Третий том трилогии Уолтера Винка «Власти» — «Взаимоотношения с Властями. Проницательность и сопротивление в Мире Господства» — является не просто продолжением двух предыдущих книг, а их практическим и богословским завершением. Если в «Наименовании властей» Винк исследовал новозаветную терминологию начальств, властей и сил, а в «Разоблачении Властей» предложил современную интерпретацию их невидимого, духовного измерения, то здесь центральным становится вопрос действия: каким образом христианин и христианское сообщество должны относиться к системам, которые одновременно необходимы для человеческой жизни, подвержены падению и способны принимать формы господства? Уже первая фраза введения определяет весь нерв книги: «Один из самых неотложных вопросов, стоящих перед миром сегодня: как мы можем противостоять злу, не создавая нового зла и не становясь злыми сами?» Это не вспомогательная этическая проблема, а точка, в которой сходятся экзегеза, социальная теория, христология, политическое богословие, учение о кресте и духовная практика.
Третий том одновременно наиболее систематичен и наиболее программный во всей трилогии. Винк сводит ее основной тезис к трехчастной формуле: «Власти добры, Власти пали, Власти будут искуплены». Эти утверждения должны удерживаться вместе. Институты, структуры, правительства, народы, экономические и культурные системы нельзя объявить злом как таковым: человеческая жизнь без организующих структур невозможна. Но столь же невозможно наивно считать существующий социальный порядок нейтральным или автоматически соответствующим Божьей воле. Власти склонны абсолютизировать собственное существование, превращать служебную функцию в самоцель и требовать от людей такой лояльности, которая богословски принадлежит только Богу. Поэтому христианское отношение к ним не сводится ни к повиновению, ни к революционному уничтожению. Именно это объясняет название книги: Винка интересует engagement — взаимодействие, вовлеченность, противостояние и преобразование Властей.
Во введении автор вновь излагает онтологию Властей, разработанную в первых двух томах. Они одновременно «видимы и невидимы, земные и небесные, духовные и институциональные». Государство, корпорация или церковь имеют внешний организационный аспект и внутренний этос, корпоративную культуру, систему ценностей и представлений о допустимом. Винк иллюстрирует это пятью моделями мировоззрения: древней, спиритуалистической, материалистической, «теологической» и интегральной. Древняя картина связывала земное и небесное как взаимно соответствующие сферы; спиритуализм отделил душу от тела и склонялся к отрицанию материи; материализм упразднил духовное; модерное «теологическое» решение сохранило Бога и небо в автономной сверхъестественной области, уступив материальный мир науке. Свою позицию Винк определяет как интегральную: духовное должно пониматься как внутреннее измерение единой реальности, а не как параллельный мир.
Эта модель дает ключ к политическому богословию книги. Демоническое для Винка не обязательно означает отдельное духовное существо, стоящее за институтом. Демоническим может быть сама внутренняя направленность структуры, предавшей свое предназначение. Поэтому один из центральных афоризмов трилогии звучит здесь особенно убедительно: «Власти правят изнутри». Устойчивая система не нуждается в постоянном прямом принуждении, если ей удалось сформировать желания, ценности и представления тех, кто в ней живет. Господство становится наиболее эффективным именно тогда, когда воспринимается как естественный порядок вещей.
Первая часть книги посвящена тому, что Винк называет «Системой Господства». Это уже не отдельная Власть, а совокупный порядок, возникающий тогда, когда различные социальные структуры организуются вокруг контроля, иерархии, насилия и самосохранения. В первой главе автор выводит его символическую структуру из «мифа об искупительном насилии». Основным примером становится вавилонская «Энума элиш», где космос возникает из насильственной победы Мардука над Тиамат. Для Винка решающим является не историческое влияние самого текста, а структура мифа: порядок создается убийством, враг представляет хаос, а насилие приобретает спасительную функцию. Из этого возникает логика, согласно которой мир сохраняется потому, что праведная сила уничтожает угрожающую ему злую силу.
Винк обнаруживает ту же структуру далеко за пределами древней Месопотамии — в национализме, милитаризме, внешней политике и массовой культуре. Его анализ мультфильмов, комиксов, вестернов, полицейских и шпионских сюжетов на первый взгляд может показаться чрезмерно обстоятельным, но выполняет важную функцию: показывает, как миф становится привычным именно потому, что перестает восприниматься как миф. Герой страдает от злодея, затем получает необходимую силу, уничтожает его и восстанавливает порядок. Конфликт не требует преобразования сторон; зло локализовано в противнике и удаляется посредством превосходящего насилия. Такая модель, по Винку, социализирует человека задолго до его сознательного знакомства с политической идеологией.
Особенно резко автор применяет этот анализ к идеологии национальной безопасности. Государство становится идолом тогда, когда собственное выживание провозглашает высшим благом и требует подчинения всех остальных ценностей. Показательно, что Винк не отрицает здорового патриотизма, но проводит принципиальное различие между любовью к своей стране и религиозной абсолютизацией нации. Государство, объявляющее себя окончательным судьей добра и зла, фактически присваивает божественную функцию. Отсюда особая опасность религиозной легитимации войны: христианская символика может быть использована не для пророческой критики нации, а для сакрализации ее политических интересов.
Вторая глава пытается показать, что господство не является неизбежным следствием человеческой биологии. Винк обращается к антропологии, археологии, исследованиям агрессии и примерам обществ с относительно низким уровнем насилия. Он спорит с представлением о врожденном «агрессивном инстинкте», автоматически ведущем к войне, и рассматривает более эгалитарные сообщества как эмпирическое доказательство способности людей организовывать жизнь иначе. Здесь в книгу входит различение «общества господства» и «общества партнерства», во многом связанное с работами Рианы Эйслер. Системное господство, согласно этой реконструкции, появляется не вместе с человечеством, а как исторически сформировавшийся порядок, связанный с ростом централизованных государств, постоянных армий, имущественного неравенства и патриархальных структур.
Сам Винк достаточно осторожно признает спекулятивность подобных реконструкций. Археологические данные не позволяют просто восстановить доисторический «золотой век», и автор прямо предостерегает от превращения неолита в утопическую проекцию. Для его аргумента достаточно более скромного вывода: если хотя бы некоторые общества существовали без систематической войны и жесткой иерархии, то насилие и господство нельзя объявлять антропологической неизбежностью. Значение этой реконструкции для Винка скорее эсхатологическое, чем протологическое: человеку необходимо вообразить возможность порядка, который не строится на подчинении.
Третья глава предлагает экзегетическое обоснование понятия Системы Господства через три новозаветных термина — kosmos, aion и sarx. Именно здесь Винк делает один из самых смелых переводческих шагов книги, предлагая в ряде контекстов слышать в kosmos не просто «мир», а социальный «порядок» или «систему», отчужденную от Бога. Благодаря этому такие иоанновские выражения, как ненависть «мира» к Иисусу или его утверждение «Царство Мое не от мира сего», приобретают отчетливо социально-политическое измерение. Иисус оказывается не существом, пришедшим из некой потусторонней реальности, а человеком, чья жизнь и ценности не происходят из господствующей системы.
Герменевтически этот прием чрезвычайно продуктивен, но требует серьезной оговорки. Kosmos, aion и sarx действительно обладают в Новом Завете широкими и контекстуально меняющимися значениями, однако их систематическое сведение к «Системе Господства» является интерпретирующей парафразой Винка, а не нейтральным лексикографическим эквивалентом. Он раскрывает один важный аспект текста, но временами рискует подчинить разнообразие новозаветной семантики своей социальной теории. Особенно это относится к sarx, где Павлово понятие «плоти» невозможно исчерпывающе объяснить лишь социальной включенностью в систему господства. Поэтому наиболее плодотворно воспринимать винковский перевод как герменевтический эксперимент, а не как окончательное решение филологической проблемы.
Четвертая глава формулирует богословскую природу Властей. Здесь Винк наиболее отчетливо отвергает манихейскую модель. Социальные институты не являются врагами Бога по сущности. Они созданы для организации человеческой жизни, способны поддерживать взаимозависимость и служить общему благу. Их падение происходит посредством идолопоклонства — когда структура превращает собственное сохранение, прибыль, статус или власть в высшую цель. Именно поэтому искупление Властей возможно. Винк опирается прежде всего на Кол. 1:16–17: начальства и власти сотворены через Христа и для Христа, следовательно, их окончательная судьба не должна определяться их нынешним падшим состоянием.
Пятая глава посвящена разоблачению Системы Господства. Винк задает классический политический вопрос: почему большинство подчиняется меньшинству, если численно угнетенные почти всегда превосходят своих правителей? Ответ состоит не только в оружии или репрессиях. Господство зависит от согласия, социализации, идеологии и внутреннего признания его легитимности. Здесь апокалиптическое «разоблачение» становится политически значимым: увидеть систему — уже значит частично выйти из ее чар. «Зрение лечит», пишет Винк, хотя и подчеркивает, что одного осознания недостаточно. Апокалипсис нужен не для удовлетворения любопытства о конце истории, а для снятия покрова с того, что выдает исторически сложившийся порядок за вечную необходимость.
Вторая часть книги переходит от диагноза к «новой хартии Божьей реальности». В шестой главе центром становится Иисус и Царство Божие. Винк интерпретирует Иисуса прежде всего на фоне Системы Господства. Его казнь объясняется не военной угрозой, а подрывным характером предлагаемого им социального и религиозного порядка. Общение с маргинализированными, отношение к женщинам и детям, критика статуса, богатства и религиозной исключительности, отказ от насилия, новая форма лидерства и провозглашение Божьего царствования образуют, в интерпретации Винка, целостную альтернативу господству.
Именно здесь проявляется как пророческая сила книги, так и одна из ее наиболее заметных методологических слабостей. Винк сам признает, что не всегда проводит строгую границу между высказываниями исторического Иисуса и тем, что было приписано ему ранними общинами, если оба типа материала соответствуют антидоминативной логике. Для конструктивного богословия это допустимый выбор, но для исторического исследования он существенно ослабляет аргумент. Кроме того, утверждение, будто Иисус отвергал практически все «опоры господства» — семью, Закон, Храм, ритуальные различия и социальные структуры, — иногда звучит слишком тотально. Историческая связь Иисуса с иудаизмом и сложность его отношения к Торе, семье и Храму требуют более дифференцированного описания, чем позволяет общий концепт Системы Господства.
Седьмая глава интерпретирует крест как разоблачение и разрушение спирали насилия. Здесь важнейшим собеседником становится Рене Жирар. Согласно рассматриваемой Винком гипотезе, миметическое желание порождает конкуренцию, конкуренция — эскалацию насилия, а общество стабилизируется посредством механизма козла отпущения. Невиновная жертва принимает на себя коллективную агрессию, а ее гибель временно восстанавливает единство. Крест Христа раскрывает этот механизм изнутри: жертва оказывается не виновником кризиса, а невиновным объектом коллективного насилия. Тем самым сакральная легитимация жертвоприношения разоблачается.
Винк не принимает Жирара некритически. Он отмечает недостаток данных для универсальной реконструкции происхождения человеческого общества и опасность монокаузального объяснения насилия. Это одна из наиболее академически сильных сторон главы: Жирарова теория используется прежде всего как аналитический инструмент, а не как бесспорная антропологическая история. Ее ценность заключается в способности показать, как сообщество производит единство посредством исключения и как крест лишает этот механизм религиозной невидимости.
Восьмая глава переводит этот вывод в экзистенциальную плоскость. Освобождение от Властей невозможно путем простого превосходства над ними, поскольку, отвечая системе ее же оружием, человек сохраняет ее власть над собой. Винк формулирует это через Павлов мотив смерти «стихиям мира»: человек освобождается, когда перестает позволять системе определять его идентичность, ценность и способ действия. Крест становится здесь не оправданием пассивного страдания, а символом выхода из юрисдикции господства. Сопротивление не должно воспроизводить логику врага.
Эта мысль становится центром третьей части, посвященной ненасильственному взаимодействию с Властями. В девятой главе Винк предлагает свое известное толкование Мф. 5:38–42 — подставить другую щеку, отдать верхнюю одежду вместе с нижней и пройти вторую милю. Он отвергает как понимание этих текстов в смысле пассивной покорности, так и попытку сделать их исключительно внутренними духовными советами. Для него Иисус предлагает «третий путь» между подчинением и насильственным возмездием: действие, которое лишает угнетателя привычного сценария и восстанавливает достоинство угнетенного.
Поэтому ненасилие у Винка принципиально не равно пассивности. Он даже пишет: «Третий путь Иисуса — принудительный», поясняя, что ненасильственное действие способно поставить противника перед выбором, которого тот хотел бы избежать. Различие заключается в характере принуждения: противник не уничтожается физически и сохраняет возможность измениться. Примеры движения за гражданские права позволяют Винку показать социальную механику такого действия: ненасильственный протест способен заставить систему либо отступить, либо публично продемонстрировать собственное насилие.
Десятая глава углубляет психологическую сторону проблемы. «Мы становимся тем, кого ненавидим» — одна из ключевых формул всей книги. Сопротивляясь врагу его средствами, человек усваивает его категории, страхи и формы насилия. Гонка вооружений становится макросоциальным примером такого миметического процесса: каждая сторона вооружается в ответ на другую и тем самым подтверждает ее страхи. Но тот же механизм действует в общественных движениях, церквах и отдельных людях. Поэтому ненасилие требует не меньшей, а большей внутренней дисциплины, чем насильственное сопротивление: необходимо одновременно противостоять реальному злу и не позволить этому злу определить собственную личность.
Одиннадцатая глава вступает в традиционный спор пацифизма и теории справедливой войны. Позиция Винка не сводится к повторению классического пацифизма. Он считает раннехристианскую традицию преимущественно ненасильственной и приходит к выводу, что церковь должна занимать недвусмысленную позицию против войны. Но при этом он признает серьезность вопросов, на которые теория справедливой войны пыталась ответить: защита невиновных, ограничение насилия, пропорциональность и предотвращение еще большего зла. Поэтому предлагает переименовать традиционные критерии справедливой войны в «критерии сокращения насилия». Они должны перестать легитимировать войну и использоваться для ее предотвращения и ограничения.
Такое решение оригинально именно потому, что Винк пытается взять всерьез нравственную интуицию обеих сторон. Пацифизм прав в своем недоверии к убийству как средству достижения добра; традиция справедливой войны права в том, что нравственная ответственность не исчезает перед лицом насилия агрессора. Тем не менее окончательный выбор Винка однозначен: христианское сообщество должно развивать ненасильственные альтернативы, а не заранее оставлять войну в качестве последнего выхода.
Двенадцатая глава проверяет эту позицию предельными возражениями: что делать перед лицом агрессии, диктатуры, терроризма и ситуаций, где кажется, что насилие — единственный способ защитить жертву? Винк не предлагает универсальных мгновенных рецептов. Его аргумент иной: культура, заранее считающая вооруженное насилие последним средством, систематически недоинвестирует в разработку ненасильственных средств. Именно воображение становится этической категорией. Человек видит лишь те альтернативы, которые его общество научило считать реальными.
Тринадцатая глава дополняет это историей ненасильственного действия. Винк утверждает, что стандартная историография чрезмерно сосредоточена на войнах, правителях и государствах и потому создает впечатление, будто историю делают прежде всего вооруженные победители. Он обращается к Ганди, движению за гражданские права и другим примерам массового ненасильственного сопротивления, чтобы показать, что политическое принуждение может происходить без военного насилия. Его оптимизм конца холодной войны здесь особенно заметен и местами отражает конкретный момент начала 1990-х годов. Некоторые геополитические ожидания книги сегодня неизбежно выглядят более спорными, чем в момент ее написания, однако более фундаментальный тезис — необходимость изучать ненасилие как исторически реальный набор политических технологий — сохраняет значение.
Четвертая часть принципиально важна, потому что не позволяет книге закончиться политической стратегией. Для Винка ненасилие невозможно поддерживать без духовной дисциплины. Четырнадцатая глава объявляет любовь к врагам «кислотным тестом» христианского ученичества. Его вопрос радикален: современная религиозная проблема состоит уже не только в том, как найти милостивого Бога, а в том, «как мы можем найти Бога в наших врагах?» Любить врага не означает отрицать совершенное им зло или отказываться от сопротивления. Напротив, именно отделение человека от его роли в падшей системе позволяет противостоять ему, не сводя его личность к функции врага.
Пятнадцатая глава обращает этот принцип внутрь. Активист, выступающий против насилия, носит в себе собственную агрессию, страх, стремление к господству и желание унизить противника. Если эти силы не осознаются, движение за освобождение способно воспроизвести старую структуру под новыми лозунгами. В этом отношении духовная работа и политическое действие неразделимы. Винк настаивает, что ненасилие — не техника, которую включают на время демонстрации, а длительная форма формирования личности.
Шестнадцатая глава посвящена молитве. Именно здесь наиболее ясно проявляется метафизическая смелость и одновременно проблематичность позднего Винка. Молитва для него является реальным взаимодействием с духовным измерением Властей, а не только способом изменить молящегося. Она должна включать не просто просьбу об изменении политической ситуации, но обращение к тому внутреннему этосу, который поддерживает систему. Винк пишет: «Молитва перед Властями — это духовная война на истощение». Социальная борьба, не затрагивающая духовности института, рискует изменить внешнюю структуру и сохранить прежнюю логику.
Однако утверждение, что «руки Бога связаны, когда мы не молимся», ставит серьезные вопросы перед классическим учением о Божьем суверенитете и провидении. В контексте процессуально ориентированного богословия Винка оно понятно: Бог действует не посредством одностороннего всемогущего принуждения, а через убеждающее присутствие, человеческую свободу и открытость творения. Но для традиционного христианского теизма подобная формула нуждается в значительно более развернутом догматическом обосновании, чем дает книга. Здесь особенно заметно, что Винк не просто толкует библейские тексты, а строит собственную модель отношения Бога и мира.
Последняя глава «Празднование Победы Бога» не отменяет реализма предыдущих шестнадцати глав, но помещает борьбу в эсхатологическую перспективу. Апокалиптическая надежда для Винка означает способность праздновать победу прежде, чем исторический конфликт завершен. Откровение Иоанна важно не прогнозом событий, а убежденностью, что Дракон и Зверь не являются окончательными властителями истории. Поэтому сопротивление не должно питаться отчаянием. В книге Откровения, замечает Винк, при всей ее жестокости и пугающих образах «нет ни капли отчаяния». Победа Бога существует как предвосхищение и источник свободы уже внутри борьбы.
Именно финальная часть показывает, что социальная этика Винка в конечном счете христологична и эсхатологична, хотя его христология далеко не всегда соответствует классическому догматическому языку. Особенно показательно его утверждение, что современному миру нужен «не Христос из догматов, а просто Иисус, человек, который воплотил Бога в себе». Формулировка отражает стремление вернуть христианству конкретность исторического Иисуса и его практики ненасилия, но создает искусственное противопоставление исторического Иисуса и догматического Христа. Никейско-халкидонская христология возникла не вместо исторического вопроса о характере Иисуса, а как попытка богословски осмыслить его личность и значение. Поэтому здесь критика догматической абстракции у Винка временами перерастает в редукцию самой догматики.
Еще одно серьезное ограничение книги связано с понятием «Системы Господства». Оно обладает огромной объяснительной силой, поскольку связывает милитаризм, патриархат, экономическую эксплуатацию, расизм, авторитаризм и различные формы институционального насилия. Но именно универсальность понятия создает опасность. Разные исторические формы власти имеют различную генеалогию, внутреннюю структуру и способы функционирования. Если почти вся пятитысячелетняя история сложных обществ описывается как одна Система Господства, историческая конкретика может раствориться в большой теологической схеме. Винк рискует создать зеркальное отражение того, что сам критикует: вместо мифа о неизбежном господстве возникает грандиозный контрмиф о единой истории господства и единой альтернативе партнерства.
Это особенно заметно в использовании археологии и антропологии. Автор сам признает спекулятивность реконструкций неолитических обществ, но все же опирается на них для создания исторического горизонта своей теории. Более поздние исследования требуют значительно осторожнее обращаться с широкими противопоставлениями мирных эгалитарных обществ и последующей андрократической цивилизации. Поэтому наиболее надежной частью аргумента остается не гипотеза о происхождении Системы Господства, а анализ ее реально наблюдаемых механизмов.
Сходная осторожность необходима и при оценке ненасилия. Винк убедителен, когда показывает, что выбор не сводится к пассивности или вооруженному сопротивлению и что ненасильственное действие способно быть дисциплинированным, конфликтным и политически принудительным. Менее убедительным он становится там, где исторический успех ненасилия начинает использоваться как свидетельство его практически универсальной применимости. Эффективность ненасильственной стратегии зависит от характера режима, общественных институтов, информационной среды, социальной структуры и степени готовности противника к безграничному уничтожению оппозиции. Сам Винк пытается рассматривать крайние случаи и не скрывает сложности, но его нормативная приверженность иногда опережает эмпирическое доказательство.
При этом сводить книгу к спорному пацифистскому манифесту было бы серьезной ошибкой. Ее центральный вопрос значительно глубже: каким образом сопротивляться злу так, чтобы сам способ сопротивления уже воплощал тот порядок, ради которого ведется борьба? Здесь Винк предлагает одну из наиболее последовательных христианских критик революционной логики, согласно которой любые средства могут быть оправданы будущим освобождением. Если будущее общество должно быть свободно от господства, оно не может быть устойчиво построено методами, формирующими людей в господстве. Именно эта связь между целью и средствами составляет наиболее сильную этическую интуицию книги.
Поэтому «Взаимоотношения с Властями» особенно полезна исследователям политического богословия, христианской этики, миротворчества, общественной экклезиологии и новозаветной социальной герменевтики. Для библеиста книга представляет интерес прежде всего как смелый пример рецепции и актуализации текстов, хотя многие ее переводческие и исторические решения требуют проверки. Для систематического богослова она ставит фундаментальный вопрос об онтологическом статусе институтов, структурного греха и надличностного зла. Для христианского активиста особенно важны главы о ненасилии, любви к врагам, внутренней агрессии и молитве: они не позволяют превратить социальную борьбу в моральное самоутверждение праведной стороны.
В масштабе всей трилогии третий том является наиболее зрелым выражением замысла Винка. Первый отвечал на вопрос, как называются Власти; второй — что может означать их духовная реальность; третий — как жить и действовать перед их лицом. Итоговая логика при этом сохраняется: Власти нельзя обожествлять, но нельзя и демонизировать как безнадежно злые; их необходимо различать, критиковать, ограничивать, преобразовывать и возвращать к их предназначению. Именно поэтому христианское сопротивление оказывается одновременно политическим и духовным, внешним и внутренним, конфликтным и направленным на примирение.
Главное достоинство труда Винка заключается не в том, что он окончательно решил проблему войны, структурного зла или новозаветных «начальств и властей». Многие его исторические реконструкции спорны, социальная теория временами слишком тотальна, экзегетические парафразы иногда выходят за пределы того, что можно строго доказать из текста, а процессуальная теология Бога и молитвы требует отдельной догматической дискуссии. Но книга необычайно сильна в постановке связи между этими вопросами. Она заставляет увидеть, что социальное зло нельзя объяснять только плохими людьми; что структурная критика недостаточна без анализа внутренней духовности институтов; что сопротивление несправедливости может само стать новой формой господства; что любовь к врагам не равна политической пассивности; и что христианская эсхатология проверяется способом действия уже сейчас.
Именно поэтому завершающий том «Властей» остается наиболее практическим и, вероятно, наиболее вызывающим трудом трилогии. Его настоящая тема — не власть как таковая, а свобода от ее способности диктовать человеку сам способ противостояния. Система Господства достигает окончательной победы не тогда, когда ей удается подавить сопротивление, а тогда, когда сопротивляющиеся начинают мыслить, ненавидеть и действовать в соответствии с ее собственной логикой. Альтернатива Винка состоит в активном ненасилии, духовном различении, любви к врагам, преобразовании институтов и эсхатологической надежде. Можно оспаривать отдельные элементы этой программы, но трудно отрицать точность поставленного им вопроса: если христианское освобождение создается средствами господства, в каком смысле оно остается освобождением? Именно этот вопрос соединяет всю трилогию и делает «Взаимоотношения с Властями» значительным трудом современной христианской социальной мысли.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!