Страница книги на сайте: https://esxatos.com/vishenchuk-vishenka-novozavetnye-pisaniya
Среди русских переводов Писания, появившихся за последние три десятилетия, есть коллективные и институциональные проекты, за которыми стоят библейские общества, издательства и редакционные коллегии, и есть труды одиночек, взявшихся в одиночку пройти путь от греческого и еврейского подлинника до русской фразы. Книга «Новозаветные Писания и избранные книги Ветхого Завета» принадлежит ко второму роду. Ее титульный лист сообщает, что перевод, комментарии и иллюстрации выполнены одним человеком, Гелием Вишенчуком-Вишенькой; авторское право датировано 2007 годом, а краткое предисловие к пятому изданию подписано в Чаттануге, штат Теннесси, в ноябре 2017 года. Этим, по сути, исчерпываются сведения, которые издание дает о своем создателе: в нем нет ни биографической справки, ни декларации о церковной принадлежности, ни указания на какую-либо организацию, которая поддержала бы работу. Ничего нельзя сказать и о конфессиональной позиции переводчика, кроме того, что можно вывести из самого текста. Тон комментариев подчеркнуто внеконфессиональный и филологический, православные наименования поясняются как принятые «в православной традиции», а среди авторитетов чаще всего звучат имена Сергея Аверинцева, Александра Меня с его «Словарем по библиологии», Ирины Левинской и классических англоязычных лексикографов вроде Тейера и Винсента. Перед нами, таким образом, перевод эмигранта-филолога, адресованный русскоязычному читателю независимо от его церковной принадлежности.
Основу предисловие называет точно и коротко: новозаветная часть переведена по четвертому исправленному изданию греческого текста Объединенных библейских обществ (UBS4), причем для пятого издания текст «заново отредактирован», а пять ветхозаветных книг, то есть Бытие, Иов, Псалмы, Экклезиаст и Песнь Песней, переведены по Biblia Hebraica Stuttgartensia, где внесены «лишь некоторые поправки». Уже этот выбор определяет характер издания. В отличие от Синодального перевода, опиравшегося на позднейший византийский текст, близкий к Textus Receptus, Вишенчук-Вишенька следует современному критическому тексту, и, чтобы читатель, привыкший к Синодальному, не обвинил его в самовольных изъятиях, в конце Нового Завета помещено небольшое Приложение. В нем собраны стихи и фрагменты, которые есть в Textus Receptus и Majority Text, но отсутствуют в UBS4: вставка о молитве и посте в Мф 17:21, обличение книжников, поедающих дома вдов, из Мф 23:14, повторяющийся рефрен о неумирающем черве в Мк 9:44 и 9:46, исповедание евнуха в Деян 8:37 и ряд других. Переводчик поясняет, что расхождения идут «в обе стороны», а их причины различны: невнимательность переписчиков, желание пояснить непонятное, повторить важное или исправить кажущуюся ошибку. Для читателя без подготовки в текстологии это, пожалуй, самое честное и самое доступное введение в проблему, которую русскоязычный церковный мир нередко предпочитает не замечать.
Главная задача, которую решает автор, состоит не в текстологии, а в языке. Весь облик перевода говорит о стремлении вырвать Писание из привычного церковнославянизированного звучания и дать его в живой, разговорной, местами нарочито сниженной русской речи. Слово «благодать» в новозаветной части не встречается ни разу, его повсюду замещает «милость»; вместо Агнца везде стоит «Ягненок»; лукавый в молитве Господней и в Нагорной проповеди назван Окаянным; Параклет в прощальной беседе Иисуса становится Заступником; Апокалипсис сохраняет греческое имя, а не русское «Откровение». Порядок книг тоже не западный: за Евангелиями и Деяниями следуют соборные послания Иакова, Петра, Иоанна и Иуды, и лишь затем Павловы послания и Послание к Евреям, как в греческих и славянских рукописях. Метод перевода можно назвать свободно-динамическим, причем свобода здесь доходит до интерпретации, о чем пойдет речь ниже.
Устройство книги просто. Сначала идет сплошной текст Нового Завета, разбитый на стихи, но почти без внутренних заголовков, затем Приложение, затем двести с лишним страниц комментария к Новому Завету и, наконец, ветхозаветная часть, где после Бытия, Иова, Экклезиаста и Песни Песней помещены свои комментарии, а Псалтирь дана без них. Сам переводчик скромно определяет комментарий как собрание кратких филологических выкладок, попутных заметок и наблюдений, касающихся «вкратце и поверху» исторических, культурологических и бытовых сторон текста. Статья обычно открывается русским выражением из перевода, затем дается греческий оригинал по UBS4 с транскрипцией, приближенной к современному произношению, а иногда и частотность слова в Новом Завете, после чего следуют варианты перевода, параллели и цитаты из авторитетов. Типичный пример дает статья к Ин 1:1, где Логос объясняется как Божественная Мысль, Замысел и Смысл, а затем со ссылкой на Юрия Вестеля подчеркивается, что Слово, пребывающее с Богом, есть личность и по своей природе есть Бог. Другой характерный пример можно найти в комментарии к Первому посланию Петра: рассуждая о камне преткновения, автор сопоставляет греческие слова для камня и скалы, приводит Септуагинту и славянский текст Исаии и даже статью из словаря Даля о спотычном пороге, на котором все спотыкаются. Собственную установку Вишенчук-Вишенька формулирует с обезоруживающей откровенностью: «Комментарий в общем отражает процесс поиска возможных прочтений и не может не быть спорным». Иллюстрации, по его словам, восходят к раннехристианским рисункам, фрескам и эпиграфическим памятникам новозаветной эпохи и призваны создать у читателя ощущение исторической среды.
Чтобы понять, чего ожидать от перевода, полезно пройти по нескольким опорным местам. Первая глава Бытия звучит торжественно и прозрачно, ее первый стих совпадает с привычным текстом, Божий дух «стлался над водами», а твердь названа сферой, что верно передает древнюю космологию, но непривычно для слуха. Человек сотворен как «Наш образ, Наше подобие», то есть образ Божий здесь не столько свойство, которым человек наделен, сколько то, чем он является, что вполне согласуется с современной ветхозаветной экзегезой. Во второй главе Господь Бог «вылепил из земли человека», а в третьей обещание о потомке жены, который размозжит Змею голову, передано ясно и без упрощения. Книга Иова в речах Господа из бури достигает большой поэтической силы: Бог с почти суровой иронией велит страдальцу затянуться поясом, как подобает храбрецу, и отвечать на Его вопросы, а финальное признание Иова звучит так: «Я слышал о Тебе, но что я знал? Зато теперь я вижу Тебя своими глазами». Даже имена дочерей Иова переведены на русский как Горлинка, Корица и Красена, отчего эпилог обретает почти сказочный колорит.
Псалтирь следует еврейской нумерации, так что пастушеский псалом стоит под номером 23, а покаянный под номером 51. Первый псалом начинается словом «Счастлив», нечестивый в нем назван злыднем, а грешники становятся смутьянами, которые подобны пыли, носимой ветром. Двадцать третий псалом открывается простой и сильной формулой «Мне ничего не нужно», а вместо долины смертной тени читаем «долина грозной тени». В пятьдесят первом надписание передано без всякой эвфемистичности: Давид спал с Вирсавией, после чего к нему пришел пророк Натан; далее псалмопевец признает себя зачатым в грехе и «с рождения небезвинен», а затем следует просьба обновить «безыскусное сердце». Экклезиаст начинается афоризмом, в котором суета сует превращается в «Пустая возня... пустая поза», а завершается выводом, который переводчик передает ясно и без колебаний: «бойся Бога, соблюдай Его заповеди, — это все, что нужно человеку». В Песни Песней, наконец, перевод удивительно хорош в кульминации восьмой главы, где любовь сравнивается со смертью и могилой: «Любовь нещадна, как смерть. Не выбраться — как из могилы», а затем названа пламенем Божьим, которого не погасить никаким потопом.
В Новом Завете эта стилистика проявляется еще ярче. Нагорная проповедь сохраняет традиционное «Блаженны», но после каждой заповеди блаженства стоит короткое пояснение, например, нищие духом «снискали себе Царство Небесное». Гнев на брата раскрывается через ругательства «олух» и «урод», вожделение передано разговорным «ест глазами чужую жену», а в молитве Господней звучит просьба «не испытывай нас» и избавить от Окаянного. В конце проповеди народ поражается тому, что в словах Иисуса была «неземная власть». Пролог Евангелия от Иоанна в первых стихах звучит вполне традиционно, но четырнадцатый стих переведен так, что Слово «стал одним из нас и жил среди нас как само добро и воплощение истины», а восемнадцатый, следуя чтению UBS4, называет Открывшего Отца «единственный Сын» и «сам Бог». Ин 3:16 передан точно и просто: Бог так полюбил мир, что отдал своего единственного Сына. В рассказе о Пятидесятнице ученики говорят «не своими языками», Петр призывает каждого покаяться и принять крещение во имя Иисуса Христа, а общение первой общины названо так: «обычай товарищества».
Павловы тексты о спасении переданы в целом верно. В Рим 3:21–28 Божья правда явлена «независимо от Закона», все согрешили и оправданы Его милостью, а человек оправдывается верой независимо от дел, предписываемых Законом. Восьмая глава открывается словами о том, что нет осуждения никому, кто с Христом Иисусом, а заканчивается торжественным перечнем сил, которые не могут отлучить нас от Божьей любви. Гимн любви в 1 Кор 13 хорош в своей ритмике: тот, кто «любовью ничтожен», есть «медь звенящая», любовь «удивительно терпелива», а вера, надежда и любовь названы «эта троица». В Еф 2:8–9 переводчик достигает подлинной евангельской ясности: «Милостью вы спасены, милостью через веру. И это — не вы сами: Божий дар!», и тут же добавлено, что это не ваши дела и не ваша заслуга. Христологический гимн в Флп 2 говорит о Христе, Который, «оставаясь сущностью Божьей», принял сущность раба, смирил Себя до смерти на кресте и получил имя превыше всякого имени. Послание к Евреям начинается с того, что Бог говорил через пророков, а в последние дни говорил через Сына, Который есть сияющий образ сущности и славы Божьей. Последние главы Апокалипсиса завершают книгу картиной нового неба и новой земли, святого города, сходящего с неба, словами «Сегодня творю все новое» и приглашением брать воду жизни, которое переводчик кратко поясняет: «Это дар».
Кому может принести пользу эта книга? Прежде всего, проповедникам и учителям, которые ищут свежие слова для давно знакомого текста. Перевод Вишенчука-Вишеньки хорошо работает как второй, «сверочный» текст рядом с Синодальным: он нередко помогает заметить то, что за привычной формулой давно перестало быть слышимым, будь то мысль о том, что Писание сравнивает любовь со смертью, или признание Иова, что прежде он знал Бога лишь понаслышке. Для молодежи и для людей, только приходящих к вере, разговорный язык снимает барьер архаики. Студентам богословия будет полезен комментарий: в нем много лексических наблюдений, отсылок к Септуагинте, к славянскому тексту, к археологическим публикациям, и он может служить первой ступенью к работе с греческим текстом. Специалистов же книга заинтересует как документ: пример того, как русский филолог за пределами России, без институциональной поддержки, на протяжении многих лет и пяти изданий вел диалог с подлинником.
Сильные стороны труда очевидны. Это последовательная опора на современный критический текст при честном показе того, что из привычного текста было опущено и почему. Это редкое для частного перевода литературное дарование: поэтические книги Ветхого Завета, особенно речи Господа в Иове и Песнь Песней, читаются как русская поэзия, а не как подстрочник. Это, наконец, верная передача ключевых сотериологических текстов: Рим 3, Рим 8 и Еф 2 не оставляют у читателя сомнений в том, что спасение есть дар Божьей милости, принимаемый верой, а не плод человеческих заслуг. С евангельской точки зрения это немаловажно, потому что именно в этих местах свободный перевод мог бы легко сбиться в морализм.
Однако с той же евангельской позиции необходимо высказать и ряд серьезных замечаний. Первое касается границы между переводом и толкованием. Динамический перевод неизбежно интерпретирует, но в ряде мест Вишенчук-Вишенька вносит в текст то, чего в нем нет. Самый показательный пример находится в Мф 16:18, где после слов о Церкви на камне добавлено «Этот камень — ты, Петр». Греческий текст оставляет игру слов «Петр» и «камень» открытой для разных толкований, и именно вокруг нее веками шел спор между Римом, Востоком и Реформацией; вставка решает этот спор в пользу одной стороны и делает это в самом тексте, а не в примечании. Подобным образом в Евр 1:2 греческое «через Которого» передано словами «Для Него Он и само мироздание сотворил», и посредничество Сына в творении, ясно засвидетельствованное у Иоанна, Павла и далее в той же главе, здесь заслонено мыслью о Сыне как цели творения. В заповедях блаженства глагол «снискали» вносит оттенок приобретения, которого нет в простом греческом «ибо их есть», и это особенно досадно рядом с прекрасно переведенным Еф 2:8–9. Небольшие, но заметные сдвиги есть и в других местах: в Рим 8:24 сказано «так говорит нам надежда», хотя апостол говорит, что мы спасены в надежде; в Рим 3:30 «за веру оправдывает» может быть понято как оправдание за заслугу веры; формула «по виду неотличимый от человека» в Флп 2:7 при неосторожном чтении может навести на мысль, что Христос был человеком лишь по виду.
Второе замечание касается Ин 1:14. Выражение «стал одним из нас» передает идею вочеловечения, но теряет ключевое слово «плоть», которое евангелист выбрал сознательно, полемизируя с теми, кто отрицал подлинную телесность Христа. А там, где евангелист говорит, что Слово было полно благодати и истины, переводчик пишет, что Он жил «как само добро», и тем самым превращает благодать в нравственное качество. Это связано с более общей проблемой: последовательный отказ от слова «благодать» в пользу «милости» обедняет богословский словарь Нового Завета. В русском языке «милость» означает прежде всего снисхождение и сострадание, тогда как «благодать» несет смысл незаслуженного дара и действующей Божьей силы, и замена одного другим везде, без различия контекстов, лишает читателя возможности увидеть, что Павел говорит о чем-то большем, чем просто милосердие.
Третье замечание касается регистра. Разговорность перевода — его достоинство, пока она служит ясности, но слова вроде злыдня, хапужничества, олуха и урода местами придают священному тексту оттенок фельетона и могут раздражать не только консервативного читателя. Синодальный перевод при всей своей архаике хранит возвышенность, Новый русский перевод и перевод Кулакова держатся нормативного литературного языка, а современный перевод Российского библейского общества, который тоже стремится к живой речи, проходил коллективную редакцию и рецензирование. Перевод Вишенчука-Вишеньки по яркости превосходит их все, но индивидуальный вкус переводчика в нем ничем не ограничен, и в этом его уязвимость: нет редакционного совета, нет богословской экспертизы, нет внешнего контроля, который отсек бы неудачные находки.
Четвертое замечание относится к комментариям ветхозаветной части. Здесь переводчик последовательно излагает выводы историко-критической школы как общепринятые: Экклезиаст датирован IV–III веками до Рождества Христова, и автором его Соломон не считается; Песнь Песней, по его словам, сложилась из двух-трех десятков источников, а имя Божье в 8:6 служит лишь знаком превосходной степени. Эти мнения действительно широко распространены в академической науке, но евангельский читатель вправе ожидать, что ему покажут и иные позиции, в том числе традиционные, и не найдет их. Аллегорическое и христологическое прочтение Песни Песней, которое столетиями питало и иудейское, и христианское благочестие, не обсуждается вовсе, хотя переводчик и приводит знаменитые слова рабби Акивы о том, что Песнь Песней — «святая святых». Наконец, отсутствие комментария к Псалтири, той книге, которую христианин читает чаще всех других ветхозаветных, оставляет ощутимый пробел.
В итоге «Новозаветные Писания» Гелия Вишенчука-Вишеньки — труд талантливый, честный в своих текстологических основаниях и способный по-новому открыть знакомые страницы, но для церковного чтения и для доктринального изучения он не может служить основным текстом. Его лучшее место — на столе проповедника и преподавателя рядом с Синодальным переводом и греческим текстом, как собеседник, который заставляет заново вслушаться в слова Писания. Читатель, помнящий о его интерпретирующей свободе и сверяющий спорные места с подлинником, получит от него немалую пользу, а самые удачные страницы, такие как речи Господа из бури или гимн любви, надолго останутся в памяти.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!