Аким Львович Волынский — фигура во многом парадоксальная и до сих пор до конца не освоенная отечественной гуманитарной мыслью. Его книга «Леонардо да Винчи», впервые опубликованная на рубеже XIX–XX веков и ныне изданная в составе научно-критического собрания сочинений, представляет собой не просто монографию об одном из величайших мастеров Ренессанса, но философско-эстетический трактат, полемическое высказывание о судьбах европейской культуры и одновременно исповедальный документ религиозного и интеллектуального кризиса эпохи модерна. Это произведение стоит рассматривать не только в контексте истории искусствознания, но и в контексте русской религиозной философии, символистской критики и ранней рецепции Ницше в России.
Волынский обращается к Леонардо не как к музейной классике и не как к «титану Возрождения» в расхожем гуманистическом смысле, а как к проблеме — духовной, антропологической и культурной. Его интересует не столько стилистическая эволюция мастера или атрибуция произведений, сколько внутренняя структура личности Леонардо и тот тип человека, который формируется в эпоху Ренессанса. Уже в исходной постановке вопроса ощущается напряжение: перед нами не восторженная апология гения, а попытка вскрыть скрытую драму, заложенную в самой природе ренессансного универсализма. Леонардо для Волынского — не гармонический синтез искусства и науки, а воплощение глубокой двойственности, разорванности, отсутствия «внутреннего простого центра».
Книга поражает масштабом подготовительной работы. Волынский тщательно изучал биографии, кодексы, архивные материалы, путешествовал по Италии, Франции, Англии, работал с оригиналами и рукописями. Его исследование опирается на широкий круг европейской литературы о Леонардо, от Уциелли и Сеайля до Мюнца и Пэтера. Однако при всей эрудиции автор принципиально дистанцируется от академического позитивизма. Он не удовлетворяется каталогизацией фактов, его цель — «антропология Леонардо», то есть реконструкция духовного типа, выявление скрытых смысловых тенденций, определяющих и художественные формы, и научные искания мастера.
Центральный тезис Волынского заключается в том, что Леонардо — художник кризиса. Его гениальность несомненна, но она пронизана болезненностью, внутренним брожением, неспособностью к органическому религиозному синтезу. В этом смысле книга представляет собой последовательную полемику с ницшеанской идеей «нового Возрождения» и культом сверхчеловека. Там, где многие современники видели в Леонардо предтечу освобожденного, автономного человека будущего, Волынский усматривает симптом разложения, утраты теоморфного основания человеческой природы. Его критика направлена не столько против самого Леонардо, сколько против модернистской мифологии, которая стремится сделать из него знамя эстетического и духовного анархизма.
Особенно ярко эта позиция проявляется в анализе живописных произведений. Рассмотрение «гротескных голов», карикатурных этюдов, «Битвы при Ангиари» приводит Волынского к мысли о своеобразной дизантропии Леонардо. Он видит в этих образах не просто анатомические штудии или сатирические упражнения, а симптом тяготения к бестиальному, к обнажению уродства как глубинного слоя человеческой природы. Здесь критик, возможно, склонен к гиперболизации: он приписывает Леонардо сознательную установку на разрушение христианского и античного антропологического канона, тогда как значительная часть подобных работ может быть объяснена исследовательским интересом художника к вариативности форм. Тем не менее его наблюдения не лишены проницательности: он улавливает напряжение между рациональной систематикой анатомии и невозможностью вывести из нее живой, органический идеал красоты.
Анализ «Джоконды» становится кульминацией книги. Волынский видит в ней не портрет в строгом смысле слова, а «хитроумную монограмму», символ сложнейшей идеи, энциклопедию опытов, но не новую жизнь. Его интерпретация знаменитой улыбки как выражения культурной раздвоенности, старости и исчерпанности синтеза античного и христианского начала носит откровенно оценочный характер. Он называет Джоконду «гениальным уродством», художественной химерой, результатом магического эксперимента над человеческой душой. Здесь чувствуется не только аналитик, но и моралист: Волынский судит Леонардо с позиции религиозно-этического идеала, которому, по его убеждению, художник не смог соответствовать.
Сходным образом трактуется и «Тайная вечеря». Волынский блестяще анализирует жестикуляцию, драматургию рук, психологическую напряженность композиции. Его описание рук Христа, Иуды, апостолов до сих пор поражает точностью и выразительностью. Однако итоговый вывод оказывается двойственным: перед нами, по его словам, великолепная земная психология, но не мистерия; натуралистическая драма, но не прорыв к надприродному. В картине, утверждает он, «религии нет», есть лишь развернутая гамма человеческих типов и аффектов. Этот приговор, безусловно, спорен и отражает прежде всего религиозную установку самого автора, для которого подлинное искусство должно быть пронизано «лучом божественного безумия».
С научной точки зрения книга Волынского неоднородна. Ее сильные стороны — это широта культурного контекста, тонкость формального анализа, умение видеть в детали симптом целого, смелость постановки философских вопросов. Его текст насыщен наблюдениями, которые предвосхищают более поздние исследования психологии творчества и семиотики художественного образа. Вместе с тем слабости очевидны: избыточная моральная категоричность, тенденциозность в оценке «антихристианских» мотивов, склонность к обобщениям, не всегда подкрепленным достаточной источниковедческой базой. Иногда критик как бы подгоняет материал под заранее заданную схему духовного упадка Ренессанса.
Современный исследователь может упрекнуть Волынского в непонимании исторической специфики Возрождения, в переносе на XV–XVI века проблематики fin de siècle, в «филистерском отвращении» к чувственной стороне культуры. Однако подобные упреки не отменяют ценности его труда как документа эпохи и как оригинального философского прочтения Леонардо. Волынский писал не беспристрастную академическую монографию, а книгу-исповедь, книгу-спор, книгу-предупреждение. Его Леонардо — зеркало, в котором отражается кризис рубежа веков, страх перед утратой религиозного центра и одновременно восхищение перед титанической силой человеческого разума.
Важно подчеркнуть и литературное достоинство текста. Это не сухой научный трактат, а страстный, образный, насыщенный метафорами монолог. Автор свободно соединяет искусствоведческий анализ с философскими отступлениями, культурологическими сравнениями, психологическими интуициями. В этом смысле книга принадлежит традиции русской «высокой критики», где границы между наукой, философией и художественной прозой размыты. Читатель вовлекается в драму мысли, становится свидетелем внутренней борьбы автора, его сомнений и убеждений.
Итоговая оценка труда Волынского должна быть диалектической. С одной стороны, его концепция Леонардо как носителя «демонического» разложения представляется односторонней и во многом обусловленной мировоззренческой позицией автора. Она не учитывает всей сложности и многообразия ренессансного гуманизма, не видит в универсализме Леонардо позитивного потенциала, связанного с рождением новой науки и нового понимания человека. С другой стороны, именно эта односторонность придает книге внутреннюю энергию и делает ее важным этапом в истории русской мысли о Возрождении. Волынский первым в России предложил целостное философское прочтение Леонардо, разрушив миф о безусловной гармонии Ренессанса и поставив вопрос о его скрытых противоречиях.
Сегодня, когда интерес к междисциплинарным исследованиям, к антропологии искусства и к культурным кризисам прошлого вновь актуализирован, книга Волынского звучит неожиданно современно. Она напоминает, что гениальность не тождественна гармонии, что культурные подъемы могут нести в себе зерна распада, что образ человека в искусстве всегда связан с глубинными метафизическими установками эпохи. В этом смысле «Леонардо да Винчи» Волынского остается не только памятником русской критики начала XX века, но и живым текстом, способным провоцировать, раздражать, вдохновлять и побуждать к новым интерпретациям.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!