивидуальное страдание прежде всего как продукт отчуждающих социальных структур. Автор стремится удержать обе перспективы. Человек существует как узел отношений и формируется социальной средой, но социальная структура действует через индивидуальную психику. Поэтому демоническое может быть одновременно внутренним и внешним.

Особенно продуктивен здесь анализ коллективной одержимости. Система не может устойчиво существовать только благодаря принуждению; ей требуется согласие людей, признание ее языка, ценностей и способов определения реальности. Винк выразительно замечает: «Власти правят изнутри». Институциональная власть оказывается наиболее успешной тогда, когда ее нормы переживаются подчиненными уже не как внешнее давление, а как их собственные убеждения. Так соединяются психология и политическое богословие: внешний порядок становится внутренним комплексом, а внутренняя тень получает социальные формы, которые ее усиливают и легитимируют.

Отсюда экзорцизм у Винка существенно шире ритуального изгнания демона из отдельного человека. Он может включать психотерапевтическую работу, социальное изменение, публичное сопротивление институту и символическое действие, посредством которого разоблачается его претензия на абсолютность. Этот переход впоследствии станет важным для третьего тома трилогии. Однако уже здесь видно, что Винк принципиально противостоит как магической модели духовной войны, так и полностью секулярному политическому активизму. Личностное исцеление без изменения разрушающей среды оказывается недостаточным; социальная революция без преобразования людей способна воспроизвести то же господство в новых институтах.

Третья глава переносит эту модель непосредственно на Церковь через образы «ангелов семи церквей» в Откр. 2–3. Для Винка ангел церкви является одним из самых наглядных библейских свидетельств корпоративной духовности. Он не удовлетворяется традиционными идентификациями ангела как небесного покровителя, епископа или просто литературного адресата. Ангел обозначает внутреннюю реальность данной общины — ее исторически сформировавшуюся личность, характер, призвание и духовную направленность. Церковь имеет «личность» так же, как отдельный человек: вступая в общину, индивид обнаруживает уже существующую систему ожиданий, отношений, допустимых тем, форм лидерства и способов разрешения конфликтов.

Особенно ценным здесь становится различение личности и призвания. То, чем церковь фактически является, не совпадает с тем, чем она призвана быть. Именно Христос в посланиях Откровения раскрывает общине расхождение между ее нынешним состоянием и подлинным предназначением. Поэтому служение «ангелу церкви» не означает поклонения корпоративному духу. Напротив, задача состоит в том, чтобы помочь общине распознать и исполнить свое призвание, исправляя те формы коллективной жизни, которые его искажают. Такая экклезиология обладает значительным практическим потенциалом: церковные конфликты рассматриваются не только как столкновение характеров отдельных прихожан, но и как симптомы более глубокой корпоративной структуры.

Четвертая глава расширяет тот же принцип до уровня народов. Здесь Винк возвращается к библейской и раннеиудейской традиции ангелов народов, прежде всего к Втор. 32 и Дан. 10. Для древнего мировоззрения народ имел небесного представителя; политическая история и небесная борьба мыслились как соответствующие друг другу измерения единой реальности. Винк переносит эту символику на феномен национального характера и национализма. Его формулировка предельно отчетлива: ангел народа — это «невидимая духовность, которая оживляет, поддерживает и направляет нацию».

При этом национальное начало само по себе не объявляется злом. Оно способно создавать более широкую солидарность, объединять различные группы, сопротивляться имперскому или экономическому поглощению и давать человеку чувство причастности к историческому целому. Демоническим оно становится тогда, когда нация абсолютизирует себя и требует высшей лояльности. Здесь винковская концепция Властей вновь работает через категорию идолопоклонства: зло возникает не из существования коллективной структуры как таковой, а из превращения относительного блага в абсолютное.

Для автора поэтому недостаточно либо поклоняться нации, либо ненавидеть ее. Национальный «ангел» имеет личность и призвание; его требуется любить как сотворенную реальность, но разоблачать его идолопоклоннические претензии. Именно это позволяет Винку предлагать патриотизм, который не становится национализмом: участие в собственной национальной идентичности может включать внутреннюю критику и попытку приблизить народ к его лучшему призванию. Эта логика является одним из наиболее содержательных социально-этических достижений книги. Однако опасность обобщения вновь остается: разговор о «личности народа» легко превращается в национальную психологию и стереотипизацию. Винк сам признает сложность и сомнительность попыток описать единый характер целой нации, но его модель неизбежно зависит от возможности такого корпоративного гештальта.

Пятая глава, «Боги», является, пожалуй, наиболее провокационной. Винк утверждает, что древние боги не исчезли вместе с прекращением языческих культов. Следуя Юнгу, он рассматривает их как архетипические структуры человеческого опыта. Зевс, Афродита, Арес или Дионис не должны пониматься как буквально живущие на Олимпе индивидуальные сверхъестественные существа; однако символизируемые ими силы — власть, сексуальность, воинственность, экстаз и другие устойчивые конфигурации человеческой психики — остаются действенными. «Боги никогда не умирали», — такова центральная интуиция этого раздела.

Для христианского богословия это позволяет Винку занять промежуточную позицию между политеизмом и простой демонизацией языческих богов. Библейская традиция способна признавать существование множества «богов», не признавая их равными Богу Израиля. Проблемой является не всякое переживание нуминозной силы, а ее обожествление и требование абсолютной лояльности. В современном психологическом языке это означает, что архетип необходимо признать и вступить с ним в сознательное отношение, но нельзя позволять ему стать центром личности. Подавленный «бог» способен овладевать человеком бессознательно; признанный — может занять ограниченное место внутри более целостной жизни.

Именно здесь особенно заметно расхождение Винка с классической догматикой. Юнгианская трактовка богов как архетипических реальностей не выводится непосредственно ни из новозаветных текстов, ни из традиционной христианской ангелологии. Она является современным психологическим предложением о том, как сохранить экзистенциальное содержание древних образов. Винк не скрывает этого перехода, но временами говорит о нем с такой уверенностью, что различие между реконструкцией древнего опыта и собственной теорией становится недостаточно четким. Для читателя это принципиальная методологическая граница: глава чрезвычайно интересна как диалог христианства с глубинной психологией, но существенно менее убедительна как строгая историческая экзегеза.

Шестая глава посвящена «элементам Вселенной», stoicheia tou kosmou. Здесь движение книги от психологии к космологии достигает полной ясности. Винк понимает элементы предельно широко: как основные составляющие и принципы реальности. Древние могли видеть в земле, воде, воздухе и огне божественные начала; современная культура перестала поклоняться четырем стихиям, но, по мысли автора, фактически перенесла абсолютный статус на материю и фундаментальные физические компоненты. Поэтому современный научный материализм оказывается новой формой того же искушения — признать элементарное окончательной реальностью.

Именно в этой главе Винк наиболее активно привлекает философию науки XX века, процессуальное мышление и новые физические модели. Его тезис состоит в том, что сама современная наука подрывает примитивный механистический материализм: фундаментальный уровень реальности оказывается динамическим, реляционным и событийным. Отсюда автор предлагает перейти от идолопоклонства перед элементами к восприятию их как теофаний — проявлений творческой деятельности Бога. Материя не обожествляется, но перестает быть мертвой и духовно нейтральной.

Такой ход обладает серьезной богословской интуицией: христианская доктрина творения действительно не допускает презрения к материальной реальности, а воплощение и воскресение препятствуют простой оппозиции «духовного» и «материального». Однако конкретные научно-философские аргументы Винка требуют осторожности. Его заявление, что материализм будто бы «опровергается самой наукой», слишком категорично. Изменение физических моделей не является само по себе доказательством духовной онтологии. Квантовая физика может ставить под вопрос классический механистический образ материи, но из этого логически не следует ни теизм, ни панентеизм, ни существование «внутренней духовности» природных процессов. Поэтому здесь необходимо различать плодотворную богословскую интерпретацию научной картины мира и научное подтверждение этой интерпретации.

Последняя глава об ангелах природы завершает расширение понятия Властей от человеческой психики через институты и народы к самой природе. Винк возвращается к библейским и апокалиптическим текстам, в которых ветер, вода, огонь и другие природные процессы имеют ангельских представителей. Современная наука объясняет механизмы этих процессов без обращения к таким существам, и автор не предлагает отказаться от научного описания. Напротив, его формула строится на дополнительности: «Наука стремится смотреть извне; религия имеет тенденцию чувствовать изнутри». Научный язык описывает структуру и процессы, ангельский язык — внутреннее, ценностное и нуминозное измерение той же реальности.

Отсюда возникают экологические последствия. Природа, понимаемая только как совокупность ресурсов, легко превращается в объект эксплуатации. Если же творение обладает собственной ценностью перед Богом, отношение к нему становится не только утилитарным, но этическим и религиозным. Ангелы природы выполняют здесь функцию символического сопротивления мертвой картине мира. Винк не требует верить, что за каждым деревом или рекой находится антропоморфный дух; он пытается вернуть человеку способность воспринимать природу как субъект божественного внимания, а не исключительно как материал человеческого использования.

Экологическое богословие приводит его к критике западного христианства за недостаточное внимание к творению. Разделение истории спасения и природы больше не кажется ему допустимым. Бог открывается не только через человеческие события, но и через саму полноту созданной жизни. Автор приближается здесь к панентеистическому языку: мир существует в Боге, не будучи тождественным Богу. Ангельская космология становится способом заново услышать библейский хор творения, в котором нечеловеческий мир также участвует в славословии. Описывая Откр. 4–7 как своего рода «экологическую евхаристию», Винк завершает движение от демонического к литургическому: мир состоит не только из сил, которые требуется разоблачить, но и из сил, чье подлинное призвание состоит в участии в гармонии творения.

Эпилог помогает увидеть единство столь разнородных глав. Винк не предлагает признать сатану, демонов, богов или ангелов новым фундаментом мировоззрения. Главным кандидатом на такой пересмотр он считает другое: понимание духовного как внутреннего измерения земной реальности. Древняя символика ценна постольку, поскольку способна научить современного человека вновь видеть это измерение. Символы не являются ни буквальной космографией, ни произвольными художественными образами. Как пишет Винк, «нет ничего более могущественного, чем живой символ». Он указывает на реальность, но не исчерпывает ее.

В этом отношении «Разоблачение Властей» значительно смелее и рискованнее первого тома. Там Винк мог опереться на сравнительно проверяемые филологические данные; здесь он сознательно входит в область конструктивной герменевтики. Библейские тексты взаимодействуют с Юнгом, Тейяром де Шарденом, Уайтхедом, психологией, социальной теорией, экологией и философией науки. Результат нельзя классифицировать только как исследование Нового Завета. Это проект современной христианской космологии, пытающейся преодолеть одновременно материализм и досовременный сверхъестественный дуализм.

Влияние Юнга здесь настолько значительно, что без него многие ключевые положения книги просто невозможно понять. Понятия архетипа, тени, индивидуации, проекции и интеграции структурируют трактовку сатаны, демонов и богов. С одной стороны, это позволяет Винку необычайно плодотворно связать религиозный символ с реальным психологическим опытом. С другой — именно здесь возникает один из главных вопросов к его методу: не становится ли юнгианская психология своего рода новым «каноном внутри канона», через который переинтерпретируется библейский материал? Если традиционную демонологию нельзя некритически накладывать на текст, то и аналитическую психологию нельзя считать нейтральным ключом к его подлинному смыслу. Архетипическая интерпретация является одной из возможных современных моделей, а не эмпирически доказанным эквивалентом древней ангелологии.

Еще серьезнее проблема онтологической неопределенности. Винк намеренно сопротивляется вопросу, являются ли духовные Власти «внутренними» или «внешними», объективными или субъективными. Феноменологически это иногда оправданно: переживание может быть реальным независимо от окончательного метафизического объяснения. Однако богословие рано или поздно вынуждено уточнять, говорит ли оно о самостоятельных духовных агентах, свойствах систем, архетипических структурах психики или символических способах описания отношений. В книге эти уровни постоянно соприкасаются и временами переходят друг в друга. Это обеспечивает синтетическую силу языка Винка, но одновременно затрудняет его проверку.

Нужна осторожность и при использовании психопатологической лексики. Попытка соединить демонологию с психологией может помочь преодолеть примитивное приписывание психических расстройств внешним демонам, однако обратное движение — интерпретация психологических состояний через духовную символику — требует не меньшей осторожности. Винк в целом стремится не подменять терапию экзорцизмом, но его феноменологическая открытость оставляет читателю значительную ответственность за разграничение пастырского, психологического и богословского уровней.

При всех этих ограничениях книга достигает очень важного результата. Она показывает, что проблема духовного не может быть решена простым выбором между буквальным сверхъестественным миром и редукцией всего к материальным причинам. Винк возвращает богословию способность говорить о надындивидуальном зле, не снимая человеческой ответственности; о социальной структуре — не отрицая внутренней жизни; об ангелах — не требуя возвращения к античной физике; о природе — не превращая ее ни в Бога, ни в мертвое сырье. Его модель остается дискуссионной, но вопросы, которые она ставит, существенно шире конкретных ответов автора.

Особенно ценным является постоянное различение сотворенности и идолопоклонства. Ни церковь, ни народ, ни природная стихия, ни человеческая психическая сила не являются злом сами по себе. Демоническим становится то, что отказывается от служебного положения и начинает претендовать на абсолютность. Именно поэтому задача христианина состоит не всегда в уничтожении Власти. Ее требуется распознать, назвать, разоблачить в отступлении и призвать к предназначению. Эта схема позволяет Винку избежать манихейского разделения мира на чисто добрые и чисто злые сущности и одновременно сохранить серьезность греха.

Для читателя, знакомого с классической догматикой, многие страницы будут провокационными. Представление о сатане как функции божественного процесса, юнгианская «реабилитация богов», психологическая интерпретация апокалиптических образов и панентеистический язык природы выходят далеко за пределы традиционного изложения ангелологии и демонологии. Но именно поэтому книгу следует читать не как учебник нормативной христианской доктрины, а как экспериментальное конструктивное богословие. Винк сам достаточно ясно признает степень риска и в предисловии предупреждает, что кажущаяся ясность может быть обманчива, поскольку реальность значительно сложнее разработанных им схем.

Наибольшую пользу «Разоблачение Властей» принесет читателю, способному удерживать одновременно несколько уровней анализа. Библеист найдет здесь богатый материал по истории представлений о сатане, демонах, ангелах и богах, хотя историческую реконструкцию потребуется отличать от последующей интерпретации. Систематический богослов получит необычную модель соотношения духовного и материального. Исследователь политической теологии увидит способ описывать институциональное зло, не сводя его к намерениям отдельных руководителей. Психологически ориентированный читатель встретит попытку интегрировать тень и архетипическую символику с христианским различением духов. Для экологического богословия особенно значимы последние две главы, где критика материализма соединяется с возвращением сакральной ценности творению.

В контексте всей трилогии второй том выполняет необходимую промежуточную функцию. Первый том научился называть Власти и исследовал их новозаветный язык. Второй пытается понять, что этот язык может означать для современного мировоззрения. Третий должен перейти к практическому противостоянию институциональным формам власти. Поэтому конечная цель книги не в создании новой ангелологии. Сам Винк завершает ее утверждением, что понимание является лишь предварительным этапом: «Понимание Духовных Сил — всего лишь шаг к встрече с ними». Тем самым вся сложная космология возвращается к этике и ученичеству.

Именно здесь располагается наиболее устойчивое богословское ядро «Разоблачения Властей». Человек живет не в пустом пространстве индивидуальных решений. Его формируют психические, культурные, политические, экономические, национальные и природные силы. Но их влияние не является последним словом. Разоблачение означает переход от бессознательной обусловленности к ответственному различению. Винк стремится вернуть древним символам способность выполнять именно эту функцию: не запугивать человека сверхъестественным миром, а освобождать его от невидимого господства тех сил, которым он уже подчиняется, зачастую даже не замечая этого. При всей спорности конкретных решений именно эта постановка проблемы делает второй том трилогии интеллектуально значительным. Он не доказывает, что сатана, демоны, боги и ангелы существуют именно так, как предлагает их понимать автор. Но он убедительно показывает, что реальности, которые древний мир обозначал подобным языком, нельзя устранить одним лишь изменением словаря. Вопрос о том, каким образом личное, социальное, природное и духовное соединяются в человеческом существовании, остается открытым; и заслуга Винка состоит в том, что он заставляет христианское богословие вновь поставить его во всей сложности.