Историческое бытие крупнейших мировых держав неизменно сопряжено с конструированием секулярных мифов, маскирующих имперскую экспансию под провиденциальный замысел, цивилизаторскую миссию или распространение идеалов свободы. Фундаментальный труд Дэниела Иммервара «Как спрятать empire: Колонии, аннексии и военные базы США» представляет собой глубокое деконструктивное исследование североамериканской геополитической телеологии, предлагающее участникам нашего богословского клуба уникальный материал для размышления о природе власти, границах национальной идентичности и этике межэтнических отношений. Рассматривая историю Соединенных Штатов через призму пространственного дуализма — разделения на привилегированный «материк» и бесправную заморскую периферию, — автор обнажает глубокий антропологический и экклезиологический кризис, заложенный в основание современной западной цивилизации. Текст книги выстроен как масштабное историко-социологическое полотно, использующее богатейший архивный материал для развенчания укоренившихся национальных фантазий о США как об исключительно мирном, замкнутом в себе государстве-нации, ограниченном Канадой, Мексикой и двумя океанами. Для академического богослова и церковного историка это исследование ценно прежде всего тем, что оно наглядно демонстрирует, как религиозные концепты — такие как избранничество, пророческое служение народа и эсхатологическое «предопределенное предначертание» — подвергаются секулярной профанации, превращаясь в идеологические инструменты оправдания насилия и колониальной эксплуатации.
Пространственная слепота американского национального сознания берет свое начало в сознательном редактировании собственной истории, что наглядно иллюстрируется автором на примере событий 7 декабря 1941 года. Трагедия Пёрл-Харбора запечатлелась в коллективной памяти как сакральная дата вступления страны во Вторую мировую войну, однако мало кто задумывается о том, что скоординированная японская атака в тот день обрушилась на целую цепь американских заморских владений, включая Филиппины, Гуам, атоллы Мидуэй и Уэйк. Сводя национальный нарратив к бомбардировке Гавайских островов, администрация Франклина Делано Рузвельта совершила символический акт исключения шестнадцати миллионов филиппинцев, которые на тот момент являлись подданными США, салютовали американскому флагу и считали президента своим верховным главнокомандующим. Рузвельт собственноручно вычеркнул упоминания Филиппин из черновика своей знаменитой речи о «бесславной странице истории», руководствуясь прагматичным пониманием того, что жители материка не захотят проливать кровь за отдаленные колонии, воспринимаемые ими как нечто чуждое и иностранное. Таким образом, Иммервар фиксирует фундаментальный парадокс: империя, обладавшая колоссальными заморскими территориями, стыдливо прятала их за контурами так называемой «карты-логотипа», создавая иллюзию гомогенной республики и обрекая миллионы своих колонизированных подданных на статистическую и юридическую сегрегацию.
Истоки этого пространственного дуализма автор обнаруживает в эпохе первой континентальной экспансии на запад, олицетворением которой стала фигура первопроходца Дэниела Буна. Его продвижение за Аппалачский горный хребет на благодатные равнины Кентукки, бывшие исконными охотничьими угодьями племени шауни, запустило неудержимую волну переселенческого бума, разрушившую все прежние геополитические барьеры. Примечательно, что отцы-основатели США, такие как Джордж Вашингтон, Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин, взирали на фронтир и селившихся там сквоттеров с глубоким подозрением и аристократическим презрением, именуя их «разбойниками» и «белыми дикарями». Вашингтон, заботившийся о ценности своих обширных западных земельных владений, стремился установить жесткие границы расселения, дабы экспансия развивалась «компактно» и под строгим надзором федерального центра. Для управления этими дикими просторами была изобретена особая политическая категория — «территория», которая фактически дублировала британские имперские институты, отвергнутые в ходе революции. Рассуждая о правовой неопределенности этого статуса, Джеймс Монро прямо констатировал: «В сущности, это было колониальное правительство, сходное с тем, которое властвовало в сих штатах еще до революции». Томас Джефферсон, расценивавший жителей Луизианской территории как детей, не способных к самоуправлению, установил там режим военного правления, что наглядно демонстрирует, как легко республиканские принципы превращаются в деспотические, когда речь заходит о контроле над пространством. Однако лавинообразный популяционный взрыв белого населения, удваивавшегося каждые двадцать传递 пять лет и мчавшегося на запад со скоростью двадцать пять километров в год, окончательно смел джефферсоновские планы контролируемого компактного продвижения, превратив беззаконных сквоттеров в героических «пионеров» национального мифа.
Этот триумф переселенческой империи обернулся подлинной экзистенциальной трагедией для коренных американцев, чья трагическая участь анализируется автором в контексте создания так называемой «Страны индейцев». Пример народа чероки, сумевшего за короткий срок перенять европейские культурные формы — от создания письменности Секвойи и двуязычной прессы до принятия конституции и крещения вождей, — демонстрирует глубокую фальшь расовых предрассудков колонизаторов. Заявление вождя Джона Росса о том, что чероки по своим манерам, нравам и религии сходны с белыми людьми, не смогло остановить земельный голод белого населения Джорджии, подстегиваемый хлопковым бумом и обнаружением месторождений золота. Президент Эндрю Джексон, проигнорировав решения Верховного суда, инициировал насильственное выселение индейских народов за реку Миссисипи. Позорный путь «Дороги плача», унесший жизни тысяч чероки от голода, холода и болезней, стал плодом джефферсоновской мечты об официальном расовом апартеиде континентальных масштабов. Провозглашенная Джексоном «Западная территория» задумывалась как изолированный загон для передержки коренных народов, однако конгрессмены южных штатов категорически отвергли мысль о допущении индейских делегатов в залы Капитолия, ревностно вопрошая, не придется ли вслед за этим делить власть с чернокожими жителями Кубы или Гаити. Дальнейший демографический напор белых поселенцев привел к тому, что Небраска и Канзас были безжалостно вырезаны из самого сердца индейских земель, а Лора Инглз Уайлдер в своей автобиографической прозе запечатлела наивную переселенческую логику своего отца, отрезавшего на расспросы дочери: «Когда в страну приходят белые поселенцы, индейцам приходится убираться». Финальным актом уничтожения Страны индейцев стало поглощение предполагаемого индейского штата Секвойя новосозданным штатом Оклахома в 1907 году, что нашло свое циничное культурное преображение в знаменитом бродвейском мюзикле, полностью вычеркнувшем индейскую кровь из праздничного гимна белых пионеров.
В середине девятнадцатого столетия континентальные очертания Соединенных Штатов казались окончательно сформированными, однако уже в 1857 году начался принципиально новый этап экспансии, подталкиваемый острым кризисом индустриального сельского хозяйства и истощением азотных ресурсов почвы. Стремительный демографический рост и непрерывная культивация монокультур привели к катастрофическому падению урожайности на востоке страны, породив панический страх перед мальтузианским пророчеством о неминуемой гибели человечества от голода. В этих условиях подлинным спасением и «белым золотом» эпохи стало гуано — богатый азотом окаменелый помет морских птиц, скапливавшийся веками на засушливых заморских островах. Контроль британских фирм над перуанскими месторождениями островов Чинча вынудил американских президентов превратить «вопрос гуано» в приоритетное направление внешней политики, едва не спровоцировавшее войну с Перу за остров Лобос. Побуждаемый коммерческими интересами Американской гуановой компании, конгресс в 1856 году принял Закон о гуановых островах, провозгласивший, что любое заморское необитаемое пространство, где гражданин США обнаружит птичий помет, «именем президента США становится входящим в компетенцию Соединенных Штатов». Эта туманная формулировка легитимизировала аннексию девяноста четырех островов в Тихом океане и Карибском море, обернувшуюся установлением жесточайших форм рабского труда. На карибском острове Навасса, зловеще именовавшемся Островом Дьявола, Навасская фосфатная компания обманом удерживала афроамериканских рабочих из Балтимора, подвергая их жестоким издевательствам, включая садистскую пытку под названием «подвязка» под палящим солнцем. Кровавое восстание рабочих в 1889 году, повлекшее гибель пяти белых надсмотрщиков, дошло до Верховного суда США, который, отвергнув доводы защиты о нераспространении американской юрисдикции на заморские скалы, фактически признал эти бесправные корпоративные владения неотъемлемой частью территории Соединенных Штатов. Автор усматривает в этой гуановой лихорадке глубокую иронию истории, поскольку она не только утвердила принцип заморской экспансии, но и привела к созданию пуантилистической империи баз, а её сельскохозяйственное значение сошло на нет лишь в 1914 году, когда немецкий химик Фриц Габер разработал промышленный синтез аммиака из атмосферного азота. Горькая семейная хроника самого Иммервара связывает этот научный триумф, спасший планету от голода, с последующей трагедией создания химического оружия массового поражения и самоубийством жены Габера, Клары Иммервар, чей кузен Макс был прапрадедом автора.
Следующим актом имперской драмы стало президентство Теодора Рузвельта, который, будучи выходцем из утонченной атлантической элиты, парадоксальным образом выстроил свой политический образ на тотальной идеализации суровой жизни фронтира, ковбоев и пионеров Дикого Запада. В своем фундаментальном четырехтомнике «Завоевание Запада» Рузвельт прямо провозглашал, что «самая праведная из всех войн — это война с дикарями», оправдывая уничтожение коренных народов нуждами цивилизации. Столкнувшись с концептуальным кризисом, вызванным закрытием континентального фронтира в 1890 году, Рузвельт нашел теоретическое обоснование для дальнейшей экспансии в трудах Альфреда Тайера Мэхэна, утверждавшего, что залогом мирового могущества является контроль над морскими торговыми путями и создание глобальной сети военно-морских баз. Восклицая в 1897 году: «Я буду приветствовать почти любую войну, поскольку, на мой взгляд, нашей стране нужна война», Рузвельт ревностно искал повод для сокрушения дряхлеющей Испанской империи, колонии которой — Куба, Пуэрто-Рико и Филиппины — были охвачены мощными антиколониальными восстаниями под предводительством Максимо Гомеса и Эмилио Агинальдо. Таинственный взрыв крейсера Maine в Гаване предоставил долгожданный повод к войне, подготовку к которой Рузвельт самовольно запустил в часы отсутствия своего министра, отдав коммодору Джорджу Дьюи приказ атаковать испанский флот в Манильской бухте. Американские войска вступили в конфликт на его финальной стадии, корыстно воспользовавшись плодами многолетней партизанской борьбы местных патриотов, однако в ходе подписания Парижского мирного договора 1898 года представители Кубы, Филиппин и Пуэрто-Рико были полностью отстранены от переговоров. Испания продала Филиппины американцам за двадцать миллионов долларов, а Пуэрто-Рико и Гуам отдала даром, что побудило кубинского генерала Каликсто Гарсию с горечью заявить протест против отношения к его родине как к завоеванной территории.
Этот ошеломляющий имперский триумф поставил перед президентом Уильямом Мак-Кинли тяжелейший богословский и геополитический вызов, заставивший его, по собственному признанию, ночами молить Всевышнего об озарении. Результатом этих псевдорелигиозных борений стало глубоко лицемерное провозглашение миссии «дать филиппинцам образование, воспитать, цивилизовать и христианизировать их», проигнорировавшее тот факт, что большинство населения архипелага на протяжении столетий исповедовало католицизм. Новые имперские карты Больших Соединенных Штатов заполнили школьные классы, а номенклатурный сдвиг привел к повсеместному замещению термина «Республика» или «Союз» горделивым понятием «Америка» в речах Теодора Рузвельта. Однако включение миллионов представителей «чужеродных рас» в состав государства породило ожесточенные юридические дебаты, итогом которых стали исторические решения Верховного суда по «Островным делам» в 1901 году. Восемь из девяти судей, закрепивших доктрину расовой сегрегации в деле «Плесси против Фергюсона», сформулировали изощренную имперскую концепцию, согласно которой конституция не следует за флагом автоматически. Заморские колонии были объявлены «неинкорпорированными территориями», которые принадлежат Соединенным Штатам, но не являются их частью во внутриполитическом смысле, что позволило конгрессу управлять миллионами подданных без оглядки на Билль о правах и Четырнадцатую поправку о гражданстве.
Попытка навязать это имперское сознание филиппинскому народу обернулась кровопролитной Филиппино-американской войной 1899–1913 годов, ставшей одной из самых позорных страниц в истории Нового времени. Отвергнув американскую военную администрацию, новоизбранный президент Филиппинской республики Эмилио Агинальдо перешел к тотальной партизанской войне, оперевшись на глубокую поддержку сельского населения. В ответ американская армия, возглавляемая генералами с опытом индейских погромов, развернула кампанию беспощадного террора, сжигая целые города и сгоняя крестьян в концлагеря в рамках политики «реконцентрации». Солдаты, презрительно именовавшие филиппинцев «гугу» и «ниггерами», широко практиковали жестокие пытки, включая «водолечение», что нашло свое циничное отражение в бодрых армейских песенках со строчками «Пусть знает, как свободу воспевать!». Генерал Джейкоб Смит, ветеран бойни при Вундед-Ни, отдал чудовищный приказ превратить все внутренние районы острова Самар в разоренный край и расстреливать всех местных жителей мужского пола старше десяти лет. Марк Твен, ставший вице-президентом Антиимпериалистической лиги, гневно обличал эту преступную агрессию, констатируя наличие двух Америк, одна из которых освобождает пленника, а другая отбирает у него свободу. Согласно глубоким исследованиям Кена де Бевуаза, эта тотальная война, сопровождавшаяся голодом, уничтожением скота, нашествием саранчи и жестокими эпидемиями холеры и бери-бери в лагерях реконцентрации, унесла жизни около 775 000 филиппинцев. На юге архипелага генералы Леонард Вуд и Джон Першинг развернули столь же жестокое усмирение мусульманского региона Мороленд, кульминацией которого стала страшная резня при Буд-Дахо в 1906 году, где американские пулеметы выкосили около тысячи моро, включая женщин и детей, что Твен с сарказмом назвал величайшей победой христианского воинства Соединенных Штатов.
Параллельно в Пуэрто-Рико разворачивался иной сценарий имперского господства, ключевой фигурой которого стал молодой гарвардский магистр права Педро Альбису Кампос. Первоначально пуэрториканцы с восторгом приветствовали американские войска, надеясь войти в Союз на равных правах в качестве процветающего штата. Вера Альбису в «дух справедливости» североамериканской демократии побудила его, несмотря на пацифистское прошлое в гарвардском клубе Cosmopolitan, вступить в ряды Армии США в годы Первой мировой войны. Однако глубокое столкновение с расовой сегрегацией в черном полку и странствия по Югу времен законов Джима Кроу навсегда разрушили его иллюзии, обратив Альбису в самого непримиримого лидера Националистической партии. Вудро Вильсон, провозглашавший в Париже принципы самоопределения для европейских наций, на деле оставался убежденным сегрегационистом, одобрявшим расистский кинематограф, рассматривавшим латиноамериканцев как незрелых детей и расширившим империю за счет покупки Американских Виргинских островов у Дании в 1917 году. Надежды колонизированных народов на Версальский мир 1919 года рухнули под натиском расовой иерархии подмандатных территорий Лиги Наций, где Вильсон лично заблокировал японское предложение о расовом равенстве. Этот тотальный крах надежд породил радикальные антиимперские движения по всему миру, связав судьбу Альбису с путями Хо Ши Мина, Мао Цзэдуна и исламистского мыслителя Сейида Кутба.
Имперская периферия превратилась для метрополии в гигантскую социальную и медицинскую лабораторию, где реформаторы Эры прогрессивизма могли беспрепятственно обкатывать свои дерзкие эксперименты. Архитектор Дэниел Бёрнем, создатель Белого города на Колумбовой выставке 1893 года в Чикаго, перенес свои неоклассические утопии на Филиппины, спроектировав монументальный административный центр в Маниле и летнюю столицу в Багио. Строительство дороги к этому горному курорту, веками принадлежавшему игоротам, лишенным прав на землю под предлогом их «дикости», унесло жизни множества рабочих от оползней, холеры и дизентерии, став памятником имперской расточительности и расовой сегрегации. Пока генерал-губернатор Кэмерон Форбс наслаждался игрой в поло в Загородном клубе Багио, куда практически не допускали филиппинцев, огромные бюджетные средства уходили на обслуживание курортного отдыха американских чиновников. Столь же амбициозные медицинские эксперименты развернулись в Пуэрто-Рико, где Бейли Эшфорд обнаружил анкилостому Necator americanus («убийца американский»), ставшую главной причиной смертности местных крестьян на кофейных плантациях. Финансируемая Рокфеллеровским фондом кампания резко контрастировала с аналогичными мерами на Американском Юге: если на Юге врачи обхаживали общественное мнение и использовали бесплатную раздачу лекарств, то в Пуэрто-Рико Эшфорд и Гутьеррес пытались ввести принудительный санитарный режим и паспорта здоровья для рабочих. Окончательный раскол между пуэрториканцами и американской медициной наступил в 1931 году, когда доктор Корнелиус Роудс написал свое печально знаменитое расистское письмо, в котором именовал пуэрториканцев самой грязной и вороватой расой и хвастался тем, что лично прикончил восьмерых пациентов и подсадил раковые клетки нескольким другим. Предание этого письма огласке Педро Альбису Кампосом превратило маргинальных националистов в мощную политическую силу, твердо убежденную в том, что метрополия стремится к тотальному расовому истреблению жителей острова.
Экономическое отчаяние Великой депрессии побудило конгресс США отгородиться от заморской периферии высокими протекционистскими квотами на сахар, нанеся сокрушительный удар по экономике территорий. Конкуренция колониальных товаров с материковыми фермерами и страх перед азиатской иммиграцией заставили конгресс принять в 1934 году Закон о независимости Филиппин, дабы сбросить с себя военную и экономическую ответственность за архипелаг перед лицом растущей японской угрозы. Хитроумный лидер Националистической партии Мануэль Кесон, годами использовавший лозунг «Лучше уж адски неэффективное правительство, которым руководят филиппинцы, чем райски эффективное правительство под руководством американцев», в приватной обстановке в панике пытался предотвратить этот разрыв, осознавая полную беззащитность содружества. Генерал Дуглас Макартур, уволившийся из Армии США, чтобы стать фельдмаршалом филиппинских сил, тщетно пытался выбить у Вашингтона патроны и винтовки для местных призывников, однако военное министерство, руководствовавшееся секретным «Оранжевым планом», изначально предполагало сдать Филиппины японцам в случае войны, сосредоточив оборону на Гавайях. Накануне трагедии 1941 года американские заморские владения пребывали в состоянии полного хаоса: на Аляске не было дорог, связывающих её с материком, а на Гавайях нарастали расово окрашенные забастовки.
Вторая мировая война повлекла за собой колоссальную милитаризацию имперских окраин, обернувшуюся масштабным попранием гражданских прав. На Гавайях на три года ввели режим жесткого военного положения под началом Военного губернатора, военно-полицейские суды которого штамповали обвинительные приговоры без присяжных и адвокатов, карая местных жителей за комендантский час или неявку на работу. На Аляске, где военные инженеры и афроамериканские строительные батальоны в условиях экстремальных холодов спешно прокладывали Аляскинское шоссе, была введена драконовская цензура, а все коренное алеутское население было насильственно интернировано в squalid заброшенные лагеря сезонных рабочих, где от антисанитарии и холода погиб каждый десятый. На Филиппинах бездействие Макартура в первые часы после Пёрл-Харбора привело к полному уничтожению его воздушного флота прямо на взлетно-посадочных полосах. Осада полуострова Батаан, где голодающие «филамериканские» войска, страдая от дизентерии, малярии и бери-бери, отчаянно распевали куплеты о том, что Дядя Сэм их позабыл, завершилась позорной капитуляцией и трагедией Марша смерти. Рузвельт и Черчилль, следовавшие стратегии «главный враг — Германия», сознательно пожертвовали колонией, что побудило бежавшего на Коррехидор Кесона с яростью воскликнуть: «Типично американское поведение — ужасно переживать за судьбу дальнего родственника, пока дочку насилуют в задней комнате». Кровавое «освобождение» Филиппин в 1944–1945 годах обернулось страшными зверствами отступающих японских матросов Сандзи Ивабути и разрушительными артобстрелами 37-й американской дивизии Роберта Бейтлера, руководствовавшегося принципом «Для меня немыслима потеря даже одного американца ради спасения какого-то здания». Историческое ядро Манилы, включая шедевр Арельяно — здание Законодательного собрания, было превращено в дымящуюся груду обломков, а общее число жертв среди филиппинцев, по данным Кена де Бевуаза, превысило один миллион человек, сделав эту битву самым разрушительным событием на американской земле.
Послевоенный период ознаменовался кардинальной трансформацией имперской структуры: на смену традиционной колонизации пришла глобализация, опирающаяся на логистику и технологическое превосходство. Развитие химической промышленности, наладившей массовый выпуск синтетического каучука и пластмасс из нефти, навсегда избавило США от ресурсной зависимости от тропических плантаций Юго-Восточной Азии. Военные триумфы Берлинского воздушного моста, осуществленного под руководством генерала Уильяма Таннера, наглядно доказали, что авиация и шифрованная радиосвязь позволяют контролировать пространство без аннексии обширных территорий. Мятеж двадцати тысяч американских солдат в Маниле в 1946 году, требовавших немедленного возвращения домой и отказывавшихся подавлять крестьянские партизанские восстания Хукбалахапа Луиса Тарука, вынудил Трумэна поспешно предоставить Филиппинам официальную независимость. Чтобы нейтрализовать советскую антиколониальную критику в ООН, Гавайи и Аляска в 1959 году были официально приняты в состав Союза в качестве сорок девятого и пятидесятого штатов, что ознаменовало окончательный крах расистского сопротивления Стром Тёрмонда против допущения небелого населения к управлению государством. В Пуэрто-Рико губернатор Луис Муньос Марин провозгласил статус «содружества», превратив остров в корпоративный налоговый рай для американских фирм, однако эта экономическая модернизация сопровождалась циничными испытаниями противозачаточных таблеток Грегори Пинкуса на местных женщинах и агрессивной кампанией принудительной стерилизации, охватившей к 1965 году более трети пуэрто-риканских матерей. Яростный протест националистов вылился в вооруженное восстание 1950 года, покушение на Трумэна в Блэр-хаусе и расстрел конгрессменов Лолитой Леброн в 1954 году, что привело к новому аресту Альбису Кампоса, окончившего свои дни в тюремной камере под бред о смертоносном излучении и «черных эманациях».
Современная пуантилистическая империя США складывается из сети примерно восьмисот заморских военных баз — автономных «американских городков», разбросанных по сорока двум странам мира. Опыт размещения баз наглядно демонстрирует феномен социокультурного и политического «отката» (blowback). Ливерпульская сцена 1950-х годов, породившая The Beatles, сформировалась благодаря пластинкам с американской авиабазы Бертонвуд, а японское «экономическое чудо» компаний Sony и Toyota было вскормлено многомиллионными заказами Пентагона в годы Корейской и Вьетнамской войн. Однако размещение баз на священной земле Саудовской Аравии в Дахране вызвало яростный религиозный протест Усамы бен Ладена, чья строительная фирма «Аль-Каида» («База») обратила против США методы точечной высокотехнологичной войны, кульминацией которой стала трагедия 11 сентября 2001 года. Новейшая «революция в военном деле» с использованием беспилотных дронов и спутниковых систем GPS позволила администрации Джорджа Буша-младшего и министру обороны Дональду Рамсфелду осуществлять бесконтактное насилие по всему миру, полностью игнорируя нормы международного права в правовых черных дырах заморской периферии. База Гуантанамо на Кубе, удерживаемая вопреки протестам Фиделя Кастро, стала идеальным внеконституционным пространством для бессрочного содержания подопытных узников в секретных тюрьмах, что подтверждает горький афоризм Альбису Кампоса: «Янки интересуются клеткой, а не птичками».
Книга Дэниела Иммервара представляет несомненную ценность для церковных историков, пастырей и христианских интеллектуалов, ищущих глубоких ответов на вызовы современности. Главное богословское достоинство этого труда заключается в масштабном, панорамном обличении греха системного угнетения и манипулирования человеком, который неизменно воспроизводится имперскими структурами под прикрытием благих намерений. Христианский аналитик увидит в главах книги глубокое исследование человеческой гордыни, пытающейся выстроить секулярную башню Вавилона при помощи глобальной стандартизации, навязывания английского языка как универсального вируса коммуникации и создания «Контакта Синтетика». Конструктивная критика этого труда с богословской точки зрения должна указать на излишне позитивистский, материалистический характер аргументации автора: фокусируясь на каучуке, винтовой резьбе и пластиках, Иммервар подчас упускает духовное измерение исторических процессов, сводя метафизические борения человеческого духа к сугубо технологическим решениям. Кроме того, автор недостаточно глубоко анализирует внутреннее сопротивление христианских общин в самих колониях, сводя партизанскую и политическую борьбу к секулярному национализму и упуская из виду экклезиологический фактор. Тем не менее этот монолитный академический текст служит суровым пророческим напоминанием о том, что любая земная власть, отрекающаяся от евангельских идеалов ради геополитического доминирования, обречена на внутреннее разложение и столкновение с неотвратимым судом истории.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!